Часть третья

===================

Не грубите тигру,

или

Господу это давно не интересно!

==================

Смотри, Создатель,
На недоразуменье:
Был человек…
И нет через мгновенье!

* * *

Всё гармонично –
Это без сомненья.
Был человек…
И нет через мгновенье!

(Сергей Баландин)

======================

Мерзкий декабрь 2004 года.



Госпожа Чирейко в превесёлом настроении шла к станции метро с очередной «лёгкой девичьей» попойки, удовлетворённо вспоминая, как её подруги, жуя разную вкуснятину и запивая всю эту радость кто шампанским, кто красным венгерским вином, наперебой хохмили по поводу старой зэчки Гундеевой, отпуская в её адрес самые скверные шуточки, которые только могли изобразить их недалёкие головы и грязные рты. Чирейко язвительно хихикала себе под нос, добавляя от себя непристойнейшие комментарии к сказанному подругами. Подруги не отличались чистоплотностью, но были богаты. Они могли себе позволить хорошо есть и пить, но, как и тридцать лет назад, были всего лишь дешёвыми колхозными потаскухами, удачно для себя выскочившими замуж за городских. Манер от этого у них не прибавилось, и они рыгали, чавкали и громоподобно сморкались за столом так же, как и в своей шлюховатой юности. Чирейко такое свинство даже нравилось, и она старалась от них не отставать.

«Хорошо же мы эту артисточку отымели! Хорошо приложили! Была звезда, а стала зэчзда! Ох, и посмеялись же мы!..» – довольно бормотала про себя толстая аферистка.

В этот самый момент её обогнал какой-то военный в парадно-выходной форме одежды. «Ох, какой офицерик стройненький! Я б сейчас ему... – но она не успела до конца выстроить в своём скудном уме благопристойную фразу, увидев на прилавочке почему-то так поздно закрывающегося лотка бананы в явно заниженную цену. – Перед закрытием, наверное, скинули, чтобы быстрее продать. Знаем мы таких! Перемороженные уже вконец, видать».

Чирейко рванулась к лотку:

– Дамочка, минуточку, почём?.. Так я возьму кило-полтора… А это всё, что осталось? Тогда давайте всё! Да, беру все четыре. Я сказала, что беру! Сколько? Нате!

Она, очень довольная дешёвой покупкой, потопала вниз по лестнице ко входу в метро, всунула жетончик в щель приёмника пропускника и спустилась по эскалатору на пустующую в этот час суток платформу. Уже на платформе ей в голову пришла мысль: «Я эти дрянные бананы соседке втюхаю. Та просила внукам в сад на утренник, а я возьму с неё по полной цене. А что она себе хочет? Если не может в магазине купить, то пусть тогда сама бегает и выбирает…»

И эти её хапужно-поддатые мелкорваческие мысли снова были сбиты с нужного только ей пути: на перроне к ней спиной стоял тот самый военный, обогнавший её на улице. «На перроне пусто, и электричка только что ушла. О, так это без двадцати десять вечера уже. Странно, что лоток так поздно работал. А-а-а… Это же они перед праздниками план гонят для себя, хапуги! Да ну их! Вот офицер – это да!.. Минуты три-пять могу перед ним помаячить в своей новенькой шубке, пока электричка не пришла. Песец, как-никак! Почти новый! Всего четыре коротеньких сезона поносила. Может, оценит? Ха-ха-ха, я б ему…»

Она прошлась перед ним, не смотря ему в лицо, и прислонилась к колонне, располагающейся у остановки последнего вагона поезда, в который Чирейко любила садиться – ведь так к нужному выходу ближе, и лишнего топать не надо! У колонны она встала в позу и краем глаза заметила тень, быстро промелькнувшую где-то в уголке её глаза. «А-а-а… Офицерик клюнул, небось… Хи-хи-хи… Я бы сейчас…»

Она вышла из-за колонны и демонстративно посмотрела на часы, расположенные прямо над путём.

«Так, сейчас без шестнадцати десять. Состав придёт где-то минуты через полторы-две. Пора начинать!» – подумал офицер и сделал шаг в сторону одиноко стоящей гражданки в шубе.

Одиноко стоящая гражданка в шубе, «грациозно» крутнув тем, что у нормальных женщин называется попкой, жеманно стала поднимать на подполковника свои поросячьи глазки, но неожиданно замерла. Крик застрял и потух в её судорожно сжавшейся от смертельного ужаса глотке, успевшей изрыгнуть только резкое «Вяк!», сбив и без того ужасно зловонное дыхание пропойцы. Она стояла почти не дыша, заворожённо смотря в его стального цвета глаза, и начала медленно-медленно пятиться назад. Позади неё был только край платформы. Из чёрной дыры подземных путей сообщения доносился нарастающий звук приближающегося электропоезда, становящийся всё громче и наглее. На перроне народу не прибавилось, а те, кто был, совсем не обращали внимания на жирную тётку, стоящую с сине-фиолетовым лицом, открытым ртом и остекленевшими от страха глазами.

– Тебе босс велел кланяться! В гости приглашает… Хочешь к нему?

А Чирейко всё пятилась и пятилась к последнему краю своего жизненного пути, всё так же тупо глядя в гипнотизирующие её серые от ненависти и соответствующего настроения глаза подполковника, на грани шёпота внушительно произнёсшего:

– Мария Михайловна решила долг отдать с процентами. Ты же этого желала? Возьмёшь? Так иди и возьми! Поторопись! Ступай прочь!!!

Звук приближающегося поезда нарастал и с каждым мгновением становился ещё резче и хлёстче. Теперь он наотмашь бил гнусной мошеннице прямо в мозг, тем самым подавляя любые её попытки адекватно воспринять происходящее во внешнем мире, отличном от её внутреннего перманентно сволочного микрокосма.

Наступали последние мгновения её жизни. Госпожа Чирейко тупо мотнула головой, обернулась и рванулась бежать прочь от своего ужаса. Прочь, прочь, прочь!!!



Последнее, что увидела уважаемая Чирейко в своей чёрной подлой жизни – это медленно, очень-очень медленно приближающееся к ней лицо машиниста…

Единственное, что запомнит машинист на всю свою оставшуюся жизнь, – это медленно, очень-очень медленно приближающееся к нему сине-фиолетовое нечто, торчащее из песцовой шубки, ранее принадлежавшей Марии Гундеевой, но оказавшейся явно не по размеру толстенной тётке, решившей полетать в категорически запрещённой для полётов любого типа зоне городского метро.



Сине-фиолетовое нечто с мазохистским чавканьем облобызало фюзеляж электрички, мгновенно оросив его кровью, соплями и мозгами, а затем вместе с шубой нырнуло куда-то вниз, где ей давно и полагалось быть по образу своей никчёмной жизни.

Свидетели происшествия со стороны видели только то, что некая пьяная старуха разогналась перед прыжком и махнула прямо под «паровоз». «Ну просто Анна Каренина какая-то! Офицера не помним, нет. А что за офицер? Да нет, он ни при чём – он далеко стоял! А её сумки? А чёрт их знает где! Бананы какие-то валялись, вроде, так их, скорее всего, народ на закусь расхватал… Праздники же скоро, начинать пора! А эту самоубийцу того, крепко помяло? В фарш порубило?! Вот это да! Писец шубе! Ну ладно, пора нам…»



Тёплый ласковый май 2005 года.



Соседки видели, как Петрова из сто восемьдесят второй квартиры, не доверяя такого ответственного дела сыну-раздолбаю, влезла на подоконник и начала снаружи мыть окна своей убогой кухни. Этим она всегда занималась самостоятельно, так как здоровье у неё было лошадиное, а кряхтеть и стенать на него она начинала только при посторонних – всегда найдутся сочувствующие дуры, готовые помочь больной старушке в «трудную» для подпольной миллионерши минуту, по старинке не желающей легализации своего капитала…

Далее соседки доложили следственным органам, что вышеназванная Петрова неожиданно обернулась внутрь (может, сын отвлёк? Он же у неё полный дебил! Не зря никто замуж не берёт!!!), замахала ластами и… нырнула вниз, ворона!

После небольшого допроса выяснилось, что в это время её сын Володя сшибал у магазина копейки на выпивку и его многие там видели. На этом следствие было закончено, так как двери были закрыты изнутри на ключ старого замка, который самостоятельно «не умел» захлопываться.

Володя ещё до похорон оказался клиентом Михаила Михайловича, и, по всей видимости, задержится в «дурке» ещё не на один год.



Душный потный август 2005 года.



В кулуарах «Первого» канала полным ходом шли пересуды о том, что одна их бывшая сотрудница по совместительству Лазенко и одна действующая помреж Копейкина в расцвете сил и таланта были зверски убиты при ночном ограблении особнячка, недавно приобретённого не к добру вышеупомянутой Алкой Лазенко на свои мутные кровные миллиончики. Бандитов не нашли, и под подозрение сразу попал бывший муж Лазенко господин Черных, материально заинтересованный в скорой необратимой смерти бывшей жёнушки.

