Часть первая

Щен


Женщина медленно и бесцельно брела сквозь осень по городу.
Узкими улочками, тесными дворами, заброшенным парком.
По тротуарам, покрытым лужами… полустёртым «зебрам» переходов… набухшим водой песчаным садовым дорожкам…
Шуршали колёса проезжающих мимо машин. Гремела собачья цепь в промокшей будке. Тренькал звонком укутанный в полиэтилен велосипедист.
Это тоскливое скольжение Женщины сквозь неясные блики и звуки, сопровождал скучный, как метроном, стук её каблуков.

Ни промозглый дождь, ни порывы пронизывающего насквозь ветра, бьющего по ногам мокрыми и скользким опавшими листьями, - ничто не вызывало на её лице какого-либо выражения. Все в ней отупело, замкнулось.
Она не была ни жительницей этого города, ни его гостьей. Никто её здесь не знал, и она никого не знала. Утренний поезд привёз её сюда, а ночной, может статься, – увезёт.
Уже несколько лет что-то гнало эту Женщину по стране из одного населённого пункта в другой. В каждом из них она устраивалась на работу, но вскоре увольнялась и опять уезжала неведомо куда.
И никто из её часто сменявшихся сослуживцев и неблизких знакомых не имел ни малейшего понятия не только о её прошлом, но и о настоящем.
А в своё будущее она и сама смотрела с тем выражением, с каким обычно разглядывают старые обои…
Бесцельное изнурительное кружение Женщины по городу неожиданно прервалось. Её взгляд, скользивший по грязно-жёлтым листьям, споткнулся о чьи-то ноги в растоптанных ботинках и чуть не до колена мокрых брюках.
Подняв глаза, в которых бодрости и веселья было не больше, чем в этой погоде, Женщина увидела, что находится около старинного особняка.
Еле удерживая над головой сломанный и потому постоянно выворачиваемый ветром наизнанку зонтик, небритый человек недовольно переспросил Женщину:
– Ну, чё ты вылупилась? Берёшь?..
Красивое сине-белое здание оказалось местным городским театром.
Женщина кивнула мокрому человеку, расплатилась за билет и направилась к входу.
По обе стороны от двери ярко светились два внушительных деревянных короба под стеклом. В левом располагался репертуар театра на полмесяца, а в правом - большая афиша, на которой крупно чёрнело название спектакля:
"Щен"
Шрифтом поменьше обозначался жанр:
"Макеты с выставки времён Застоя и Запоя"
И всё перечёркивала красная диагональ:
"Премьера!"

До начала спектакля оставалось, по-видимому, совсем немного времени, так как гардероб был уже забит пальто, плащами, зонтиками…
– Скорей, скорей, гражданочка! Опаздываете, – пожурил Женщину сухой старик-гардеробщик.
Она поднялась по мраморной лестнице во второй этаж. Зрительское фойе, уже опустевшее, было очень красивым: тёмный паркет, лепнина, изразцовые печки в углах маленьких зальчиков, резные кресла и банкетки. Мягким тёплым светом лучились люстры. Но вот и они погасли, а Женщину снова поторопили капельдинеры:
– Заходим, женщина, заходим …

В зрительном зале уже стихал гул публики и вот-вот должен был начаться спектакль.
Держа в руках билет и сумочку, Женщина пробралась к единственному свободному месту в центре партера.
В это время тяжёлый, расшитый золотом занавес уже распахивался, скользя бахромой по авансцене, но свет в зале пока ешё не убирали.
Около своего места Женщина повернулась, чтобы сесть в кресло но, глянув мельком на сцену, вдруг замерла. Рука её взлетела к виску, голова резко дёрнулась, сумка с шумом упала на пол между рядами. Нелепой фигурой с побелевшим лицом она застыла посреди зала…

Из кресла, стоящего на авансцене у правого портала, поднялся Мужчина в чёрном костюме и, показав на декорации, спросил Женщину:
– Это ваша комната?
Голова Женщины вновь дернулась, похоже, что она кивнула…
И вдруг глухой, нечленораздельный возглас, почти вой, вырвался из её горла. Она съёжилась, поспешно нагнулась, подхватила упавшую сумку и стала выбираться из переплетения зрительских ног, взглядов, ухмылок и шепотков:

– Артистка… подставная…
– Не узнали что ли – Мамандальская!..
– Да, прямо! Это новенькая, к ихнему художнику приехала, вроде, как жена.
– Я вам говорю – Мамандальская это, только в гриме.
– Правильно. А новая у них – жена режиссёра, тоже нового.
– Старый-то совсем спился.
– И этот сопьётся. Со временем.
– Ну, чего вы сразу? Может, и пронесёт. Говорят, он современный, андердауном увлекается…

Вот, наконец, и спасительный для Женщины проход между рядами, но в спину ей вновь прозвучал со сцены низкий голос Мужчины, мягко, но настойчиво.
– Остановитесь. Прошу вас.
Она замерла в проходе между рядами, уткнувшись взглядом в узор ковровой дорожки.
– Очень прошу вас… поднимитесь на сцену.
Женщина подняла голову и, щурясь, оглядела притихший зал. Затем повернулась, подошла к рампе и легко поднялась по ступеням на сцену. Чуть помедлив, села в кресло у правого портала.
Зал и сцена резко погрузились в темноту.
И – в историю Женщины…

1

Тот же Мужской голос, только уже записанный на плёнку, как голос «от автора», произнёс в темноте:
– Женщина медленно и бесцельно брела сквозь осень по Городу...
И далее всё то, что вы уже прочли в самом начале.
И пока в зрительном зале звучало это осеннее описание, на сцене медленно набирался свет. Там было ещё очень раннее утро, поэтому рассмотреть подробно комнату Женщины пока не получалось – одни сумеречные очертания…

Загремел телефон. Не в самой комнате, а в коридоре, рядом с дверью. В паузе между звонками где-то вдалеке щёлкнул английский замок и оттуда же донёсся скрип открываемой двери. Шарканье домашних тапок приблизилось к телефону. Трубка снялась с рычага. После сипло-хриплого «Алё…» раздался оглушительный стук в дверь комнаты.
Тапки поволоклись в обратном направлении.
Скрипнула дверь.
Щелкнул замок.
Тишина.

На сцене посветлело.
Узкая комната втиснулась между давно не крашеной дверью и рассохшимся окном. Они смотрели друг на друга издалека уже много лет.
Рядом с дверью в углу стоял двустворчатый платяной шкаф с чемоданом наверху. К стенке шкафа примкнула изголовьем лежанка с одной спинкой. А в ногах её примостился невысокий пуф у столика с небольшим трельяжем и многократно повторенным в зеркалах обилием косметики.
По другую сторону от двери висела на вешалке верхняя одежда. А дальше вдоль стены за квадратным обеденным столом пристроилась в углу тумбочка с допотопным телевизором.
Перед кроватью - коврик, над кроватью – репродуктор, в самой кровати – Женщина.
Вот и всё, что было в этой продолговатой комнате.

Откинув с лица одеяло, Женщина некоторое время после ужасного грохота в дверь лежала на спине, не двигаясь, и с закрытыми глазами. Будто пыталась восстановить в комнате тишину. Мягко сев, она вслепую нашарила ногами тапки, и тихо вышла из комнаты к телефону.
Будильник на полу у кровати зазвенел самой отвратительной из всех возможных трелей.
Женщина тут же вернулась в комнату, держа в руках аппарат и трубку. Споткнулась о коврик, потеряла тапок, ударила босой ногой по кнопке будильника и с размаху плюхнулась на кровать.
– Алё? Кто? А-а, это ты. Который час? Спасибо, Тонюшка. Угу. Всё, проснулась. А вы, что, еще не ложились? Да нет, я спрашиваю, совсем не спали? Сумасшедшие. Я? Нет, я одна. Тоня, ты же знаешь. Почему – вру? Феликс? Проводил, конечно. Он поймал машину, довёз меня. Сразу домой поехал, не выходя. Сказал – домой. Откуда я знаю, почему. Он? Да, прилично. Нет, меня просто в машине укачало. Подожди, форточку закрою…
Женщина подошла к окну и протянула руку к форточке, но в этот момент репродуктор, включённый на полную мощность, извергнул из себя жестяной звук первого аккорда гимна. Женщина отреагировала не сразу. Некоторое время она пристально глядела на радио, а потом вернулась к кровати и повернула ручку громкости так, как будто задушила кого. И забралась под одеяло.
– Алё… Всё в порядке, это меня страна будила… Нет, передумала – душно будет. Не замёрзну, я прикрылась. Ну что ты, нет, уже не усну. Кофту? Ладно, сегодня надену – покажу, увидишь. Ночью довязала, когда приехала. Да быстро как-то, даже не заметила… Нет, Тонюшка, я помню, возьму… Да вон он, твой зонтик, на шкафу висит. Вечером? Придумаем что-нибудь, там видно будет. Ну, пока, Тонюш. Да. Всё, пока…