Он же (при попытке предварительного допроса в домашних условиях), узнав о подозрениях следственных органов, вылез за балконное ограждение и вскрыл себе вены тупейшим ржавым кухонным ножом, грозясь спрыгнуть с восьмого этажа вниз головой, если к нему хоть кто-нибудь приблизится ближе выстрела из рогатки.

С балкона Черных снимали уже пожарные в присутствии психиатра и трёх дюжих санитаров, после чего он был благополучно водворён в психоневрологический диспансер, став практически соседом Владимира, но только в другом отделении.

Владимир, находясь в состоянии квёлого редиса, в прямом смысле слова жевал сопли и никак не отреагировал на радостное известие о пополнении их рядов знакомыми лицами.

Следствие отказалось от своей второй версии о причастности абсолютно безвольного бывшего мужа к зверскому убийству топором и кувалдой и успешно вернулось к рассмотрению первой, которая выражалась в… совершении убийства группой бандитов без ума, фантазии и совести при ограблении нуворишей.

Теперь у Черных появился новенький старый особнячок в черте города, а у его сына приличная трёхкомнатная квартирка в центре, куда он с превеликим удовольствием и рвением стал приглашать друзей-подруг без боязни родительского недовольства.

Следствие зашло в тупик, так как никаких (!) других следов, подлежащих идентификации, кроме отпечатков принадлежащих упомянутым выше убиенным, обнаружить не удалось. Свидетелей не было, и дело попало в разряд висяков, где продолжает пребывать и поныне.

«Первый» канал был расстроен, весьма расстроен…



А в это самое время в другой части города судачили совершенно о другом…



Над министерством, служившим крышей для утонувшего в Парижской гостиничной ванне босса, снова сгустились тучи. В день вынесения приговора Гундеевой Марии Михайловне (с тех пор минуло уже четыре страшных года), в собственном автомобиле насмерть отравился угарным газом искусно исполняющий свои обязанности преемник босса, обнаруженный в неестественной позе с трупом абсолютно нагой секретарши, известной в народе как Крыса.

В курилках поговаривали, что это именно она выдоила преемничка досуха, так и не записав ни одной песни и не сыграв ни одной мало-мальски значимой эпизодической роли даже в рекламе, и это именно она довела своего шефа до самоубийства, чем вновь прославила вышеупомянутое министерство. Говорили, что именно она прикрыла двери гаража (на них нашли её отпечатки пальцев), чем и спровоцировала смертельное отравление. Тут явно что-то не сходилось, ведь все прекрасно понимали, что Крыса покончить с собой никак не могла, а убить её было просто невозможно! Она была живучей, как… как крыса!!! Но…



Похороны обеих убитых пар проходили одновременно, но оплачивались «Первым» каналом и Министерством каждые по отдельности в соответствии с принадлежностью трупов к месту их бывших профессиональных прописок, что бесспорно удостоверялось отличительными признаками в гербовых отметинах, стоящих в трудовых книжках усопших. На первых похоронах из родни присутствовал только юный наследник, так как старший находился в овощном виде ширнувшегося депрессивного маньяка-неудачника, на других была лишь сестра Крысы – авторитетнейшая звезда сцены Людмила Ярославцева, горько и, кажется, искренно оплакивающая невосполнимую утрату. На похороны чиновника вдова не явилась (вспомните, в каком виде был обнаружен труп), сославшись на острую мигрень и коматозное состояние. Ей заметили, что коматозники так много не пьют, на что она слёзно пообещала сократить употребление анестетика типа «Столичная» вдвое, что само по себе было прогрессом и равнялось только одной лошадиной дозе, но уже не орловского табуна.

Погребения, в общем и целом, прошли весело и задорно, органично переходя в народные гуляния с песнями, плясками и мордобоем, перемежающимся беспорядочными нерегулируемыми случками. С отцов главенствующей церкви служки сняли их «полевую» хламидоподобную униформу – ризы и, приняв на себя тяжкую ношу кадил и другого специфического оборудования, удалились в туман, оставив «папаш» лишь в одном убогом мирском одеянии от-кутюр героически бороться с нечистью, бесами, еретиками, хламидомонадами, кишечной палочкой, трихомонадами, гонококками, никотином и алкоголем своими проверенными веками методами.

Пожертвованный прихожанами пряник и копеечка временно заменили борцам кнут, став неплохим подспорьем в добром деле завоевания неприступных на первый взгляд высот «в борьбе за это», блаженно подвергшим собственные тщедушные тельца-души опасности заражения и осквернения.

Культовые служащие других конфессий справились с поставленной задачей сами, быстренько рассовав по карманам тюбетейки и ермолки, в великой надежде и вере приступив к процессу вливания в господствующий этнос.

Группы риска как диагноз халявного образа жизни…



Дождливый сентябрь 2005 года.



– Да, алло, здравствуйте! Пригласите, пожалуйста, Добролюбову… Да, это срочно! Передайте ей, когда вернётся, что звонил Анатолий Серафимович, да, да, не забудьте только, я у себя, да, дома. Пусть немедленно мне перезвонит – это дело не терпит отлагательств, да, очень срочно! До свидания!

«Где же её черти носят, в самом деле? Никогда на месте не бывает, старая шлюха! Тут такие дела… сквернее не придумаешь, а она, институтка, опять уже ищет, кого обмануть и закабалить! Вот же, ведьма проклятая, как только её, гнусную воровку и мошенницу, наша партия в своё время не расстреляла?! Упустили, а такой случай был!..»

Анатолий Серафимович крепко нервничал: все знакомые пройдохи, кто каким-либо боком были причастны к денежно-квартирным махинациям, отправляются в мир иной один за другим и довольно не мирным способом. Он сложил два и два, на что получил довольно ошеломляющий ответ: кто-то очень искусный убирает всех планомерно и хладнокровно. А это значит, что и его драгоценная жизнь весит на волоске! «А куда бежать? Кому жаловаться, у кого просить защиты? Кому он нужен?!

Кому это может быть выгодно, ведь они имеют своё непаханое поле, на которое, вроде бы, никто претендовать не может? Бессмыслица какая-то! Кому же они перешли дорогу – вот в чём вопрос?! Вот пожалуешься тому козлу, кто эти убийства затеял – и попадёшься окончательно, заявив о себе… Мрачная перспектива! Тогда уж точно уберут, а так, может, и пронесёт нелёгкая… – трясся от страха Анатолий Серафимович. – Где же эта карга подевалась? Надо с ней всё обсудить – она хитрая, сволочь,

и подлая. Может, придумаем вместе что-нибудь дельное? Надо искать выход, срочно надо!!!»

Он залез в антикварный дубовый буфет, достал оттуда бутылку шотландского виски «White Horse» и плеснул в хрустальный стакан на два пальца притягательной прозрачной жидкости орехового цвета. Пригубив выпивку, психиатр зажмурился от удовольствия – скотч был чудесен. Но тут до него дошло, что после смерти у него уже никогда не появится возможности порадоваться жизни так, как он это всегда любил, и бывшему главному врачу стало дурно. От таких мыслей стало очень погано на душе и сухо во рту. Он залпом опрокинул содержимое стакана в себя, налил снова, опять выпил залпом, уже не чувствуя никакого вкуса и удовольствия. Только выпив сразу половину стакана в третий раз и немного посидев в кресле, психиатр дождался-таки прихода эйфории… и его немного отпустило, но страхи, временно подавленные богатой выпивкой, не прошли.

Анатолий Серафимович мучился от неизвестности. Ему сейчас просто необходимо с кем-нибудь поговорить, пообщаться! Пусть даже этот кто-нибудь и будет такой сукой, как Добролюбова, но поговорить просто необходимо! Он встал, налил себе в четвёртый раз и включил телевизор. Звонка всё не было, проклятье!!! Мелкий противный дождь на улице не прибавлял врачу настроения, телевизор монотонно бубнил что-то невнятное, и его потянуло ко сну. В состоянии дрёмы к нему вплотную подобрался верный ответ на мучившие его долгое время вопросы, он встряхнулся, но ответы убежали. Анатолий Серафимович допил остатки скотча и устроился в кресле поудобнее. Сон не заставил себя долго ждать.

Спустя несколько трудных часов старческо-алкогольного забытья, Анатолий Серафимович вздрогнул и открыл глаза. «Тьфу, ужас какой приснился! Это же надо… и во рту сухо и противно, как полк гусар переночевал… Что же это такое? Надо ещё выпить, – он встал, плеснул себе добрую порцию, выпил и удивился, что опять не ощущает вкуса. – Это довольно странно всё-таки. Ничего не пойму! И гадость эта… гадость, гадость, гадость не звонит, будь она проклята!!! Мерзавка!!!»

В его голове опять зашумела эйфория. Врач был донельзя удивлён тем, что так быстро начал пьянеть, что потерял вкусовые ощущения, что снова захотелось спать…

«Я же так мало выпил… к… п… почем-м-м-у-у?.. Спать, спать, ко мне опять они придут… во сне… все они приду-ууу-т…»

Он упал на ковёр, так и не дойдя до своего любимого кресла перед довольно стильным широкоэкранным телевизором «Sony». Из пальцев его руки выкатился стакан с каплей недопитого виски, грудная клетка тяжело вздымалась, а сердце тяжело ухало где-то в животе и позвоночнике… «Неужели инфаркт? Нет, не то… «Клозепин», отрава? Откуда?.. От…»

Анатолий Серафимович обмочился.