Женщина пружинисто поднялась, оставив телефон на кровати. Машинально достала из шкафа пёстренький халат. Постояла, вслушиваясь в тишину, и, на ходу всовывая руки в рукава, вышла из комнаты.
Но не тут-то было.
– Доброе утро, товарищи!
Это там, в пыльных недрах, в замысловатых сплетениях древних проводков бабушкиного радио что-то перемкнуло, и со стены комнаты городское радиовещание снова децибельно поприветствовало своих горожан:
– Сегодня вторник, двадцать девятое октября. Местное время – шесть часов утра. В эфире – последние известия…
Женщина вернулась в комнату уже с зубной щёткой во рту. Потянув за шнур, она выдернула штепсель репродуктора из розетки, но потом, постояв и повертев его в руках, снова воткнула обратно, предварительно убавив громкость.
Но теперь пришла очередь следующего телефонного звонка. Она сняла трубку.
– Фффа-ф! Шша-ш! – вынула щётку изо рта. – Сейчас, подожди!
Уронила трубку на кровать, вышла.
– На полях области… – мягко продолжило радио.
Женщина возвратилась к ожидавшей её трубке:
– Привет, Гера, ты что, в ночь работаешь?.. Чувствую себя хорошо, а что случилось, Гера?.. Что? Какой паренёк?.. Гера, перестань, на кой черт он мне нужен?.. Вот, видишь, он и тебе не нужен, так в чем дело?.. Ну, если земляк, тогда конечно, только ведь он не мой земляк. Насколько мне известно, мы с тобой из разных волостей… Сколько?! Недельку… Так. Герочка, в моей комнате кроме меня никто не ночует, и ты об этом знаешь, кажется, лучше всех… Что тебе делать? Отвези его к себе… Правильно, у Лары последние дни голова болит, а у меня такого места, чтоб болеть, нет!.. – Женщине вдруг надоело спорить, и она неожиданно согласилась. – Ладно, вези. Завтра утром я его вышвырну… Не “там посмотрим”, а я сказала – вышвырну… Не зли меня. Все, не мешай мне, – и она сначала быстро нажала пальцем на кнопку, а уж потом положила трубку.
– Шесть часов десять минут, местное время. Утренний концерт. В программе – музыка к кинофильмам…
Женщина чуть прибавила звук и вышла из комнаты, взяв со стола поднос с принадлежностями для варки кофе. И тут же вернулась обратно. Швырнув на стол пустую коробку спичек, она достала из-за шкафа электроплитку. Приладила её на деревянную скамеечку и включила… Поставила вариться кофе… Взглянув на часы, набрала номер:
– Доброе утро. Простите, Валерия Викторовича можно?.. Ой, извините, пожалуй… – она поспешно положила трубку, – ста…

– Утренний концерт окончен, – вскоре «обрадовал» её репродуктор.
– Еще нет, – Женщина продолжала сопротивляться.
Снова выдернув шнур радио, она включила теперь телевизор. А пока тот нагревался, стояла, задумавшись, у окна. Когда из телевизора донеслось шипенье, она переключила канал и из ящика ешё один приятный голос возвестил:
– На “Маяке” – музыка к кинофильмам.
– Вот так… – отметила Женщина с победной интонацией.
Кофе подошёл. Заварив внушительную чашку, она стала пить его медленно, неторопливо, под музыку. Потом перешла с блюдцем к туалетному столику, включила лампу на трельяже и начала краситься…


2

Со стороны улицы донёсся скрип тормозов.
– “Земляк”… Вот паразит…
Женщина вздохнула и собралась идти открывать входную дверь, но, услышав, что её открыли ключом, опустилась на пуф обратно. В комнату постучали. Она не ответила. Дверь чуть приоткрылась, и Герка вошёл как-то боком, плечом вперёд.
– Чем ты открыл?
– Я?.. – вопрос застигнул его врасплох.
– Да, ты.
– Кстати, на-ка, возьми, – тут же быстро нашёлся Герка и разжал руку: ключи соскользнули на стол. – Вчера какого-то кретина с яйцами вез на рынок. Всю машину разукрасил, когда я тормознул. Потом сиденье полдня чистил и вот: нашёл твои ключи за задним сиденьем. Помнишь, ты все стонала, когда у тебя сумку украли, что пришлось новые ключи заказывать? Оказывается, никто их и не крал, они у тебя просто вывалились
– Я всегда сижу рядом с тобой, а не на заднем сиденье, – заметила она, уличая его во лжи и продолжая краситься. – Ладно, брось на стол.
– Уже бросил, – стоя у дверей, ответил Герка
Вдруг Женщина с резким стуком поставила помаду на столик.
– Гера, подойди ко мне… поцелуй, – каким-то неожиданно жалостным тоном попросила она.
– Ты же знаешь, у меня от помады изжога, – начал было юморить Герка, но Женщина прервала его.
– Не шути, Гера. Подойди скорее. Что-то плохо мне сегодня очень… внутри что-то ноет… и трясёт. Всё утро боюсь чего-то…
Когда Герка приблизился, Женщина, целуя, повлекла его к кровати.
– Ты же сказала: “В моей комнате, кроме меня…”
– Тш-ш-ш… Я потом уйду на работу, а ты останешься. Отдохнёшь от своих, выспишься. Ты же после заснёшь сразу… А я тихонько уйду на работу.
Герка мягко освободился от её рук…
– Действительно, всю ночь мотался. Спать хочу страшно.
Некоторое время они сидели на кровати молча…
– Ну, в чём дело? – выдавила из себя Женщина.
– Я взял вызов, – ответил Герка, не поднимая глаз от пола. – На сейчас. Тут, рядом. Да и… Парня-то я привёз… Там, в машине сидит…
Женщина опустила спину на подушку и воздухом посвистела в потолок. Потом перевела взгляд на Герку и легко спросила:
– Сколько ему?
– Лет двадцать.
– Не боишься?
– Нет, – Герка, крякнув, поднялся с кровати и резко поменял тему. – Ты чего-то неважно выглядишь, не приболела?
– Думаешь, не клюнет на мои мешки?
– Ты не клюнешь. Щенок ещё, слабенький, и на вид, да и так....
– Ты нахал, Гера. Слабенький… Иногда, бывает, и «слабенького» хочется. Особенно когда «крепенького» не дают, – коротко хохотнула Женщина. – Нет, я определённо попрошу сейчас этого твоего слабенького щенка подменить усталого, измученного таксиста.
– Я вот давно хотел спросить, – опять сменил тему Герка, – на кой ляд ты каждый день вскакиваешь в такую рань? Не спится?
– Встаю специально за два часа до выхода на работу. Все сделаю, потом сижу и полчаса спокойно пью кофе. Прихожу в результате в приличное состояние.
– Выходит, я тебе помешал?
– Что-то входит и выходит, а в трюме моем, - она опять рассмеялась и протянула: - темно-о…
– Где у тебя темно? – не понял Герка.
– В глазах… Это песня такая есть, Гера… Вернее, – была, но я в ней почему-то слова переврала, – закончив краситься, она стала убирать кровать. – Там дальше ещё говорится о том, что с утра до утра ежедневно надзиратели глаз не смыкают. И – темно.
– Ты что-то бредишь, – Герка подошёл к окну.
– Бредишь ли, грезишь ли – разница где? Всё равно, главное – ждешь.
– Мне тоже прикажете ожидать? – Герка отколупнул ногтем пластинку засохшей оконной краски.
– Что ты! Ждать – это искусство, как говорил мой второй муж. Он умел, даже любил это дело – ждать. “Но искусство жертв требует, так что тебе это недоступно”, – это он про меня так.
– А ты про меня? – серая пластинка от Геркиного щелчка вылетела в форточку, но не упала сразу вниз, а как-то по косой спланировала на козырёк подъезда напротив.
– Перестань сорить во дворе, вчера только субботник был.
– Вчера был воскресник. А чего в этом вашем колодце убирать-то?
– Не видишь – окно в пыли всё, двор подметали. Всем домом. Дружно и очень тщательно.
– Вчера, вроде, дождь был…
– Гера, отстань, а? Я просто попросила ничего не выбрасывать из окна, а то меня соседи вообще сожрут.
– Тебя со…
– Может, о чём-нибудь другом побеседуем в шесть сорок утра?..
Герка только сейчас отвернулся от окна и опустился прямо на пол, упершись спиной в батарею. Достал сигарету и понюхал её.
– Ты сказала “второй”. Ты что, была замужем?
– Второй, значит, второй. Тебе знать не обязательно. Извини, случайно вырвалось. Не переживай. Сигарету убери.
Герка вздохнул и засунул пачку обратно в нагрудный карман.
– Ну, так как с этим парнем?
Женщина закончила с кроватью, вынула из шкафа пакет с новой мужской рубашкой и, бросив его Герке через дверцу, стала за ней одеваться.
– С праздником!
Герка поймал пакет и удивлённо спросил:
– С каким?
– Ровно семь лет назад, точно в такой же прохладный октябрьский день, правда, вечером, ты, предварительно хорошо меня накачав, отвёз к себе. А Лара твоя тогда находилась в роддоме. Или ты такие даты не отмечаешь?..
Герка, пристыжено поджав губы, безмолвствовал. Выждав слегка мстительную паузу, она с иронией продолжила:
– А у меня, господин измученный таксист, последнее время, знаете ли, появилась какая-то новая страсть: точно помнить что, где, когда, с кем, в какой обстановке и при каких обстоятельствах! Иногда просто страдаю от постоянного сложения-вычитания в голове!
– Прости, – наконец пробормотал Герка, прокашливая горло, – нет, правда, вчера еще, с вечера, помнил.
Голос из-за дверцы шкафа зазвучал чуть суше:
– Привёз, так приведи. Неудобно, мальчик аж четверо суток, говоришь, не спал!..
Женщина появилась в брюках и вязаной кофте. Удивительно хороша, азартна, но зла.
– Иди, иди с богом, Гера… Отдохни.
Герка, прихватив пакет с рубашкой, поднялся с пола и направился к двери. Около Женщины остановился и наклонился её поцеловать:
– Вечером позвоню.
Она, поведя плечом, отстранилась
– Упадешь ещё. Иди… – и вдруг широко улыбнулась. – Поди прочь, окаянный человек…
Герка вышёл. Вскоре со стороны улицы послышался шум отъехавшей машины. Женщина перестала улыбаться и подошла к окну. Вглядываясь в еле видимое отражение своего лица на стекле, тихо проговорила:
– Все-таки трясёт…
Взяла со стола поднос и унесла из комнаты…


3

В дверях комнаты возник Юноша. Лет двадцати. Светлые, соломенные волосы. Голубые глаза. Оглядевшись, он остался стоять у вешалки.
Вернулась Женщина и, никак не прореагировав на гостя, раздражённо поставила невымытую посуду на стол. Бесцеремонно отодвинула рукой Юношу, взяла с вешалки кожаное пальто. Раздался телефонный звонок. На ходу, одеваясь, Женщина сняла трубку:
– Выхожу! А он что у тебя остался? Спит? Так разбуди и скажи, что в следующий раз, когда ему взбредёт в голову меня кому-нибудь подложить, пусть потом не напивается с клиентом до бессознательного состояния… Спасибо Феликсу – не бросил, хоть домой довёз… Ладно, ты тоже! Помолчи! Да, взбесилась!
Оборвав разговор, Женщина присела к туалетному столику и опять внимательно посмотрела в зеркало. Неожиданно подмигнула себе, и стала быстро собираться: надела часы, браслет, кольца; сбросила в кожаную сумку косметику. Проверила кошелёк, достала с обратной стороны двери ключи. Набрала номер.
– Простите, а Валерий Ефимович уже проснулся? Еще нет… Извините… Вечером? Хорошо, спасибо.
Взяла со стола ключи, оставленные Геркой, подбросила на ладони.
– Давай, парень! Твоя теперь очередь!
Положила ключи на стол. Ушла.

С улицы донёсся стук её каблуков. Юноша подошёл к окну, посмотрел вниз…
Во двор снова въехала машина, и почти тут же в комнате появился взъерошенный Герка. В руке еще одни ключи.
– В общем так, пацан… Тут у меня… Короче, надо потолковать с человечком. Там у неё трагедия какая-то. Из дома, что ли, выгнали или сама сбежала, пока не понял. Ты вот что… Тут за углом скверик, часок погуляешь, лады?
Юноша пожал плечами.
– Хорошо, – и двинулся к двери.
– Подожди. Человечек у меня в машине, скажи ей, чтобы поднялась сюда. Квартиру скажи.
– Хорошо.
– Входную дверь только не захлопни…
–Хорошо.
Юноша открыл дверь.
– Стой. Только ты так… поинтеллигентнее с человечком… Ну, чего уставился? А, блин, ладно… Ты тогда это, поднимаешься этажом выше, подождешь, пока мы сюда войдем, понял?
Юноша, положил ключи со стола в карман и вышел вслед за таксистом. Во дворе хлопнула дверца машины.


4

– Захо-одь!
Герка широким жестом впустил в комнату высокую молодую девушку. Очень молодую, очень высокую, и не по годам крепко сбитую.
– Давай, давай, не стесняйся! Во-от. В этой комнатухе ты и будешь с сегодняшнего дня проживать. Месяц, два, три - сколько хошь! И ни про что не спрашивай, ни про что не выясняй. Как я сказал, так и будя! Вещицы твои перевезём поближе к вечеру и все наши расстройства и грустности улетучатся! Тут у нас один паренёк живёт, то бишь, жил, мой земляк, но мы ему скажем: так и так, милдруг-минхерц, пожил-понаслаждался, пора и совесть знать. Дай другим тепереча райской жизни вкусить!.. Так что, мадмазэл? Кофей, коньяк, компот, а то - сигареты? Чё изволите, а?
Девушка молча наблюдала за этой кобелиной суетой.

– Та-ак. Значит, ничего? Не желаете? Так нормально! А может, - уют? Необходим уют? Так создадим и уют! Уют мы сварганим по высочайшему пилотированию! Эт-то чё такое? – Герка находит на телевизоре какой-то бланк. – Ой, телеграмма! Мусор - убрррать! – и он рвёт бланк на несколько частей; подходит к столику с трельяжем. – Эт-то чёй-то? У-у, сколько парфюмерного магазина наворочено! Интересна, интересна! На кой же леший молодому завлекательному парубку столько женской ваксы? А мож-быть он… Нет, про ето вам, мамзэл, ещё рановато… Так, а это чё? Ха–лат. Чей? Женский! Так и есть, завёл кого–то! Ах, паршивец! Хотя, чё ж? Молодой, сильный, здоровый парубок и такая же молодая, красивая, розовощекая девушка. Как, верно, а?
Девушка по-прежнему никак не реагировала на эту возбуждённую прыть.

– Значит, никак. Нормально. Присаживайся, чувствуй себя, как говорится, и все! Никаких проблемностев и сложностев не имеем. Пока, а?..
Загадочное молчание великовозрастной отроковицы показалось Герке уже подозрительным, и его азартный натиск обольстителя чуток ослаб, а таксистский лоск заметно потускнел…
–Значит, никаких. Нормалёк… – уже автоматически завершил он свой неудавшийся «подъезд». И уже собрался, было, объявить план «Б», как немой наконец заговорил:
– Сколько? – окающим баском спросила дивчина с Волги.
– Сколько мне лет? – тут же встрепенулся Герка и стал острить: – “Столько же, сколько и зим!” А? Старушка знала в этом толк! Сколько? Да буквально один поцелуй и вырубаем счетчик!
– Один… – задумались румяные щёки при тугой тёмной косе.
– Два – и на все вечные времена забываем о любых расценках! – не на шутку заводилась мужская похоть.
– Два… – продолжала что–то вычислять эта высоченная парная свежесть.
– А три – падаем на мягкую леопардовую шкуру, – подпустил поэтичности в похабщину крупный ловелас из предместья, – и в ладье любви взвиваемся в пену облаков, превращая обыкновенный таксомотор в сверхзвуковую птицу!
– Раз–два–три…
– Раз–два–три!
– Раз?
– Два!
Мозолистая длань наотмашь хлястнула по распалённой морде таксиста:
– Три!!!
– Так, так. Так. Так-так-так… Утрёмся. И посмотрим более внимательно, чуть более внимательно…
И вдруг в тупом кобелином мозгу дрянного потасканного мужичонки что-то щёлкнуло. В самой глубине его блеклых зрачков полыхнуло какое-то забытое им пламя. И бывшая надежда всего литобъединения «Рваный парус» при районной многотиражке – юный поэт Герман Гвоздёв – с волнующей хрипотцой в голосе выдал страстный стих:

… в эти бешеные зрачки
Разъяренной львицы молодой…
Вглядимся, всё же вглядимся…
И восхитимся
Ликом, пылающим гневом дикой богини!
Вздрогнем и испуганно отшатнёмся,
Встретив трепет губ пересохших
И жемчуг сверкающих белых слепящих зубов!
Глубоко-глубоко, так, чтобы легкие разорвались,
Втянем воздух в себя
И в дрожащие, нервные ноздри ворвётся
Этот пьяный, бродящий и душный
Запах сильного, мощного тела…
Тела юной и гневной пантеры,
Натянувшегося, как струна!..

– Да–а. Здорово…
Произвело, задел стих Девушку. И Герка спросил её тихо и почти робко:
– Значит, – да?
Она была искренна и проста:
– Попробуй, но боюсь, ничего не выйдет. В прошлом годе один попробовал, остался без…
И ещё она умела прелестно смущаться своим, ставшим вмиг пунцовым, крестьянским лицом.
– Без чего?
– Без чаю. Я в буфете «Мечта» работала. При комсомольской стройке.
– Ну, это не велика потеря.
–Да нет, мужики любят иногда чайком побаловаться.