Из кресла, стоявшего в дальнем тёмном углу зала у самых гардин, плотно зашторивавших окна, поднялась неясная тёмная фигура. Черты лица, неразличимые в сумраке унылой от серого осеннего вечера комнаты, остались таковыми даже после того, как субъект отдёрнул одну из занавесей в сторону. Свет включать не хотелось, и погода просто мерзость. И тело на полу мерзко! И сколько можно без курева тихо сидеть и смотреть на это? Отвратительно!

«Он что, совсем под старость ослеп? Или со страха рехнулся? Ни разу даже в мою сторону не глянул, доктор Менгеле лапотный. Сколько же он народу погубил, ублюдок, своими экспериментами на живых людях, получая за это государственные премии, звания и прочие радости совкового бытия?! Мрачно!!!»

Субъект прошёл на кухню, прихватив с собой валяющийся на полу стакан и стоящую на буфете бутылку виски, опорожненную на две трети. Содержимое бутылки он вылил прямо в форточку, а пустую тару засунул в сумку, болтавшуюся у него на плече. В сумке что-то звякнуло. Из неё досталась точно такая же квадратная бутылка «White Horse», но пустая только наполовину.

«Негоже! Ошибочка вышла… пардон. Сию минуту исправим-с»

Послышалось звяканье посуды, бульканье наливаемой в стакан жидкости, тихие глотки, звук бьющей в раковину воды из крана, смывающей следы чужого присутствия и примесей в стакане, и удаляющиеся шаги.

«Вот теперь – самое то!»

«Чистая» бутылка скотча вернулась на положенное место, предварительно «облапанная» неживой рукой психиатра, впрочем, как и стакан с каплей виски на дне. «Так, теперь надо дорожку спиртного на ковре оставить от запястья до стакана. Порядок! «Грязная» бутылка со следами психотропного коктейля будет выброшена позже, не сейчас… а сейчас вот что: возле тела надо рассыпать пластиковый флакончик с таблетками, а сам флакончик, тоже заботливо «откатанный» пальцами бывшего изверга в белом халате, требуется поместить под тело. Теперь полный порядок! Ах, чуть не забыл, открыточку от босса из Парижа, проштемпелёванную по всем правилам французской и отечественной почтовых служб, надо в ручонки всучить этому… тьфу, мерзость!!!» На открытке всё было написано, как положено, имелся даже почерк оригинала, только посвящённым внушала бы опасения маленькая неувязочка – это дата отправления. Открытка была преднамеренно датирована двадцать вторым августа… 2005 года! На ней были даже отпечатки его пальцев! Но к этому времени от босса уже мало что осталось для эксгумации… Босса «утонули» четыре года назад. «Пусть менты увяжут дело босса с медрилой – это им подарок от меня! Может, и других грязных чинарей привяжут к делу – там есть, чем поразвлекать правосудие!»

Всё сделано, осталось только снять тапочки и надеть кроссовки, но это уже в коридоре на коврике. Вдруг заверещал телефонный аппарат «Русь», возвещающий о том, что тело вивисектора кому-то срочно понадобилось. Валерий взглянул на АОН – там выбился номер, а электронный женский голос звукового оповещателя промяукал фамилию абонента: Добролюбова…

«Соскучилась, змея, по ласке? Скоро приласкаю! – телефон поверещал ещё немного и потух. – Пора уходить. Противно всё это, но к таким сукам, скупившим все суды с прокуратурой на корню, другие меры пресечения не годятся, что есть прискорбно. Жаль… очень жаль…»

Уже перед самым выходом из квартиры, он приложил ухо к двери и прислушался – в подъезде было очень тихо, как в морге в безлунную ночь. Пора! Едва слышно скрипнула дверь, а затем щёлкнул самозахлопывающийся замок. Всё. Мёртвую тишину нарушал только радостный жизнеутверждающий голос дикторши, оповещающий зрителей о том, что «Кривое зеркало» начнётся через несколько минут сразу после рекламы…



Морозный декабрь 2005 года.



Кто всё время исподволь заставляет меня курить? Неужели у меня нет силы воли? Нет ни капельки? Нет! Наверное, нет! Как я могла допустить такое? Сколько времени надеялась на то, что в суде встану и разнесу всех своих врагов в пух и прах, а на деле сдрейфила, дура.

Как же всё-таки крепко хочется курить! Куда мне деваться с этим моим желанием? Хоть в петлю лезь! Хотя бы «Приму» у кого-нибудь одолжить… так отдавать две придётся. Это не проблема, но только тогда, когда денежки переведут на мой счёт, чтобы в чапке отовариться. И посылки ещё долго не будет. Светка, поганка малая, под крыло ко мне втёрлась, а теперь выкаблучивается, воровка никчёмная. Только объесть мою посылку помогла, а отдача когда будет? Нет, я с ней потом решу, что делать…

А вот Валерка меня предупреждал, что жёстче надо быть, а что я? Я даже нормально говорить разучилась. Все дни слились в одну большую серость. И холодно-то как! Дубарилово страшное…

Попросила его на голову что-нибудь тёплое выслать в следующей посылке, но когда посчитали, что это уже весна будет, то он решил по-своему выкрутиться: напихал в большущий конверт газет, картона по размеру и всякой другой бумажной продукции, включая письмо, а между ними тёплый берет расплющил и всунул.

Конвертище крепко пухлым получился, но он приёмщице заказной корреспонденции на почте доказал, что это всего лишь множество вырезок из журналов и газет, и она приняла письмо к пересылке. Всё бы ничего, но… До меня оно не дошло. Точнее дошло, и я его даже в руках подержала… один раз, последний…

После прихода этого злополучного заказного письма в колонию меня вызвали «на ковёр». Не буду вспоминать, как всё было на деле, что я чувствовала – этого не объяснить никакими словами… Я задыхалась… Мне дали большущий нагоняй, достали злополучный берет из конверта, бросили его мне в лицо, потом дали тупые ножницы, просто вложили их в руки… и заставили порезать беретик на мелкие лоскуточки. А потом ещё издевались надо мной, как будто я виновата в том, что холодно без головного убора в такие морозы, а капюшончик куртяжки зоновской не спасает совсем.

Ничего, я справлюсь. Без берета – так без берета! Может, мозги окончательно не отморожу до освобождения? Валерка, когда узнал, что они заставили меня сделать с беретиком, то так в письме взъерепенился и взбесился, что проклинал всех начальников и начальниц на чём свет стоит, обещая им высшую меру своей собственной кары, которая их настигнет рано или поздно, а Небеса пошли ко всем чертям! Ну как он только мог такое написать? Ну да я его понимаю! Я бы тоже взбесилась, будь я мужиком. Всегда хотела быть мужиком, да вот не повезло при раздаче душ.

Самое интересное в этой несправедливой истории – это то, что его проклинательское письмо пришло ко мне прямо в руки хоть и вскрытым, но не вымаранным. Все слова его были пропущены цензоршей. Может, это у начальства свои разборки были, и они таким образом друг другу поганили? Может, цензорша с этой моей узурпаторшей согласна не была по поводу её крайне шовинистического метода воспитательной работы, проведённой со мной? Или она мне симпатизировала? Всё может быть в этом мире, но письмо я получила!

Валерка спрашивал меня, как фамилия «той падлы, которая головной убор порвать заставила, сука рваная» (это я цитирую)? Я ответила, что это не важно, и ему уже пора успокоиться на этот счёт, что мне уже скоро переведут деньги, и я прикуплю шапочку в ларьке на зоне. Но он уже пятое письмо всё выпытывает, матерится почём зря, и клянёт всё наше «грёбаное начальство, чтоб они сдохли на х…» (эти письма тоже до меня дошли целыми! Все бабы наши отрядные удивляются, как это возможно, и ржут, кобылы, от слов моего сожителя, как у нас принято называть наших любимых!» Он ещё долго будет у меня выпытывать, кто посмел так глумиться над человеком?! Нет, не скажу, убьёт ещё… а мне потом совсем одной оставаться прикажете? Не скажу!

Нет, не это самое интересное. Самое интересное – другое: вчера пришла к нам в отряд эта начальница и извинилась… Вот это да! Никто бы не поверил, но так оно и было. А я, как вспомню, что несколько недель кряду после уничтожения своими руками Валеркиного подарка рыдала ночами напролёт, так просто дурно становится.

Вот и сейчас слёзы капают… Я сама себя, наверное, сильно жалею? Ничего – это скоро пройдёт! Главное сейчас – это Новый год пережить спокойно… Хуже праздников на зоне бывают только праздники!