И вдруг Герка скис. Причём неожиданно, резко, сразу – обмяк как-то некрасиво и даже неприятно.
– Прости, – блекло произнёс он и судорожно перехватил лёгкими воздух.
– Бывает, – мягко откликнулись ему низкие грудные звуки.
– Старею. Нам, седовласым, с морщинами под глазами, с трясущимися руками… – начал он было, но сам же осёкся от своей пошлости.
Девушка вгляделась в Геркину шевелюру:
– Правда, – седой.
– Первое время – пижоним, потом – красим, потом – плюем…
– Чья комната? Бабы твоей?
– Жены. Бывшей.
Девушка протянула согнутый палец.
– Разогни.
– Чего?
– Ну, кончай врать.
– С какой стати? Хотя, верно, – вру. Эта комната одной моей старой знакомой.
– Полюбовницы, что ль?
– Как? Хм, полюбовницы… Да, что–то вроде этого.
– А жена?
– Жена есть, дети тоже есть. Всё есть. Всё.
– Чего нет?
– Скажу “тебя” – обидишься. Не поймёшь… Правда, Ларка в самом деле молодая чем-то на тебя смахивала…
– Почему разлюбил?
– С чего ты взяла?.. Хотя, верно. Она, когда первый раз меня застукала, ничего не сказала. И вдруг, через неделю, утром выезжаю из парка, смотрю – стоит на другой стороне улицы. Не понял ничего, подъехал, выхожу, спрашиваю: ”Случилось, чё? Дома?” А она в сумке своей роется, ищет что–то. Я у неё ещё раз спрашиваю – она и ухом не ведет, все копошится… Наконец, достаёт из своего баульчика сапожок… Маленький женский полусапожек… Старый–старый, ему лет десять-пятнадцать было уже… Как хряснет меня… по морде… Как ты сейчас… Хм… Да. Повернулась и пошла. Пересменка – кругом мужики. Ржут, сигналят. У меня помутилось всё, аж почернело. И глаз заплыл сразу. Упал в машину и – газу. Задавить хотел… Феля помешал, – он тогда у нас ещё работал, – чуть раньше меня выехал, да что-то задержался. Все видел. Рванул, да поперёк рыла мне, то есть, машине моей и врезал. Обе наши телеги чуть не всмятку. Мы с ним тогда и подружились.
– А жена?
– Не обернулась. Тогда на меня дом упади – не шевельнулась бы. Такая.
– Почему сапогом?
– А я в свое время этот её сапог целовал да слезами поливал.
– Ушла она от тебя?
– Нет, живём.
– Она ж тебя не любит.
– Много ты знаешь. Ты ещё сопля… любит – не любит.
– Не лайся, я ещё тебе – никто.
– Поцеловала бы ты меня?
– Ты же не сапог.
– Я, может быть, еще хуже, но это не твоего ума дело.
– Верно. Ты хуже, чем сапог, ты – портянка. Я таких на нашей стройке видела. А поцеловать тебя – извини: еще чего доброго задохнешься, если тебе клапан перекрыть. Слабенький ты. И не лезь лучше, паскудник…

И опять все те немалые усилия незабвенной Елизаветы Фердинандовны, основателя и бессменного руководителя литобъединения «Рваный парус», которые она прилагала к молодому дарованию, пропали в туне. Та неистребимая уже скотина, давно и безнаказанно проживавшая в телесной оболочке товарища Гвоздёва, одержала над его гуманитарным воспитанием сокрушительную победу: костистый кулак бывшей поэтической надежды сильно ударил Девушку в лицо.
– Вот так-то лучше, лапушка, – совсем уже другим голосом заговорил жлоб. – Не люблю я, когда меня так называют… Сейчас мы тебя положим в люлечку, разуем-разденем… И сделаем из тебя настоящую полноценную коровушку…
Умело и быстро он справился с платьем и самопошитым женским бельём, освобождая большое горячее тело. Но поверженная девичья плоть вдруг проговорила сквозь зубы:
– 89-38 ВЗД…
– Ах ты, сучка, – удивился насильник, ловко разоблачаясь и сам до кокетливых семейных трусов. – Номер тачки запомнила! Ну, ничего, мы потом что-нибудь придумаем! Мы с тобой еще и подружимся! Я ведь тебе сейчас такие крутые виражи покажу, что ты сама чего доброго задохнешься. И можешь даже не кричать, тут все равно ничегошеньки не слышно.
Девушка крикнула, как плюнула, – яростно, с ненавистью:
– Гад! Гадина ползучая! Убей меня лучше, скот! Убей!..

Она лежала, не двигаясь, чёрные глаза в упор смотрели на Герку. И, едва тот прикоснулся пальцами к её бедру, она извернулась и сильно лягнула его в бок.
Вот теперь Герка озверел. Даже не борьба, а остервенелая драка началась в узкой, тесной комнате. Ужас помогал Девушке, но, владевший кое-какими приёмами, Герка только поначалу растерялся от оказанного ему сопротивления. Уже через мгновение он со смехом выкрутил ей руку за спину, а голову намертво прижал щекой к постели, держа за волосы.
И тут в комнату ворвался Юноша, и прямо от двери бросился на таксиста. Тот одним ударом сбил его с ног и парень, роняя стулья, откатился к окну.
– А ты, щенок, потерпи. Не лезь уперёд батьки. Вот после меня – пожалуйста. А пока полежи, отдохни, сил наберись. Этой телушки надолго хватит… – Герка оглянулся на звук открывавшейся двери. – У-у, кто к нам пожаловал!..


5

В дверях неподвижно стоял высокий Старик. Статен, крепок, лицо в глубоких и многих морщинах, а голова в волнистой седине. Кисти обеих его рук искалечены, но не безобразны.
Герка упёрся кулаками в свои уже тронутые жирком бока:
– Ну, и чего ты губки поджал? Не нравится, что ли? Или тоже хочется, да нечем? Что скажешь? Молчишь? Ишь, глазки…
Глаза Старика смотрели на разгром устало и безразлично, но голос прозвучал, хоть и тихо, но внушительно:
– Одевайся.
– На расстрел поведешь? – хмыкнул Герка.
Старик повторил точно так же:
– Одевайся и уходи.
– Пошел ты… Что ты мне сделаешь, инвалид, своими крючками? А ну, убирайтесь оба, пока я вам кости не переломал.
– Ублюдок! – выкрикнул Юноша, поднимаясь с пола и цепляясь за подоконник.
– Не надо, мальчик, ругаться… – тихо сказал Старик. – Уходи, Гера. Так будет лучше. Ты в чью комнату девку притащил?
– Мразь! – не унимался у окна Юноша.
– Заткнись, щенок, – зло предупредил его Герка.
– Иди, – чуть повысил голос Старик. – Поскорее. А то обед скоро. Надо успеть прибрать до её прихода.
– Да тебе надо успеть пошарить тут! И найти свою очередную порцию подачки! А то наша возлюбленная милостиво оставляет своему рыцарю шкалик только при условии, что всасывание произойдёт в её отсутствие!
Старик посмотрел своим остановившимся взглядом на Герку и сказал брезгливо:
– Пошёл отсюда.

Герка не двигался и не отвечал. Возникла пауза. Наконец, он встал с кровати, и молча начал одеваться. Но, закончив, сел обратно.
Девушка же прикрылась пледом и опустила лицо в скрещённые на груди руки. Герка вынул сигарету, но, покрутив-помяв её пальцами, прикуривать не стал.
– Да-а… – выдохнул он. – Что-то в тебе есть, старик… Как в ней, – покосился на Девушку. – Как в нём, – качнул головой в сторону Юноши. – В вас во всех что-то есть. Нет только во мне чего–то. И уж, наверное, не будет. И ты прав, щенок, я – ублюдок. Но говорить это не тебе… Хотя, из младенческих уст быстрее доходит. Беда только в том, что… – Герка почему-то замолчал.
Девушка то ли всхлипнула, то ли кашлянула.
– А она, старик, не… не девка. Она – девушка. Всё, – он ударил кулаками по коленям. – Разрешите идти, товарищ начальник?
– Ничего. Она меня поймёт и простит. Вставай, милая. Вон там, у шкафа дверку открой и за ней оденься. Мы тут посидим, а ты одевайся и уходи…
Девушка отбросила плед в сторону и, не стесняясь своей наготы, встала с кровати, сгребла одной рукой одежду, ушла за шкаф. Герка тоже двинулся к двери…
– Ты подождешь! – остановил его Старик. – Я тебе еще два слова скажу. Если не передумаю…

Одевшись, Девушка, закрыла шкаф и повернулась к двери, но вдруг быстро подошла к Герке и с размаху врезала ему кулаком в челюсть. Тот, как подкошенный, повалился на колени.
– Ну-ка, ну-ка?! А ещё разок? – изумился Старик.
Вторым коротким левой она вообще припечатала Герку к шкафу.
– Хватит, хватит! – остановил Старик разбушевавшуюся сельскую молодёжь. – Где научилась-то?
– За околицей.
– Ну, иди, – усмехнулся дед, – милая.
– Сейчас… Гера, встань, пожалуйста.
Цепляясь за шкаф, Герка еле поднялся из глубокого нокдауна на ноги.
– А мне ведь тебя жалко стало… Что руку на меня поднял – ерунда, на тебя и ляжет. Мне сегодня ночью посильнее заехали… А вот жалость моя к тебе сгубила б меня.
Она взяла в ладони его голову и поцеловала в губы, сильно, долго.
Герка не выдержал, стал задыхаться, извиваться, наконец, еле оторвал её руки.
– Ты просил сам… – пожала плечами деваха и пошла. У двери задержалась и, пожевав закровившими губами, уничтожила таксиста окончательно:
– Ты действительно сапог. На вкус даже.
– Не надо, не надо, не плюй тут, – остановил её Старик.
Девчонка закрыла глаза, проглотила сладкую от крови слюну, глубоко-глубоко вздохнула и ушла.
Герка качнулся, было, за ней…
– Сиди! – рявкнул с неожиданной силой Старик.
Пока он с помощью Юноши прибирал комнату, Герка осторожно ощупывал свою оглушённую башку.
– Ладно, иди. Она тебе сама всё сказала.
Герка, пошатываясь, удалился.

Старик проводил его глазами, покачал головой, и повернулся к Юноше:
– А ты что? Ты кто?
– Да сам уже не знаю, – Юноша вдруг подломился и осел на стул.
Дед внимательно глянул на парня.
– И никогда не узнаешь, если так говорить будешь. Мне вот шестьдесят девять лет, а на вид – все сто. А уж на самом деле – двести. Каждый год – за четыре, вот и считай–ка. Еще больше выходит. И всё время мне долбили, все двести лет: ты не знаешь, не знаешь, не знаешь, – кто ты! А я помалкивал. Я знал, – Старик достал из-за шкафа «чекушку». – Поделиться?
– Мало. На двоих–то. Может сбегать? – Юноша нехотя приподнялся со стула.
– Погоди.
Старик нажал на его плечо и его искалеченная кисть оказалась прямо перед глазами Юноши…
– Ты как здесь оказался?..
Юноша отвёл глаза.
– Жить негде.
Старик ловко открыл бутылку.
– Её - любишь?
– Кого, водку?
– Водку у нас никто не любит. Но пьют все. Я про хозяйку.
– Я её и не знаю совсем. Мельком видел. Этот привёл утром. Я и его–то не знаю. Говорит – земляки мы. Помогу. Вот – помог, называется.
– К себе я тебя, парень, не возьму, не предлагаю. Кричу я ночами. А Герку забудь лучше.
– Я его убью, наверное.
– Дело твоё. Её только не трогать.
– Хозяйку? Как бы она кого не тронула. Утром чего-то свирепствовала.
– Поживешь – увидишь, – Старик подошёл к окну. – Сегодня утром по дороге встретил одного знакомого. Моих лет старик. Художник. Раму, говорит, для автопортрета никак не найду. А без рамы, говорит, картина – ничто. Так и сказал - ничто. И одет модно. И бакенбарды седые выпустил. Кепка клетчатая. Галстук…
– К чему вы это?
– Не знаю… Вспомнил почему–то, – побарабанив пальцами по подоконнику, Старик закрыл форточку и повернулся к Юноше. – Она женщина удивительная. Этого, как всегда, никто не знает. Я вот только знаю. Она уж и сама про это забыла, и все кругом забыли, я только…

Немного помолчали. Старик почему-то всё медлил с водкой. А парень уже еле сдерживал зевоту.
– Девочка эта… сильная деваха. Такая выдержит.
– Да, похоже, что так… Сколько не спал?
– Много.
– Тогда – пополам и спать, – Старик отвернулся к двери, трудно выпил свою долю из горлышка, отдышался и, не оборачиваясь, протянул бутылку Юноше. – Пей. Так сможешь?
– Смогу, кажется, – Юноша быстро, двумя глотками управился с водкой.
– Ложись, я тебя пледом укрою, – дед достал плед из шкафа. – Спи, больше сюда никто не придёт.
Старик не успел ещё выйти из квартиры, как Юноша мгновенно заснул…

В коридоре щёлкнул английский замок, скрипнули вдалеке дверные петли. В гулкой коридорной тишине прошлёпали тапки и дверь в комнату распахнулась…
На пороге стояла всклокоченная старуха, – маленькая, страшная, с безумными глазами на иссохшем морщинистом лице. На цыпочках она прокралась через всю комнату к окну. Вгляделась.
Юноша от какого-то внутреннего толчка открыл глаза и увидел её чёрный силуэт на фоне окна.
Старуха медленно повернулась к нему лицом. И прыгнула в кровать с воплем:
– Раиска! А-а-а! Мерзавка! Попалась, кошка блудливая! Опять привела!
Парень взвился по стенке шкафа, а старуха шмыгнула обратно в черноту коридора…


6

День был тот же. И комната та же. На кровати так же звенел телефон.
В коридоре открылась входная дверь, и Женщина быстро вошла к себе домой. Не раздеваясь, подняла и снова опустила трубку…
Звонок повторился. И всё, что проделывала Женщина дальше, – переодевалась, делала глоток холодного кофе, входила-выходила и прочая домашняя суета – всё сопровождалось непрестанным трезвоном телефона. Наконец, она свернулась калачиком на кровати, укрылась пледом и взяла трубку:
– Тонюшка, я очень устала. Просто смертельно. Голова кругом. Вы обедайте, только ты закажи на мой телефон такси и разбуди меня за пять минут до того, как они позвонят. Я валюсь спать. У меня есть еще сорок минут. Хоть полчасика, хорошо? Спасибо… Угу…
Она поставила телефон на пол рядом с кроватью и моментально провалилась в сон….
Вернее, – в сны. В тот короткий обеденный перерыв узкая комната была просто набита странными и неожиданными женскими снами…

Вот как это изобразила в тот дождливый день в своём премьерном спектакле «Щен» труппа провинциального городского театра…

Комната Женщины отодвинулась в сторону, и на смену ей выплыл на сцену «огромный» зал с белыми колоннами, стоящими полукругом.
Люстры, паркет, дворцовая мебель…
Сначала все очертания декораций опять же, как и в начале спектакля, были высвечены так, что казались размытыми, неясными… Потом всё встало на свои места (относительно, конечно, как-никак, – сон, всё-таки): и гром музыки, и блеск танцев, и оживленные беседы. Вобщем, был бал.
Но в дальнейшем, особенно в моменты переходов из сцены в сцену, очертания происходившего на сцене вновь утрачивали свою четкость, конкретность, яркость…

Прячась друг от друга за колоннами, весело играли в «догонялки» Женщина и шестнадцатилетний Мальчик. Он настигал её у какой-нибудь из колонн, обхватив руками, поднимал над паркетом и стремительно кружился с ней по залу… Потом замирал, осторожно ставил её ноги на зеркальный пол и широко распахнув руки, отпускал… Женщина снова убегала, прячась от него за белоснежными стволами колонн, а Мальчик вновь настигал и кружил, кружил, кружил!..
Она звонко, заливисто смеялась, и вокруг неё золотистыми искрами рассыпалось по залу то самое, сумасшедшее счастье!..


Позвольте автору втиснуть коротенькую фразочку, которую он в этом месте черкнул на полях: «Актрис, которые умели бы по-настоящему играть на сцене любовь, на самом–то деле в русском театре было не так уж и много. Как сейчас – не знаю, нынче ведь про такую любовь в театрах и не играют уже…»

– Пусти-и-и! Ну, пре-кра-ти-и же-е! – Мальчик-артист заигрался. Он не рассчитал и так крепко обнял Женщину, что у тётеньки артистки что–то где–то довольно громко хрустнуло, и несколько не очень воспитанных зрителей в зале хихикнуло. – Поставь меня! Слышишь, поставь меня на пол! Глупый, чуть не раздавил!..
Но Мальчику были ещё не понятны эти возрастные нюансы, и он самозабвенно импровизировал:
– ”Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет в тяжелых нежных наших лапах”!
– У тебя лапищи, а не лапы! “Привыкли вы…”? – Женщина мягко сняла мальчишеские «лапы» со своей талии, выдохнула «пфу!» и посмотрела на парнишку с нежным укором: – Ну, зачем ты пришел? Зачем ты пришел, погубитель мой?
– Вы сами велели мне прийти…
Дальше она произнесла так, как это писалось в старинных пьесах, – «в сторону»:
– Слова, слова, словечки…
А затем улыбнулась, будто извиняясь:
– Мне такие перегрузки уже не по возрасту.
Малыш бестактно, но зато весело спросил:
– А сколько тебе сейчас?
– Отними 13, прибавь 30, раздели на 8, умножь на 5 и вычти 625.
– 625 – дней?
– Лет, малыш!
Мальчуган смешно растерялся.
– Я запутался… Так далеко я еще не умею считать.
– Но в юности ты же был прекрасным математиком!
Он заважничал, захвастался:
– Представь себе, сейчас я - химик. И тоже, говорят, неплохой.
– Да ты всегда и во всем был неплохой!
Задумавшись, он оглянулся по сторонам.
– Пожалуй… кое в чем уже совсем плохой…
Мальчик продолжал беспокойно озираться. Женщина подсказала:
- Ты хочешь где-нибудь присесть?.
Тут же вспомнив, он вскричал:
- Да! Скамейка!
Женщина, подыгрывая, оглянулась:
– Но я не вижу здесь никакой скамейки.
– Её не только здесь, – печально ответил он, – её и там уже нет.
Женщина вспомнила:
– “Когда-нибудь, через много лет мы случайно встретимся у этой скамейки на площади…” – так я сказала одному мальчику…
– Я был на площади, - Мальчик тихонько взял её за руку и на глазах его показались слёзы. - Её нет на площади. Её нет нигде. Я обшарил весь город. Там было всё, кроме той скамейки. Это уже другой город. Совсем другой…
Женщина взяла его лицо в ладони:
– “…встретимся, и из нашей памяти, как в старом кино, выплывут самые счастливые дни наших встреч. И среди них будут, конечно, и тот прекрасный полдень на замечательной площади, и та наша скамейка. Мы с тобой улыбнемся. Два сгорбленных старичка. Я буду плакать. А ты – молчать…” И что ты мне ответил, малыш?
– Что “из любой дали мы просто возьмём, и приедем сюда вдвоем, потому что мы никогда с тобой не расстанемся! А если и будем плакать, сидя на нашей скамейке, то слезами радости и счастья…” Так я сказал…
– Я тебе не поверила. Но ты сказал красиво. И мне не хотелось огорчать тебя…
– А на больших башенных часах напротив, – Мальчик тоже увлёкся воспоминанием, – было уже без пяти шесть. Тебе нельзя было опаздывать.
– А я опоздала! Я влетела на вахту как сумасшедшая! И потом все время улыбалась! Я еще долго улыбалась… Мне было еще не до той скамейки…
Женщина закрыла глаза и выдохнула:
– Ну… Хорошо.
Воспоминания кончились.
– Ступай, малыш, побегай, поиграй… Я, может быть, тебя еще позову… как-нибудь.
– До свиданья-а-а-а!
Меняющийся на сцене свет растворил фигурку светлого Мальчика в дымке кулис, и голос его затих вдалеке…
– Ну-с… – Женщина оглянулась вокруг себя. – Дальше. Кто там? Эй!
Совсем рядом с ней раздался подростковый басок:
– Тук-тук-тук!
– Ну, хватит стучать мне по голове. Заходите, следующий!
– Следующий опять я! – хохоча, из-за портала снова вбежал на сцену Мальчик
– Ты нескромен, малыш! И слишком настырен.
– Ничего. Мне это зачтётся в твоей памяти.
– Так чего ж тебе, старче?
Изумлению парнишки, кажется, нет предела:
– А Мазурку?!
– Да ты с ума сошел! А сердце? А давление?
Но Мальчик не церемонился:
– Твоё - повысим, моё - понизим. А сердца вообще не имеют права пикнуть в такой момент. Мазурку!!! Под этот танец еще никто не умирал!
– Мы с тобой будем первыми, малыш.
– Это же прекрасно! Наконец–то объявляется возможность хоть в чем-то быть первым! А то мне это казалось уже недосягаемым. Мазурку!
Женщина с явной опаской прошептала:
– Мазурку…
Но кровь уже разгонялась по всему её телу, уже зажгла на её щеках алый жар.
– Эй, вы, там, в оркестре! Заснули?! – Мальчик перегнулся в оркестровую яму и крикнул, срывая голосок, совсем, как Ермолай Алексеич: – Музыка, играй! Мазурка!
На свой дирижёрский облучок тут же взлетел маэстро маленького театрального оркестра, яма вспыхнула ярким светом и – грянула польская музыка!
Женщина и Мальчик вышли первой парой, и сцена вмиг заполнилась танцующими.