Ну, а отряд у нас примерно-показательный. Мне повезло, что в него определили. Нет таких отмороженных сук, как в других отрядах. Здесь пребывают несколько работников культуры, которых обвинили во взяточничестве. Одну оклеветали, так она всё равно почти два года отсидела, пока родня не добилась пересмотра дела. Как у них это вышло – никто не знает, но поганого следака, который вёл её дело до самого суда, обвинили в злоупотреблении служебным положением, уволили из прокуратуры, а сейчас он сам сидит в КПЗ и ждёт суда. Если в КПЗ, то точно посадят. Так им, козлам, и надо!!! Женщину реабилитировали, но кто ей вернёт доброе имя, убитые годы её немолодой жизни и здоровье? А кто вернёт тех, кого когда-то расстреляли?! Следаков таких стрелять надо, сволочей!!!

А другая женщина была режиссёром одного театра, так и ей сподобились статью подобрать… Господи, что это делается-то на белом свете?! Сколько таких по зонам распихано – не счесть! Ни за что посаженные дурёхи… а я – дура! Круглая дура! Только здесь начинаешь понимать и ценить жизнь – и понимаешь, что уже никогда (!!!) больше не будешь нормальным полноценным человеком, как прежде! Никогда! Жизнь испорчена, как плохое вино, превратившееся в уксус.

Отряд у нас хоть и примерный, но только для показухи, потому что здесь больше умных людей с образованием, чем в других отрядах. А на деле кругом идёт непримиримая вражда. Это мрачно, как говорит Валерка, ёпрст! А куда денешься?

У нас каждый месяц кто-нибудь умирает. Кто-то потерял вкус жизни, кто-то просто состарился, но большинство умирает от СПИДа. Всех больных этим смертельным заболеванием почему-то определяют в наш отряд, только в наш. А причём тут я? У меня же ничего такого нет – ведь анализы проверяют регулярно.

Валера чуть с ума не сошёл, когда узнал про это, но ничем помочь не смог. А чем тут поможешь? Он бы смог, но под удар бы ещё больший меня подвёл, и я уговорила его не вмешиваться. Пусть будет так, как есть. Я привыкла, и мне здесь сейчас нормально. Валерий так пишет слово «норма»: N! Коротко и ясно. Мне нравится. Он многое оригинально в письмах исполняет. А смешно-то как бывает! Бабы наши аж визжат!.. А его стихи? Многие бабы, эх, не понимают внутреннего смысла большинства его высказываний (темнота!), но до некоторых всё-таки кое-что доходит, и они удивляются, как цензура такое пропустила. По-моему, всё там доходчиво и прозрачно, но привыкшие к частушкам воришки просто не въезжают. Позже перечитаю ещё раз…

Так, у меня осталось несколько пакетиков кофе. Пойду и обменяюсь с кем-нибудь на курево. Курить хочу так, что уши пухнут! М-да, мрачно…



Так, пачечка есть, на два-три дня хватит, если карифанки не помогут… Жульё везде жульё – всё бы им на халявку. Так, вон идёт одна моя врагиня. Всё пытается наехать на меня, что ночью, мол, храплю, как бегемот, спать ей, бедняжке, мешаю. Сама она бегемот! Я по сравнению с ней – снегурочка! Я всё ещё стройна, но… не будем о плохом! Лишь бы Валерка не заметил. Ни разу его с суда моего не видела – ему свиданку не дают, хоть тресни! Я суд не помню – всё в тумане, словно накачали меня какой-то гадостью медицинской. Но как? Может, с компотом? Никогда ничего не давали, даже поесть, а тут компот предложили, а я, дура, в духотище ведь была, в жарище невыносимой, попила и… выпала в осадок.

Ладно, проехали! Чего вспоминать? Обещали амнистию… уже четыре года её все ждут, и… ничего! Про-е-хали!!!

А вон и Светка-малолетка. Сколько ей? Лет девятнадцать-двадцать? Наверное! Знает уже, поганка, что я с сигаретами… Сейчас подхалимничать начнёт… А сама после душика. Вон, идёт как фея, волосы полотенцем сушит, очень даже сексуально у неё это выходит! Соблазнительная малая, но не дай Бог кому-нибудь в жёны такую…

У нас в курилке шланчик есть, так мы банных дней не ждём, а из шланчика моемся, когда захотим, только бы начальнице на глаза не попасться, если она не в духе. Вот Светка какая розовенькая, живенькая стала после водички. Точно, она ко мне идёт, жеманничает… Плевать на последний кофе! Сейчас попьём с ней. Два пакетика ещё есть, а там Бог поможет! Поможет же, правда? Сейчас кофейку, потом на уличку на перекурчик, а Светка уже приготовилась, как я посмотрю… Вот же, лисичка какая… хитрюжка…

Вот и ещё один день прошёл – и бен с ним! У нас тут изъясняться виртуозно не привыкли, а вот материться – это всегда пожалуйста! Вот где виртуозность, так виртуозность. Я такого даже не слышала никогда, что здесь говорят. Не понимала даже. Когда написала об этом ему, так он хохотал в письме так, что, читая его строки, сама хохотала до изнеможения. Что бы это со мной было, если бы не он?! Детки раз в полгода напишут пару строчек одинаковых, и всё. А Валерка – это нечто! Всё время по-разному пишет, события так преподносит, как будто я сама в них участвую или присутствую при них. Живо всё, красочно… За первых два года столько написал, что подумать страшно! Прибирались в каптёрке, решили мой мешок взвесить с письмами – шестнадцать килограммов с большим гаком получилось! И это только писем без газетно-журнальных вырезок. Ужас, как у него только терпенья на всю эту эпистолярию хватает? Нет, я не могу упустить его, честное слово! Сколько он для меня сделал, такого никто никогда не делал! Он просто нечто, хоть на меня вся родня наехала из-за него, мол, несерьёзны его намеренья. Ложь! И пусть говорят…

Всё, больше я собирать письма не буду. Мне сказали, что их вместе со мной после освобождения не выпустят. Не хочу, чтобы над ними после меня кто-нибудь глумился. Валерий сказал, чтобы я их уничтожила; или он всё равно их сожжёт, даже если я их домой привезу. «Нечего зло за собой по жизни тащить!!! – пишет он. Ладно, что-то привезу, что-то уничтожу… Вот сейчас пойду и уничтожу, пока время есть и возможность, не зря же я на должности старшей сейчас стою – это даёт некоторые преимущества. Но кое-что оставлю – факт! А там… До освобождения ещё дожить надо, а это больше трёх лет ждать надо. Скоро Новый год! Новый 2006 год!!! Он точно мне удачу принесёт!!! Может, с УДО повезёт?



Вот и мой мешочек. Сколько писем – просто не верится. Сейчас пересмотрю, которые из них мне дороже всего, так те оставлю, а остальные порву и на улице в тазике сожгу. Долго же жечь придётся! Но не за один же раз, в конце концов! За недельку потихонечку управлюсь. А на улице ветер страшный… тогда в урне спалю.

Выбрасывать просто так – это к неудаче. Их сжечь надо. Как Валера пошутил? Сдадим в макулатуру, а на вырученные деньги пива попьём всласть с рыбкой, ха-ха-ха… Смешно, но больно и горько почему-то.

Так, вот это письмо я точно оставлю. Здорово он тут суды приложил. Целая песня получилась у него. Сейчас перечитаю:



Фемида и фараон



Вот серый дом: ни арок, ни колонн.

Фемида – голова чугунная, колосс

Торчком стоит на постаменте.

На входе, обкурившись влом,

Дежурит грустный фараон .

Скулит без кости тихо, пёс,

Жалея об упущенном моменте…



А служки, заложив в ломбард весы,

Задрали выше свои властные носы,

Сменив повязку на её глазах

На посеребряный поднос в своих руках,

Ждут жирной мзды, как кости псы.

И лишь печальный фараон

Бдит в одиночестве своём.



Припев:



Ни ветер, ни песок и ни метелица

Не смогут изменить порядок дней.

Ржавеет гордый бюст

И совесть с ней,

Ведь жизнь для стали – сущая безделица!

Фемида лишь молчит,

И ни мычит ни телица...







Бэк-вокал: Фемида, ржавая Фемида…



И вопиет истошно мозг, и скрипит клеть,

И люди в ней не в силах даже зареветь,

Но не ржавеет в руках меч:

Не дашь монет – голова с плеч!

И лишь усталый фараон

Богине угодить во всём

Готов, сжимая в руках плеть…



А служки, так и не выкупив весы

И опустивши долу длинные носы,

С согласия Фемиды, чтобы статус её рос,

Несут в ломбард уже поднос...

Нет жирной мзды, и воют, псы.

На страже новый фараон

Стоит в пыли, но нет величия колонн!



Припев (повтор).





Валерка сказал, что это ещё не всё, что многое надо переделывать и дописывать, но он так спешил с отсылкой своего письма, что махнул рукой на полуфабрикат и отослал то, что есть в таком виде. Не знаю уж, как кому, но я всё поняла, а правильно или нет, так какая разница? Если я думаю, что правильно, а меня это устраивает, то в чём дело, собственно? Если будет другой вариант, то хорошо, но я и этот оставлю. Пусть будет! Авось пригодится? Тут двойное может быть прочтение, или даже тройное. А если мысль развить, то целую историю можно раздуть. Валера сказал, что можно даже с запятыми поиграть, тогда и смысл изменится. Попробовала… интересно выходит.