Звук “поплыл”, очертания зала с белыми колоннами тоже расплылись.

Мальчик вдруг сгорбился, сморщился, постарел и исчез. Вместе с ним пропали и остальные пары мазурки…

Возникло особое состояние пустой Сцены, когда что-то одно на ней уже отыграно, а другое ещё не появилось или даже вовсе не придумано. Для Сцены – это некий зазор полного вакуума между выдохом и вдохом. Если этот промежуток затянуть, она может впасть в кому, и довольно глубокую. Следите за этим…

– Вот и все… – проговорила спавшая в кровати Женщина, когда её комната вернулась обратно на сцену.

Об этой особенности её организма, – говорить во сне, тоже не знал никто. И заглядывая в конец романа, скажем, что и не узнает. Это, когда ещё была жива мама, так она иногда, шутя, подтрунивала над ней по этому поводу. А насчёт «чутких» мужских снов тут и говорить нечего, им бы самим выспаться, а не вслушиваться в сонные женские бормотанья.

– “Как мы любили друг друга”, – продолжала Женщина выбалтывать ночные свои откровенья. – Ты прекрасно танцевал свою мазурку, малыш! Как древний языческий бог юности! Каких теперь уже нет, – она даже рассмеялась громко. – Теперь другие «боги». Тоже – «боги», но – другие…
Вдруг она резко села на кровати и строго проговорила, по-прежнему не открывая глаз:
– Теперь уже точно: “Следующий!” Следующий?! Куда вы там подевались?..
Пару секунд посидела молча и потом бухнулась затылком обратно на подушку…


7

В следующем её видении белые колонны из предыдущего сна уже превратились в бревна на лесосплаве. По ним, перескакивая с одного на другое, пробежал маленький сморщенный горбун, дребезжа писклявым голосом: “Мазурку-мазурку-мазурку!..”

По берегу широкой сибирской реки тяжело и крупно шагал могутный мужик–сплавщик в робе и рыжей лисьей шапке с хвостом. Он нёс на плече огромное бревно. Нёс легко, играючи, но жилы на его багровой шее вздулись уже не на шутку…
Женщина испуганно закричала на него с палубы буксира:
– Ты что, обалдел? – она заполошно сбежала по сходням на берег. – Положи сейчас же, надорвёшься, дурак! Я же пошутила!
– Сто шестьдесят четыре шага! – хрипел под бревном Сплавщик. – Делим на двоих, получаем каждому по восемьдесят два года!
– Устанем жить, это долго. Да надорвёшься, же! – снова попыталась она вразумить дурака-мужика.
– Что ты?! – повёл он в её сторону налитыми кровью глазами. – Мой дед такие штуки в этом возрасте таскал! А пил как!..
– Неужто, как ты?
– Куда мне! Я только согреваюсь. А он – горел! Мужик нынче вообще слишком малый вес на себя берёт, да и то в жиме, а не в рывке.
– Ты решил взять мой вес в жиме?
Сохраняя ритм своей дурацкой поступи, он слова свои как будто вбивал в каждый шаг, предварительно продавив их сквозь крепко сжатые зубы.
– И с одного подхода!
– Это ты меня с бревном сравнил, так я понимаю?
– Какое же ты бревно, ты – жёрдочка!
– Тренируешься на этих бревнах, думаешь, легче будет сломать жердочку? На сучки не напорись!
Ноги мужика предательски задрожали, и бревно повело тело в сторону. Колени Сплавщика подкосились, он чуть не рухнул. Неимоверным усилием всё-таки выправил ход. И тут нервы Женщины не выдержали, она закричала:
– Положи бревно! Сей час же!
Но мужик не сдавался, он уже почти доволок лесину до кромки воды и прорычал:
– Чем дальше я его пронесу… тем дольше мы с тобой прожи…
– Вес взят! – зафиксировала Женщина его победу.
Только после этого он уронил бревно с плеча к другим в воду.

В это мгновенье на сплаве появились все те гости-танцоры, что были на бале предыдущего сна. А Сплавщик, как ни в чём не бывало, вспрыгнул на одно из скользких брёвен и начал балансировать на нем, дурачась и принимая всякие смешные позы.
– Ты дошутишься! – опять заволновалась Женщина.
– Вот так и будем. Ты на твердой земле, я – на зыбкой воде. Так что, если почва вдруг закачается, станет уплывать у тебя из-под ног, я возьму тебя на руки, а мои ноги уже будут привычны к качке!
И он запел во все горло:
– А-ля-ля-а-а!!!
– Со слухом у тебя все в порядке. А с ритмом?
Сплавщик уже разошёлся: он играл багром, тасуя в затоне брёвна, на которых живописными группами расположились гости.
– Потерпите, мадам, будет и ритм!
– Ты похож на деда Мазая! – расхохоталась Женщина.
Издалека нарастал шум воды. Вновь проскакал по дальним брёвнам Мальчик-горбунёк:
– Мазурку-у-у!..
– Эй ты, мазурик! Остановись! Порхаешь мотыльком тут. Смотри – свалишься! – пригрозил ему Сплавщик.

А Женщина вдруг сникла, опустилась боком в жухлую траву на берегу и устало повела рукой:
– Надоело. Уходи.
– А тан-це-ва-а-ать?!
Она мгновенно повеселела, вскочила на ноги и даже пару раз подпрыгнула на месте.
– Ой! Забыла, глупая! Забыла, дурочка! Верно!
– Ба-а-ры-ы-ню-у-у!!! – гортанный зычный клич Сплавщика раздался над рекой… – Эй, вы, там! Зайцы! Чего застряли? Все – барыню! – скомандовал он, тряхнув огненной башкой гостям, а потом нагнулся в оркестр: – Играй!
На дирижёрское место тут же взлетел фасонистый гармонист с кудрёй на бровь и рванул меха!
Барыня! Только на скользких качающихся, вертящихся в воде бревнах!
Сложно. Но – можно. Ведь вон как изобретательно сочинил танец балетмейстер! Да и сплясали его актёры лихо, отдадим и им должное.

Звук снова “поплыл”… Его какофоническое нарастание сплеталось с наступавшим рёвом огромного вала весеннего наводнения, который обрушился на плотбище тоннами месива из воды, земли и ледяного крошева…
И воцарился хаос. Потоки ударялись в увязанные пучки брёвен, разбивали их, как спички. Сплоточные машины и агрегаты пёрышками летели в реку…

Сплавщик, медленно сполз на бревно, обхватил его… Вот уже видна только рука с синей змейкой татуировки… Кисть, судорожно вцепившаяся в кору… Ослабевшие пальцы … Всё.
Гости-мазайцы тонули не сопротивляясь. Всё исчезло.

А пустая Сцена вновь впала в состояние «промежутка», в микро-кому Перехода…

Комната приплыла на своё место.
– Вот и все, еще раз: “вот и все”, – жёстко прокомментировала спящая Женщина свой второй сон. – “Как мы любили друг друга”…
Она закинула руки за голову и глубоко вздохнула:
– Ты прекрасно танцевал свою любимую «барыню»! Как дьявол! Рыжий дьявол…. Только он мог устроить такое. Дьявол, каких теперь уже нет…
И опять, как в первый раз, она резко села.
– Теперь и дьяволы другие. Тоже – дьяволы, но – другие.
Но на этот раз откинуться на подушку у неё не получилось…


8

Открылась дверь и в комнату вошла Женщина-сон. Она подошла к кровати, в которой с закрытыми глазами сидела спящая Женщина.
– Я могу с тобой поговорить? – спросила Женщина-сон.
– Я очень прошу тебя, – защищаясь, вскинула руки спящая Женщина, – оставить меня в покое. Я страшно хочу спать. И без сновидений.
– Но я, наверное, имею право с тобой хоть когда-нибудь побеседовать? А другой возможности, кроме твоих снов, у меня нет, – настаивала Женщина-сон.
– Потом. Ночью. Сегодня. Я согласна. Только сейчас оставь меня, в покое, – почти умоляя, говорила спящая Женщина. – У меня обеденный перерыв и мне надо отдохнуть. Хотя бы полчаса.
Женщина-сон присела на край кровати.
– Ты что-то путаешь. Это тебе уже давно пора оставить меня в покое! И отдохнуть мне тоже не мешает. Приличные люди так не издеваются над своим прошлым. Они его берегут. Лелеют. А не коверкают своими фантазиями.
– Уйди ты, ради Христа! Уй-ди-и! Поди от меня! Поди прочь, окаянный ты человек! – в мольбе сжимала до хруста пальцы спящая Женщина.
– И потом… сегодня ночью вряд ли нам удастся с тобой встретиться, – Женщина-сон встала с кровати, – сегодня ночью ты будешь слишком занята…
– Что?! Ты что-то знаешь про сегодняшнюю ночь? – ресницы спящей Женщины затрепетали, казалось, она вот-вот откроет глаза и проснётся. – Почему ты молчишь? Отвечай! Ты сказала, что сегодняшнюю ночь я буду слишком занята! Чем? Что произойдет? Что случится?
Женщина-сон, дойдя до двери, повернулась – у неё было смертельно уставшее лицо – и вышла из комнаты.
– Ах, ты, проклятая!.. – вот только сейчас спящая Женщина смогла уронить затылок в глубокую вмятину на подушке. – Ну, погоди, же! Я заставлю тебя сказать про это, заставлю! Заставлю…


9

Комната вновь уплыла со сцены, уступив место мёртвому бурелому на растерзанном наводнением лесосплаве…
Чётко срепетированными, филигранными действиями монтировщиков сцены несколько брёвен из этого страшного застывшего хаоса опять плавно превратились в колонны, но уже не белые, а кирпично-красные, с искрой.
Теперь это был парадный зал Дворца бракосочетаний. Родственники. Гости. Брачующиеся.
Дородная артистка в роли заведующей ЗАГСом являла собой блистательный пример роскошного исполнения маленькой эпизодической роли:
– Дорогие молодожены! В этот радостный, счастливый для вас и для ваших родственников и друзей день, позвольте мне от имени исполкома районного Совета народных депутатов поздравить вас и пожелать вам любви, искренности и счастья! Прошу, в знак состоявшегося в вашей жизни события, обменяться кольцами. Родственники и друзья молодых! Вы можете поздравить молодоженов!
Вот вроде бы, ну, ничегошеньки нет смешного в этой тупой, завизированной в инстанциях крохотной текстульке, тем более, что массовка вокруг чёрно-белой пары вся сплошь слезилась от умиления, ан, поди, ж ты, – публика в театре хохотала чуть не до слёз. Вот что значит, – талант, дар Божий!
А в ЗАГСе вдобавок ещё ударил по родительским и другим пожилым нервам маэстро Мендельсон.
Шампанское. Суета. Цветы. Смех. Слезы.
Краснота на колоннах погустела до багровости, и ещё на них появились светильники в виде факелов.
Свадьба шла в ресторане «Центральный» полным ходом.

На эстраде восседал немыслимый по составу оркестр-гибрид. В его репертуаре презренные шлягеры ещё только мечтали когда-нибудь назваться хитами.
А на площадке для танцев в центре зала насекомоподобный «твист» уже массово уступал пальму первенства экзотическому «шейку». Кое-где, правда, мелькали коленные выверты древнего «чарльстона», но вот в углу зала один продвинутый молодой товарищ из «выездных в капстраны», демонстрировал между двумя изумлёнными «столиками» нечто невероятное: «брейк-данс». С определённым риском для своего положения, естественно. Но ресторанный угар всегда притуплял в человеке чувство самосохранения, для этого он, собственно, и был искусительно изобретён.
Комплект светового оформления также был на уровне: «цветомузыка» на экране за оркестром, зеркальный шар под потолком и, конечно же, последний писк – «стробоскоп». Да не один, а целых два!..

Жених средних лет, вернее, вчерашний вдовец, а теперь уже законный муж нашей Женщины, был ещё только в самом начале опьянения. Ввиду большой массы его тела, этот процесс, похоже, мог сильно растянуться:
– Лапушка моя!..
Он начал изливать свои чувства к жене с обращения, от которого её в далёком подростковом возрасте однажды стошнило прямо за обеденным столом. Тогда к ней так впервые обратился, подвыпив, её отчим, которого она в тот момент ненавидела сильнее, чем фашистских оккупантов.
И хотя она уже давным-давно всех простила: и любимую маму за то «предательство» памяти отца, и сильного, красивого отчима, ставшего ей вскоре отличным другом… Но вот слово «лапушка» с тех пор имело для неё совершенно определённый запах и вкус. И сейчас Женщина даже заметно побледнела, сжав зубы и удерживая подкатившую тошноту. Однако распалившийся начальник не замечал таких тонких переходов в настроении своей новой жены.
– Ты просто очаровательна сегодня!..
Ну, вот! Теперь ещё и «очаровательно»! Господи, где он их подбирает-то?
– Весь наш отдел обалдел от тебя.
Женщина поняла, что, если она хочет всё это дотерпеть до конца, надо сдаваться, и перекрыла в своей голове канал, соединяющий слух с мозгом. Такие штуки она к тому времени уже научилась делать.
Но нам, не владеющим таким искусством, придётся выслушать любовную трель недавнего вдовца:
– Они ведь даже и представить себе не могли, что у их начальника может быть, – он победно позыркивал на восседавших за столом подчинённых, – может появиться такая обворожительная жена!
Подчинённые, тут же уловив шедший от начальника импульс, восхищённой улыбкой ещё сильнее натягивали губы на щёки и узко-узко щурили блестящие глазки.
– Ты, лапушка… – теперь гора супружеского мяса жарко задышала в лицо Женщине своим любимым салатиком с чесночком, – ты, конечно, странновата кое в чем, но это ничего. Ведь только я об этом знаю… Ну вот, например, почему ты не захотела, чтобы мы до этого дня… так сказать, узнали друг друга? Мы ведь уже не дети, лапушка!..
А эта сокровенная мужская тема уже грозила Женщине близким и глубоким обмороком с плавным переходом в последующую многомесячную депрессию.
– Но я героически все вынес и все вытерпел… Зато уж сегодня, – ты меня извини! Мы, – перешёл на страстный шёпот первый и законный муж Женщины, – будем любиться с тобой напропалую, до самого завтрашнего вечера!..
Спасение всегда приходит от противного – смех и раньше часто выручал Женщину, а на этот раз, оказался просто чудесным исцелением.
Её речистому… Нет, слово «муж» он уже уничтожил безвозвратно, – её говорливому соседу вдруг тоже отчего-то стало страшно смешно. Тугое пузцо его подрагивало под длинным широким галстуком, который выдавливал на белый воротничок подбородок несколькими солидными складками.
– Эй, вы, все! Ну-ка, помолчите там! – надтреснутым тенорком проверещал завотделом.

Весь свадебный народ, как всегда, делился на две половины.
Со стороны невесты мучалась в конце стола маленькая группка сильно пьющих друзей. Они мрачно, зло и планомерно надирались, пропустив визгливую команду новоокольцованного хряка мимо ушей.
Приглашённые же из подчинённых отреагировали на призыв своего начальника дисциплинированно: они мгновенно заткнулись и по-гусиному вытянули шеи в его сторону.
– Сейчас мы с моей лапушкой будем танцевать! Ва-а-альс!
Это прозвучало, как объявление о внеочередной премии коллективу от руководства, и вызвало в гусином стаде восхищённое удивление.
– Да-да! – сказал муж-начальник с известной интонацией: мол, «и нам ничто высокое не чуждо». – Я умею танцевать вальс, друзья! И это будет наш с лапушкой, – он умильно склонил голову к жене, добавив себе ещё парочку подбородков, – наш с лапушкой первый вальс! Сёма, скажи в оркестре: Первый вальс!..

Молодой воспитанник театральной студии при театре, исполнявший в массовке роль Сёмы, ещё не успел выскочить из-за стола…

В оркестровой яме музыканты ещё только собрались перелистнуть свои ноты с Пендерецкого на Штрауса…

А из корчившейся в кулисах комнаты Женщины уже доносился отчаянный крик:
– Не-е-е-ет! Не-ет! Не хочу! Не надо!
Свет померк, и всё исчезло...

Вновь пустая Сцена тяжело задышала мертвенными всполохами своей промежуточной комы…

– И снова: “вот и все”, – сорванным голосом просипела спавшая Женщина. – “Как мы… не любили друг друга”, – и она стала брезгливо вытирать ладони о плед. – Ты ужасно танцевал. Как пьяный жирный кролик. Даже теперь, мне кажется, так не танцуют. Ты танцевал ужасно - это все, что я могу сказать о тебе. Точка.

Пока комната уплывала на свою промежуточную стоянку в кулисы, Женщина, лёжа с закрытыми глазами, молча перебирала пальцами тонкие ворсинки пледа. Но перед самым исчезновением в кулисах произнесла:
– Что же сегодня произойдет?.. Ничего, я еще найду время поговорить с тобой…


10

В сценографической игре художника с колоннами возникла новая трансформация: на сцене появилась довольно внушительная садово-парковая скамейка весьма экстравагантной формы.
Посредине этой скамьи, подвернув под себя ногу на восточный манер и зажав в кулаке короткую курительную трубку, сидел второй муж Женщины – рыжебородый художник Иван. Тонкий красный свитер и джинсы были ему как вторая кожа – жилистая мускулатура рельефно проступала сквозь одежду.
На дальнем краю скамьи, отвернувшись в кулису, примостился Старик.