Это когда он написал-то? О-о-о, давно уже… А время всё равно медленно идёт, когда ждёшь. Как освобожусь, то буду каждое мгновение ценить и наслаждаться им… и свободой. Господи, это же сколько мне сейчас лет? Страшно подумать. Не отвернулся бы Валерий от меня, когда вокруг столько юных барышень ошивается, а я никак и повлиять на него не смогу, если приключится с ним интрижка какая-нибудь. Буду делать вид, что не замечаю ничего, ничего не знаю и знать не хочу! Но я замечу, всё замечу, по его письму сразу всё пойму! Вот такая я!!!

А это он про «ни мычит ни телится» хорошо придумал, а заодно и эту гнусную судейшу Стерлицу приложил, ха-ха-ха!!! Здорово! Наши бабы-дуры, и те докумекали, что к чему. Вот же где погоготали всласть… Приятно вспомнить!

Вон и Светик снова притащилась, и опять ластится. Наверное, опять что-нибудь хочет. Да тут и ума великого не надо, чтобы догадаться. Э-эх, дела наши скорбные… И Новый год скоро, а от Валерки вчера письмо не пришло. Чёрт его подери, где он там делся?!! Сегодня ещё письма не разносили, ведь бабы все на работе, рукавицы строительные шьют. А мне-то что? Вечером точно должны корреспонденцию принести, но если от него снова ничего не будет, так я ему устрою! Сама писать не буду! Ну и дура же я…

– Светка, балбеска, ты что, очешуела вконец, что ли? Отвали! Потом всё! Ты что, не видишь, что я занята?! Иди, послушай по радио лучше свои любимые частушки зоновские, а меня от них уже тошнит!!! Вот же радио нашли, дуры, один шансон в кавычках… а там шансоном и не пахнет. Азнавур Шарль, Ги Беар, Эдит Пиаф – вот это шансон, а у вас – два прихлопа, три притопа, нам завидует Европа, тьфу!!! «Ехали цыгане – не догонишь, пели они песню – не поймёшь… Эй, вы что, обледенели, что ли?..» Мрачно! Как тут не рехнуться на фиг?! Иди, подождёшь меня, может и дождёшься… Обледенела, ёпрст!!! И я с ней…

Да, статья моя уважаемая, да что мне толку с того? Но преимущества всё-таки на лицо! Ха-ха-ха, да и не только… Ладно, проехали. Светка – она ласковая, но дура полная. Что ж, меня это вполне устраивает, ну, а её – тем более. Все имеют то, чего они хотят. Лишь бы до Валерки слухи не дошли… А-а-а, выкручусь – не впервой! Забудь, Машка, о плохом, лови момент! Мужики все козлы, у них не смылится.

На шконках лежать днём строго запрещено, но если на шухер поставить какую-нибудь копалку-шнуриху, то можно и поваляться. Не всегда выходит, когда хочешь, а хочется всегда. Что же это с моей спиной делается? Не разогнуться… И голова всё чаще болеть стала, хоть волком вой. Давление проклятое скачет, как хочет. А у меня и кофе больше нет. Помню, как сознание несколько раз теряла «на ровном месте», казалось, без причин. А причина одна – возраст. Возраст и жизнь, которая была. Всё

оставило свой отпечаток навсегда! И с этим придётся жить. Но лучше так жить, чем никак, а здесь жизни нет. Надо будет помедитировать, с Иисусом пообщаться.

А вот и письма принесли! Хо! Да мне целых два сразу! Вот милый мой даёт! Ловлю только завидущие взгляды наших баб, чтоб они удавились!!! А письма я на ночь прочитаю. Вот бабы дают – перепутали всё! Мне же ещё два тонюсеньких письма, оказывается, есть, схватили не своё, сучки лагерные. Хорошо, что быстро опомнились и поднесли! Так, два толстенных красочных письма от Валеры и… дочь и сын по одному написали. Интересно…

Помню, как мой последний бывший муженёк подлянку Валерке устроил вместе с дочуркой… Я понимаю, почему Валера так зол на неё и не скрывает этого, всё подробно описывая мне в своих посланиях. Ох, и зол же он на мою малую. Я тоже на неё зла, но не могу долго сердиться. Она же дочь мне родная всё-таки. Я вообще не могу долго злиться. А он – нет! Если уж невзлюбил кого-то, то это надолго! Мужик – одно слово. Это он с сыном моим раз в год вместе выпить решили, ну и насюсюкались с голодухи.

О еде, как обычно, не позаботились, а что такое одна пачечка пельменей на двоих здоровенных жлобов да на три или даже четыре больших бутели водки «Абсолют»?


Скривели, естественно, заснули кто где… а Гундос, козёл, с дочушкой заявился и ментов вызвал на них… на обоих вызвал, сволочь! Ещё бы, мой сын – не его! Менты только повыдрючивались, на этом дело и кончилось, но Валера выёживаний не прощает! Дочушка тоже много подлян ему устроила в жизни, да и мне, если честно. Но я мать, я прощаю, но Валера… Хорошо, что «по пасти» ей не дал. Если бы она не моя дочь была, так ей бы наверняка обломилось бы, как мне кажется… Ну и поделом! Я только за! Я этих подлянок вокруг себя каждый день вижу четыре с половиной года уже, и раньше видела часто… Тут я с таким методом воспитания согласна на все сто!!!

Но она моя дочь, и он её не тронул… пока… А вот послание им написал и мне передал, мол, если захочу, то отдам им сама, а если нет – так нет! Отослал мне он это послание, и благополучно забыл о нём. Ой ли? Но больше упоминаний про инцидент не было.

А что дочушка? Она и на меня вместе с подружкой и папашкой несколько раз психиатрическую бригаду вызывала, чтоб избавиться от меня хоть на время. Жить я им мешала. Вот теперь радуются, наверное, в моей квартире… ибо своего у них ничего нет! Дрянь! И Гундос дрянь, хочет хатку мою прибрать к рукам – это очевидно, и все «показания» для этого имеются. Я же в зоне… и сумасшедшая, к тому же, тьфу! Как сидеть, так отвечаю, а как забрать у меня последнее, так не в состоянии, дьявол их всех дери! Закон что дышло, как повернёшь… Очешуели они все, скоты, что ли?!! Остонадоели!!!

А-а-а, вот оно, посланьице это Валеркино. Прямо пышет ненавистью! Он несправедливость ненавидит в любом его проявлении – это клиника! Но в то же время – это хорошо. Он не продаст, но и спуску не даст, если что. Пугает он иногда меня. Если узнает, то что тогда со мной будет? Как он их в послании разнёс… а на деле всё может серьёзным конфликтом закончиться. Я не люблю конфликтов. Абы тихо! Не буду я его по-слание никому передавать. Слишком уж крепко всё… Как он тут им (или мне?) писал ещё в 2002-ом? Вот:



Гундосу правда



Что, бывший муж, открыл своё хлебало?

Страна таких козлов, как ты, уже видала!..

Ты просто дрянь! Ты, слабоумный «умник»,

Решил квартиру хапнуть? Ах, какой разумник!

Жену – в дурдом по поводу хмельному,

А сам алкаш со стажем и не можешь по-иному…

Жил двадцать лет с другой, жене же делать дело

Мешал всегда. Лишь видел её с тряпкой…

Сделал ребёнка ей и думал: всё в порядке?

Ошибка вышла, гад, не будешь её мучить!

Ты мракобес, гестаповец ползучий!

Какой ты муж? Да так – одно названье…

Ты мелкий экспонат как тварь для описанья.

Ты трус! Паршивая овца в стаде бизонов.

Тебя затопчут, ты – грязь среди баронов,

Ты просто червь! Сожрёшь себя ты сам,

Получишь всё по всем своим делам

Сполна…

…И будешь плакать…

Закончишь ты как БОМЖ,

И баб чужих не будешь больше лапать!

Никчёмный импотент с академическим дипломом,

А интеллекта нет! Сам будто из дурдома…

Вверх дальше не пойдёшь –

Попомни моё слово!

Пока пусть льстят тебе, ведь всё из-за корысти.

Не допускай намёка даже о хорошей мысли.

Они ж тебя всем скопом ненавидят:

Съедят с дерьмом и больше не увидят!

И дочь твоя не навестит твою могилу,

А если и придёт, да то – разок от силы.

Она же вся в тебя, не удивляйся – гены…

Такая эгоистка, что краснеют стены.

Так что, козлина, нет тебе дороги к раю?

Таких мудрил, как ты, туда не пропускают.

Будь проклят ты, подонок, сволочь, сука,

И сдохни как собака, как гадюка!!!



Ну что тут скажешь? There are no comments! Комментариев нет. Всё предельно ясно… Как он смог такое выдать – вот это непонятно? Неясно, м-да. А мне больно. Как я не смогла увидеть того, что Валера своим глазом враз просёк? Неужели я такая дура конченая? Ладно, не будем о плохом…

«Ха, не будем… Соскучилась по мне, голуба? Давно меня не звала ты… давненько мы с тобой не общались, душа моя!.. Три годика тебе осталось? Не факт! Пора привыкать ко мне по-новой. Ты же хочешь, чтобы твои желания опять начали сбываться, как рисует их твоя головка? Хочешь! Я знаю! И чтобы Валерка твой ничего о тебе не знал, тоже хочешь, ха-ха-ха… Велга соскучилась по тебе, касаточка, может, мне тебя ей подарить? А?! Ха-ха-ха! О, какая ты отупевшая сейчас, душечка… ха-ха-ха-ха!!! Дура хитрая…»

Что? Что это со мной?! Опять?! Через четыре года снова?!! Прочь, нечистый, прочь!!!

«Это я-то нечистый? Ох-хо-хо-ха-ха-ха!!! Ошибаешься! Я только что из Сандунов! А ты грязна, как лишайная шкура, сня-тая с дохлой шавки. Молчи и жди, мы скоро навестим тебя! Ха-ха-ха, душа моя; ты, тело… Ха-ха-ха! Пока, душка-тушка…»



Господи, за что?!! Что я плохого тебе сделала! Спаси меня, Господи, Боже!!! Голова моя…



Я, оказывается, опять потеряла сознание. Давление было крайне низким, как мне сказала наша медичка, к которой меня наши бабы кое-как дотащили. Что-то она мне уколола, да и то для отмазки только. Явно, что не кофеин. Муть какая-то. Ничуть не помогло.

Эх, бабы хоть кофе дома дали, спасибо им! Как я построение отстояла таким морозом и не окочурилась – совсем неясно? А что это было? Опять проделки дьявола? Что он никак от меня отстать не может? Зачем я ему? Господи, о чём я думаю, в конце концов?!! Да заглючило от болезни меня, и всё.

А что это за тень такая жуткая за окном? С рожками… Тьфу… страшно… Надо поспать! Не могу. И ветер этот проклятущий стонет, как… чуть было не сказала «покойник». Тьфу три раза, что я леплю? Покойники не стонут! На то они и покойники, чтобы тихенько лежать и не булькать. Или всё-таки стонут? Да о чём разговор-то?!!

Ерунда какая-то, право слово! Тогда вот возьму письма новые почитаю, как и собиралась вначале. Дежурный свет ведь горит, так напрягу зрение и прочитаю всё от начала до конца. Может, отвлекусь? Может, легче станет? Это же завтра католическое Рождество… Вот оно в чём дело! Праздники начинаются…

Луна голодная за окном меня в дрожь бросает. Жутко! Сейчас я согреюсь и дрожать перестану, только надышу под одеяло. Вот так уже лучше! А вот и письмо от сына.

Ага, маленький мой, золотце моё, открыточку мне подарил, телёночек. Ну и почерк… Он меня любит, поздравляет и потом подробнее напишет… ясно, как всегда, через пару месяцев. К восьмому марту, наверное, ещё одну открыточку пришлёт. И на том спасибо! Ну не умеет писать человечек, что тут поделаешь? Не всем дано ведь…

А это от малой. Вот она писать умеет, но не хочет. Пишет, что Добролюбова умерла. Вот это да! К ней милиция приходила, всё о связи со мной выпытывали…

Что такое?! Да я сейчас только про неё и узнала. Четыре года ни слуху ни духу. Это она во всём виновата, это с её подлой руки по судам меня таскать начали, стерва. Сдохла, наконец-то, слава Богу! Сдохла, сволочь! Ура! Мне даже легче стало… но голову всё ещё не отпускает… А вот как сдохла, так этого не пишет. Надо спросить её в следующем письме, что да как? Что ещё там у неё? Тоже с Новым годом наступающим поздравляет… Ага… В Германию собралась со своим новым любовничком… Понятно. Ну и хорошо, и мне спокойнее будет. Ага… вот пишет, что соскучилась и любит меня… Маленькая моя… Чмок, чмок, чмок!!! Мммм-м…

Эх, растут детки, а я в клетке… Я уже им не нужна – отработанный материал!

Ладно, а что там у милого? Вот и письма, и открыточки… сразу три, да и со стихами! Интересно, это очень даже интересно! Что же он там нового напридумывал для меня, любимой? Вот же, не забыл, что кроме Рождества и Нового года у меня ещё и день Рождения почти сразу будет. Заранее позаботился, милый. О, а это что такое? Вот же дела! Как это-то пропустили в цензуре? Ну, цензорша, молодец всё-таки. Справедливая баба! Это же компакт-диск. А я думаю, что он меня расспрашивал про то, какое у нас радио, какая техника? А как узнал, что и CD крутить можно, так и прислал что-то. Что тут подписано? А, Людмила Ярославцева со своими песнями. Она песни поёт, на сцене трудится, весь мир объехала уже за эти годы, а мне только одно письмецо и прислала… Зависть меня мучить начинает.

Чур меня! Скоро я выйду и сама им всем джаз устрою! Ещё посмотрим, кто кого! Меня не сломили! Так и знайте все!!! Завтра послушаю, что она там скулит, подружка осень…

Так, а поздравления какие милые, в стихах! Ой, сейчас заплачу… У-у-у, не могу… Нет, стихи поздравительные я на потом оставлю! Самое вкусное – на закуску! Это ням-ням.

А что тут смешного есть у него? Фу-у-у, ругательно, но… ха-ха-ха-ха… смешно!!!



«…Лапся, вспоминаю тот проклятый день, когда тебя осудили, как они терминами лихо бросались научными направо и налево, будто без этих “измов” они и мысль свою правильно сформулировать не могут. Они в этот момент так сильно на (прости, милая) дерьмо были похожи… Вот я для них трактат стёбный приготовил:



Говнология и говнизм.



(Что такое говнизм, с чем его едят и как с ним бороться?)

Часть первая.

Введение.



Говнология – наука о говнизме во всех его проявлениях как скрытых, так и явных. Движущей силой этого асоциального течения в современном быте и культуре являются говноеды. Подробнее смотреть в разделе “Социальные явления закрытого типа”.



Социальное явление говнизма, прогрессирующего в современном развитом обществе, было досконально изучено прогрессивными говнологами ведущих держав мира, итогом фундаментального труда которых и является представленный вашему вниманию трактат.

Следует всегда учитывать и помнить об имеющем место быть в новейшей истории государств разделе общества на два противоборствующих лагеря деградантов вкупе с поддерживающей их силой в лице говнистов-анархистов и на подавляющее меньшинство неоматершинниалистов с лоббирующими их взгляды членами общества “Недоразвитого шизизма”, напрямую связанного с реакционной партией “Идеологических растлентов” как монолитной опорой говноедов Нового типа…



Нет, не могу писать я больше эту абракадабру! Ты уж прости! Только не знаю, как ты воспримешь эту… (как её лучше назвать-то?) ерундовину, но мне бы очень хотелось понаблюдать за твоим лицом в момент прочтения. Я тебя слогом не оскорбил ненароком? Поделишься? Поняла, про что я? Вот и чудесно! Буську дашь? Тогда беру!!!»



Ну, Валерка, чудик! Ха-ха-ха-ха! А он прав, хоть по верхам только проскакал. Да я его понимаю – такую «работу» писать надо под заказ с хорошим гонораром, а так и корячиться незачем! Все ли поймут то, о чём он только начал говорить? Неважно! Но это смешно, хоть и грубовато! Да? Кого сейчас лёгкой грубоватостью удивишь?! Ха!!! А у кого я спрашиваю, собственно? У дьявола, что ли? Вот где г…ед, прости Господи! Проехали…

Ну, так что же там у него ещё интересненького? Нет, я бабам эту «эквилибристику» завтра точно прочитаю, а посмеюсь я в любом случае – поймут они хоть слово или нет! И физии какие у них будут при этом – вот где ржа начнётся, да и наши интеллигентные «взяточницы» с головой дружат нормально – вместе похохочем!

Так, ну что там ещё? Вот про это нельзя, здесь о любви! А про это? Можно…



Где крутят рок-н-ролл?



Вот дома целый день сижу с недавних пор,

И кажется, что я уже слегка простужен,

И телик не идёт, в твоих глазах укор,

Но, видимо, и он вообще теперь не нужен.

И счастлив я! Я тигр!

Но я уже не зол,

Ведь слушаю я радио,

Где крутят рок-н-ролл!!!



Припев:



А как мощно звучит он

В этом рок-н-ролле

Альтом саксофон!

У-у-у, как мощно!

Дрожит пол –

Клёво режет рок-н-ролл!!!



С «больничного» сбежал, бреду в бреду во двор,

Соседский пёс умолк, я шлёпаю по лужам.

Любимую свою не вижу я в упор,

Но, видимо, и я стал ей теперь не нужен.

Но счастлив я! Я тигр!

И на неё не зол –

По плейеру звучит

Шикарный рок-н-ролл!!!



Припев.



Я здравствую давно, и на глазах нет шор,

Но, видимо, мой мозг немного перегружен,

И у любимой снят давно с двери запор…

Мне кажется, что вместе с ней и он не нужен.