Женщина, изумлённо глядя по сторонам, присела рядом с мужем.
– Иван, где мы?
– В Париже, по-видимому, – художник пыхнул сладким дымком «Золотого руна».
– Что ты говоришь! А чего нас сюда занесло? Почему именно в Париж?
– Ты же так мечтала побывать здесь. И, потом, когда-то я придумал для одной из картин любопытную скамейку. Ты еще тогда сказала: “Её место в Париже!” И пока я спешно много лет собирался в Париж, кто-то уже поставил здесь мою скамейку. Так что теперь дело за малым – ждать, пока привезут картину… А ждать – это искусство. И мы им владеем в полной мере, – Иван раскурил погасшую трубку.
– А надолго?
– На две недели.
– О, так мы погуляем! Время-то довольно!..
Только сейчас взгляд Женщины наткнулся на спину Старика, и она окликнула его:
– А ты-то что тут делаешь? Ты же невыездной!
Тот ответил ей, не оборачиваясь:
– Но только не в твоих снах. В них я всегда нахожусь там, где ты.
Это – правда. Его лицо действительно иногда мелькало среди гостей на трёх предыдущих балах. Сначала он в ослепительном костюме короля Августа III-го танцевал на балу мазурку, потом – его седая шевелюра сверкнула за стеклом заклинившей дверцы тонувшего на сплаве трактора, и, наконец, в ресторане сидел последним с краю на невестиной стороне. Правда, «Первого вальса» он уже не выдержал, переполз от свадебного стола в оркестр и загудел там с лабухами до утра. Утром с одним из них же, с «тубой», пошёл на «жмура». Вобщем, это было одно из самых длительных его выпадений из современной ему действительности, после которого он ещё долго, играя уже сам, сгонял с клавиш чёртиков.
– А почему ты совсем седой? – перепугалась Женщина.

Артиста, исполнявшего роль Старика, природа действительно наградила красивой сединой и густой, к тому же, шевелюрой. Но вообще-то, автор пьесы «Щен» в этом месте, в ремарке предусмотрительно написал, что Женщина может спросить и «А почему ты лысый?». Ну, действительно, а вдруг в каком-то другом театре эту роль хорошо сыграет лысый артист? Не парик же ему надевать, в самом деле!..

– Ну-ка, повернись ко мне лицом? – потребовала Женщина.
Старик нехотя повернулся.
– И почему ты такой старый? Когда мы с тобой познакомились… – скороговоркой она сделала пересчёт: – 25 на 7, на 3, плюс 20, минус 40… Ты был моложе.
– Просто ты никак не можешь вспомнить меня таким, каким я был тогда. Наверное, потому, что и сейчас частенько меня видишь. Я старею одновременно с твоими воспоминаниями обо мне. Кстати, я и сам не смог бы себя тогдашнего вспомнить.
Иван глубокомысленно заметил:
– Ты забыл сам себя, старикан…
– Тебя не спрашивают, – грубовато оборвал его Старик. – Потаскайся с моё, забудешь маму родную, а не только…
Старик встал со скамейки и, скользя рукой по её извилистым линиям, прошёл за её спинкой по хрустящему садовому песочку. Несколько раз хорошо потянулся, разминая затекшие руки.
– Может, вам сыграть? Вон там и рояль в кулисах.
– Нет, ты знаешь, я уже устала… танцевать.
– Так ведь это… – Старик кивнул на Ивана, – последний твой танчик.
– Нет! Не могу. Ничего не могу, – руки Женщины безжизненно упали на колени. – У меня уж очень сердце болит.
Иван тоже потянулся и встал.
– Ты посиди, отдохни. Я пока один начну. А потом ты ко мне подключишься.
Женщина вздохнула и откинулась спиной на ребристую поверхность:
– Только и делаю, что подключаюсь. Хоть бы кто-нибудь пришел и отключил уже совсем…


11

Трансформация сценического пространства продолжалась.
Несколько бывших ресторанных колонн превращались в гигантский музыкальный инструмент. Это был фантастический «орган» из звуковых колонок, уходивший своими остриями в темноту колосников, а сцена превратилась в огромную дискотеку. Вдоль её стен кучковались знакомые лица “гостей” предыдущих “балов”.

– Смотри, как я заведу сейчас всю эту толпу, – Иван, разминаясь, сделал пару виртуозных и сумасшедших по сложности танцевальных кренделей ногами. – Неужто усидишь?
Женщина замахала на него руками:
– Всё-всё-всё, иди, милый! А я уж постараюсь не завестись. Я ведь знаю, что это такое – танцевать с тобой. Могу умереть, так и не проснувшись.
– Между прочим, некоторые считают, что во сне – это самая прекрасная смерть.
– Не дай бог! Ты этого не знаешь…
– Чего?
Женщина помолчала, будто в сомнении, говорить или нет, но потом всё-таки решилась:
– А вдруг во сне ты будешь знать, что ты умираешь и что – спишь… И тебе захочется перед смертью открыть глаза и взглянуть последний раз на этот мир?! Увидеть… ну, хотя бы трещины на потолке своей комнаты! Ты изо всех последних сил пытаешься приподнять веки, и не можешь!.. Все внутри тебя кричит и протестует, а сила, давящая на тебя, не отпускает!.. И ты умираешь. Умираешь, так и не увидев своего потолка… Это ужасно… Мне так рассказывали.
– Кто?
– Один мальчик. Так что лучше…
Женщина не договорила и снова махнула от себя рукой.

Зазвучала музыка. Дискотечные люди стали отлипать от стен и вскоре соединились, слились в нечто единое. То ли это было какое-то фантастическое пульсирующее животное, то ли волнистая, пузырчатая поверхность чего-то болотистого.

Вот в это нечто и вошёл, как нож в масло, Иван. И погрузился. И исчез.

– Иди, иди, попляши, – сказал с усмешкой Старик Женщине. – И не бойся. За тобой еще не скоро придут.

Вдруг из недр разноцветной «танцующей» трясины вынырнул Мальчик первого сна, ещё юный, худенький, стройный. Подбежал к сидящей на скамье Женщине:
– Эй! Почему ты сидишь? Смотри! Я тоже это танцую! Правда, у меня не совсем получается, я же мазурик, то есть, мазурщик! Но мне нравится! Как думаешь, я смогу научиться?
– Конечно, ты способный!
Нечто унисексное зацепило Мальчика и, по-поросячьему вереща, уволокло обратно…

Из-за кулис высунулось знакомое бревно, а вслед за ним появились и несущие его могутные плечи Сплавщика:
– Эй! А у меня получится? Правда, тут надо вертеться как бревно, на котором уже не ты, а кто-то другой пляшет “Барыню”!
– И у тебя получится, только не убей кого-нибудь своей жердочкой!
Бревно тут же осыпалось трухой на брезентовую куртку Сплавщика, и стайка лохматых головок с затянутыми джинсами ягодичками вмиг закружила в воронку и его. Только хитрая рыжая лиса с его шапки успела упорхнуть в кулису невредимой…

Женщина прищурилась и заметила своего Первого мужа, притаившегося в углу:
– Эй! А ты-то чего? Ну-ка, выходи!.. Стань вот тут, в сторонке! Это можешь танцевать даже ты!
Первый муж стал подёргиваться, поначалу робко, стесняясь, и потому уморительно смешно. И вскоре всеобщая трясучка, потешаясь над толстячком, с превеликим удовольствием всосала в себя бывшего вдовца, а ныне разведенного завотделом и закоренелого женоненавистника…

В сердцевине пёстрого месива танцующей толпы появилось маленькое пятнышко светлой пустоты, с красной точкой в центре – Иваном.
Свет и пустота вокруг его извивающейся фигуры стремительно расширялись. Чавкающая людская плоть отодвигалась обратно к стенам дискотеки и, тяжело дыша, возвращалась к изначальному, более-менее человеческому облику…
Танец Ивана раскручивался по спирали.
И по такой же спирали взмывало ввысь чувство восторга и восхищения у тех, кому посчастливилось увидеть в тот день этот невероятный танец…

Пред нами был Чародей, Колдун, Маг и Волшебник Танца!

Чародей Legato!..
Таинственный и загадочный, он вплетал в безумный дробный ритм грохотавшей музыки тягучую, безразрывную, как смола, извечную недосказанность своих плавных движений! Это завораживало пространство, и оттого грудь задыхалась и трепетала! А острые уколы внутренней дрожи мурашками рассыпались по всему телу!..

Колдун Largo!!
Суровый, жестокий, невыносимый, самый медленный из всех возможных темпов, он, словно пустынный бедуин в трансе, скручивал в своём неистовом вращении все наши земные чувства в тугой жгут сладостной истомы! Он затягивал всех нас в оранжевую свечу смерча, и в головокружительном верчении уносил в непостижимую даль!..

Маг Moderato!
Отрешённый равно и от грешного мира и от покровов небес он, единственный срединный путник, всё же опускал их звёздные плащи на наши поникшие безжизненные плечи, и россыпи далёких светлячков проникали к нам в мозг, и дыхание вновь останавливалось!.. Тайна за тайной вновь возвращались в наши измученные души!..

Волшебник Andante!
Самый главный, и самый добрый, он будто сажал, как детей, нас в