Но счастлив я! Я тигр!

Ни на кого не зол!

Ищу на волнах радио,

Где крутят рок-н-ролл!!!



Припев (2 раза).



Молодец, Валерка, вспомнил, что я просила его какие-нибудь песни или что-нибудь для клуба нашего прислать. Не забыл, только вот поздно что-то, не успеем мы с этими малолетками в кавычках до Нового года отрепетировать всё, как полагается. А может, и успеем? Вот и нотки, и аккордики проставлены, где надо. Ну, я на фоно быстренько это воспроизведу, чего не скажешь про девчат. С ними пахать надо. Ни ума, ни фантазии. Всё на блатноту съезжают… но у некоторых голоса есть довольно приличные! Вот с ними на воле поработать, так наших попсовитянок за пояс заткнут, но только некоторые. А, не верю я им!

Кто ж это написал-то? Ёлки-моталки, вот тут Валерка спрашивает, как мне его песенное творчество?.. Ни фига себе! Каково!!! Молодчина!!! А я и не знала, что он способен на такое! Знала, что стихи пишет, но музыку? Да, теперь вспомнила… он ведь когда-то в музыкальном учился… Теперь понятно. Нотки знает… А как же тогда его в Афган прибрали? Вот те раз! Слов нет!!! Одни жесты…

Буду писать ему, так расхвалю обязательно, чтобы творческий настрой не убивать… Ох и молодец… А я думала, что он… Бывает же такое! Надо в клубешнике обязательно сделать эту песенку. Заводной рок-н-ролл, необычный. Обкатаем на публике, хоть на такой, но обкатаем, точно! Зуб даю!!!

Какой же это всё-таки ужас – Новый год в колонии! Мрак, ёпрст…



31 декабря 2005 года.



Анечка пришла домой уставшая донельзя – она была в операционной весь вчерашний день, дежурила всю прошлую беспокойную ночь и половину сегодняшнего дня. Как всегда, под праздники такого всемирного масштаба больных прибывало всё больше и больше. Обморожений среди комсостава прибавилось, чего нельзя было сказать о рядовом и сержантском наполнении вооружённых сил Отечества. Разумеется, они так безбожно не пьют, так как взять (раздобыть) спиртное сложнее и стрёмнее – могут примерно наказать! Такое примерное наказание может быть очень даже болезненным…

Игнат Петрович уже стоял у плиты и что-то усердно готовил. В духовке доходила до ума курица, приготовленная по его личному рецепту с чесночком и пряностями. Он обернулся, посмотрел в уставшее лицо дочери и спросил:

– Ну как? Ничего страшного не было?

– Было. Напьются господа офицеры, а потом к нам… шкура прямо лоскутами слазит. До дома дойти не могли, а спать на улице… В общем и целом, всё лучше, чем в прошлом году.

– Тебе же предложили на какую-то там кафедру перейти, а ты – нет и всё! Там же поспокойнее было бы… Тебя ценят в академии, так чего упираешься? Всё по-новой…

Вспомни, как со скорой уходить не хотела, госпожа кандидат наук. Какого же ты рожна опять выкаблучиваешься?

– Папа! Перестань, прошу тебя!

– Тогда – с наступающим!!!

– Ха-ха-ха, вспомнил, наконец. Спасибо! И тебя туда же!!!

– Анна! Что за детские приколы?! Кстати, о птичках: твой хомяк жрать хочет! Хомяка она завела, а мужика – нет. Бред! А я внуков хочу! Крепких и здоровых внуков!!!

– Будут тебе внуки… взвоешь от радости, господин генерал-майор. На работе ночевать будешь… Там же у тебя плита есть? Вот и порадуешься. Ты же детских криков не выносишь, как же с ребятнёй управляться будешь?

– Это ты какого по счёту кавалера недавно отшила? Да у вас же ничего серьёзного и не было. Или было? Нет… Почковаться собираешься? Непорочное зачатие, блин.

– Знаешь, я замуж не хочу. Ну не хочу, и всё тут! Как захочу, так тебе первому сообщу, мол, не волнуйся, папашка, ищи мне мужа – я созрела!

– Анна! Всё, договоримся сейчас. Устала, значит, в люлю, но сначала, ха-ха-ха, вон в тот тазик салатик советский настругай, как его там называют? Короче, всенародную радость. Хомячку кинь семечек, капусточки, орешков, водички свеженькой… бумагу смени в клетушке… Ну, чего стоишь? Двигай! Кого-нибудь приглашала? Сама уходишь? Нет?! А чего это ты бастуешь вдруг?

– Когда ты последний раз Валеру видел?

Петрович вздрогнул, посмотрел в её глаза и зажмурился, попробовав вспомнить, когда же это было? Потом пожал плечами и произнёс:

– В конце лета или даже в сентябре. Погода, помнится, мерзкая была…

– Звонил ему? Нет… А он? Тоже нет. Поругались? Опять нет! Ничего не понимаю. Так что?

– Да я и сам соскучился. Сегодня, думал, позвоню ему после обеда, но вон завозился, панимашь…

– Сейчас я сама позвоню!

– Как это сама? Ты что? Неудобно же!

– Спать на потолке неудобно – одеяло падает!

– Может, у него свои планы?

– Может, и свои. Будут наши! Я пошла звонить? Пошла.

– Привет передавай, если достучишься. И того… если не занят крепко, то пусть к нам приходит. Надо же пайку ликвидировать – это по его части! Поняла? Эй, стой! Фому накорми!!!

– Ладушки!



Валерий ничего больше делать не собирался. Ёлку он поставил, еды купил, но готовить страшно не хотелось. Он включил телевизор, и тот упорно делал вид, что ему весело и у него предпраздничное подъёмное настроение.

Машины письма были с любовью сложены и спрятаны в специально отведённое для них место. Уборка не спасла его от хандры. Ему было тошно и муторно.

Выпить, что ли? Нет, и этого он не хотел. Что такое праздник без своей лапуськи? Это уже не праздник, а одна пытка. Валера перестал любить праздники. Он их уже почти ненавидел.

Он изводил себя думами и пустыми надеждами. «Может, в этом году ей пойдут навстречу и госкомиссия утвердит её на УДО? Этого условно-досрочного освобождения они ждали как манны небесной, но предыдущая попытка не увенчалась успехом. Со сроками что-то было запутано, и Машу не пустили на комиссию, сказав, что не хватает до положенного десять дней. Чёрт их всех подери! Десять дней, только десять дней!!! И жди теперь лета… Полгода ждать ещё, и неизвестно, чем эта комиссия закончится? Может, подфартит хоть раз? Машка так и притягивает к себе неприятности, делая несчастными всех вокруг себя. Ну что это за карма у неё такая мутная?!»

Телефонный звонок раздался как всегда неожиданно, заставив подполковника вздрогнуть и чертыхнуться. Он схватил трубку и гаркнул:

– База!

Молодой женский голос удивлённо спросил:

– К… какая база?

– Торпедных катеров!

– У вас что, номер поменяли?

– А у вас?

– Ничего не понимаю!

– Я тоже!

– Валера, это ты?

– Аня? Ха-ха-ха!!! С наступающим, дорогая! Всех благ! Ты что, залепы не помнишь про «базу»? Ей уже лет пятнадцать – не меньше. Это вроде старой: Смольный на дроте!!! Ха-ха-ха…

– Всё, не смеши! У нас беда…

– Что, что случилось, говори же!!!

– Курица подгорела… будешь пережаренную?

– Тьфу, морковка! Испугала, блин! Что за ёпрст?! Курица… Сама ты курица мокрая, ха-ха-ха-ха, только перепугала насмерть меня дохтурша большой клизмой. Чтобы у вас курица да подгорела – не может быть! Генерал командует? Ага! Значит, это невозможно в принципе! Как он? Живой? Так ему и надо! А ты?

– Ну что, придёшь на белое мясо?

– А папашка как? Чего прячется?

– Я тебе дам прячется, раздолбай! – услышал Валера голос генерала, не вытерпевшего и взявшего трубку параллельного телефона. – Команду получил?! Вперёд, салага!!!

Аня с Валерой уже хохотали вовсю, но каждый на своём конце провода, и прошло не меньше минуты, пока Анька не пропищала сдавленным от смеха голосом:

– Ты это того… приходи, если не крепко занят. Ты сейчас один?

Валера посерьёзнев, сказал:

– Я всегда один… проехали! Я хотел сказать, что сейчас я, именно сейчас, один, и… делать мне нечего, и я не такой гибкий, как кот! Я тигр, ам!

– Уррра! Когда ждать?

– Вчера! Но я приду только при одном условии.

– Ни фига себе! – до Валерки донеслось отцовское «Анна!», и он опять захохотал, к чему дружно и с воодушевлением присоединилась дочурка. – Ха-ха-ха! Не могу!..

– Я сижу на берегу, не могу поднять ногу. Не ногу, а ногу! Всё равно – не могу!

Дружно побалаболив ещё минут пять, Аня досказала прерванную смехом мысль:

– Его приглашают, панимашь, а он тут условия выставляет, изверг. А ну, давай, выставляй условия свои, а я их того… разобью в пух и прах!

– Ага, «того-ентого», «разобью…»

– Ну что, слабо, ёпрст?

– Анна! – это генерал.

– Ха-ха-ха! – это Анька с Валеркой, к чему, в конце концов, подключился и сам генерал.

– Короче, мы охочи! Слушай сюда: или ты мне пообещаешь, что пойдёшь в академию на кафедру спокойно работать без всяких там ночных дежурств и прочей занятости, или… я ещё не придумал!

– Ты что, издеваешься, что ли?! Ты под дверью подслушивал? Папашка только что на меня наезжал по этому поводу, и ты туда же!?

– А Фома как? Наверное, голодный сидит? Семечек просит…

– Ну, ты даёшь! Точно, подслушивал? Невозможно!

– Да нет, не подслушивал. Просто догадался. Знание близких людей подразумевает знание ответов…

– Ладно, Мессинг, обещаю! Родных людей, говоришь… Спасибо, Валерка! Целую! Часам к восьми подходи – нам кучу всякого доделать надо, и в порядок себя не забыть привести.

До его уха донёсся вопрос генерала:

– Что ты там пообещала? На кафедру?!! О-го-го-го-о-о! Эй, Валера, сукин кот, за один вась-вась по телефону добился того, чего я с самого лета не могу пробить! Эй, раздолбай, слышишь меня?! Уважаю!!! Чтоб к восьми, как…

Послышался звук отбоя – это, видно, Анька разъединила связь.

Валера постоял немного, нахмурившись, с телефонной трубкой в руках, из которой муторно доносился «пи-пи-пи-пи», промычал что-то вроде «пи…», грохнул трубкой об аппарат и присел в кресло, надолго чем-то заняв свои мозги. Лицо его было серее тучи, из которой валил снег, укутывая улично-дворовое пространство белым тёплым ковром. «Как всегда в последние годы, снег выпадает только в самый последний момент перед встречей Нового года, и сразу становится теплей. Уже темно. Как там Машутка? Тоска, наверное, дремучая… Мрак, ёпрст!» В телеэкране щеголяла свежими подтяжками Долина, а на втором плане Басков всё пытался попасть в кадр, но камера постоянно съезжала от его напудренной физии куда-то в сторону, попадая на совсем непривлекательные лица молодой попсы, обладающей другими физическими достоинствами, отсутствующими у Долиной, Гурченко и Зыкиной, пытающихся сотворить радостно-открытые мины на своих озабоченных фэйсах.

Новые русские бабки окали, очертя голову, думая, что это смешно и по-русски. Не-а! Получалось по-фински! Русы не окают… Ну да это всё ерунда, но настоящую историю знать-то надо было бы, хоть поверхностно, но не по продажному Карамзину со своей Екатерининской тайной канцелярией по искажению настоящего и прошлого! Кстати, он там в одном месте сам в этом неблаговидном деянии почти полностью признался.

«Какая муть по телику… Где праздник? Где? В π! В 3,14159…! В квадратуре круга! В кубатуре шара! В параллелепипедии приплюснутой сферы, мать её! Выпить, что ли? Нет!»

Подполковник запаса посмотрел в зеркало. Увиденное его тоже не удовлетворило: синие круги под глазами из-за бессонных ночей в переживаниях и работе, щетина длиной миллиметров в семь… почти борода. А зачем ему борода? Борода! Тьфу, борода как ругательство! Борода!!! Сбрить на фиг! Есть сбрить, ваше сковородие!

Он пошёл в ванную комнату…



В девятнадцать часов с мелочью он забежал на почту, заглянул в свой абонентский ящик у выудил оттуда два письма из ИК от Маши. Присел за столик, достал из сумки незаклеенный конверт, выудил из него толстое письмо и сделал приписку, мол, получил от тебя, лапочка, целых два письма, чему несказанно рад… ещё раз с Новым годом и Рождеством… иду к Петровичу на курицу с яйцами… целую и всё такое… жду, ням-ням-ням!

Запечатанный конверт был помещён «в исходящие». Именно из этого ящика письма доходили быстрее, нежели из соседнего. Вот это действительно странность, которую невозможно объяснить. Но сей факт проверен годами (!) упорного труда! Из соседнего ящика корреспонденция выуживалась для сортировки и отправки одновременно с этим, но… приходили письма к адресату позже, и с ними вечно что-то происходило ненормальное, даже глупое! То вернут, мол, тяжеловаты, марочку доклеить надо, то на неделю затормозятся неизвестно где? А из этого – через день на месте, как штык в заднице мировой буржуазии! Ни разу осечки не дал ящик.

Валерка ради хохмы раз даже без марки отправил и… дошло! Вот тебе и законы природы…

«Маша не верит в приметы. Врёт, наверное. Надо же чем-то отличаться от других… но что такое верить или нет? Верить можно соседу, что тот отдаст одолженных три рубля не через три года, а раньше, или партии и правительству, что те изменят существующее положение вещей на рынке труда… Фуфло! Ни разу никто ничего к лучшему не изменил! А в Бога не верить надо, а веровать!!! А про приметы? Верить в приметы? Чушь! Знать надо – это да! Это уже круто, но верить? Как в загробную жизнь, не предусмотренную Создателем. Или даже Создателями… в единице, в едином… Остальное ноль! Бутафория! Виртуальность…

Спросите у своего компьютера, есть ли у него программы, сохраняющие ваши удалённые файлы навечно? Нет! Навечно – нет! Однозначно!!! Их можно только копировать. А Ему это надо? Ха! Приходит время, и то, что “висело” на вашем HDD после удаления, замещается новыми удалёнными файлами, и всё… всё, что было, – в электронную пыль. Точка, приехали. Какая тут “загробность”? Даже библия её не предусматривает, так о чём вообще речь? О том, что попы и жрецы дурачат нас всю жизнь, стараясь овладеть нашими душами, то есть телами и сознанием? Это и есть наши души, о чём библия и другие священные тексты прямо и говорят. А воскрешение? Если у нас есть свой маркер, по которому нас можно идентифицировать, то возможность такая есть, присутствует такое дело, но… сознания даже копированного никто сохранять для нас не будет – это будем уже не мы, любимые! Наши телами воскресшие “я” не будут прежними “я”, так как сознание будет иным. Мы и родню свою не узнаем… Куклы и есть! Вот такая вот религиозная ботва получается.

За гробом жить никто не будет, как Иисус говорил о Лазаре: он спит. Темнота и ничего. Ноль. Даже снов не будет, если программка будет работать без ошибок.

А вот субреальность у нас есть, своя, неповторимая, в которой и обитают духи – неудалённые до логического конца из-за сбоя в программах или процессорах файлики.

Или же из-за других технических отклонений и ошибок выявляются “недоразумения”, включая вирусные, шпионские и иные погрешности пепьютерной божественной техники, если слово “техника” вообще подходит к употреблению в нашем случае. Испокон веку мы описываем сложности столкновений с Божественным проявлением только доступными нам терминами, ибо иных не ведаем.

Не нравится? Тогда замените мои определения на другие – это абсолютно без разницы! Факт есть факт – если уж и созданы мы, то искусственны (виртуальны), хоть и по образу и подобию. А зачем Творцу придумывать нам новые личины, когда можно портрет списать с себя самого, со своей, недосягаемой нашему скудному уму, божественной реальности? Прошу прощения у тех, кто не понял, не въехал, так сказать. Оскорбить никого не желаю, но и тупо подчиняться лжи жрецов не намерен!!! Со всем уважением к Творцу с верой и надеждой челом бью! А куда бить-то надо? Ещё раз простите – я не реакционер. Он есть – это бесспорно! Но Его опыт или игра с нами (над нами) привела к созданию нами же своей виртуальной среды, которая в самом недалёком будущем будет более-менее успешно освоена. Вот тогда-то и мы сами будем Творцами для тех, кого в ней изобразим, но… опять НО! Но в виртуальной среде, созданной для нас. Да, всё идёт к тому, что лет через сто-сто пятьдесят, если не будет “конца света”, что вряд ли, церкви перейдут на совсем иной уровень поклонения нового смешанного (объединённого) типа. Множество вариантов имеется, но ясно лишь одно: разделений на конфессии не будет – это как пить дать!» – говорил Валерка сам с собой, будто перед ним была целая аудитория слушателей, а он, лектор, недоспал и всё вспоминал, чего он такого упустил, что неправильно сформулировал, неточности какие и где допустил, где сам запутался в объяснениях?

Ладно, проехали! Рано об этом ещё! Или уже поздно? Не про это мы сейчас. Сейчас мы совершенно о другом! Вот такая у нас болезненная, болючая виртуальность, сотканная из страданий и чужого интереса! О другом мы сейчас, и всё тут…



На пороге стоял сияющий подполковник Долгорукий в новенькой зимней утеплённой кожаной куртке с капюшоном, подбитым мехом стриженого берлинского медведя. В руках его были цветы, шампанское и торт, а на плече висела черная же сумка, ставшая по форме почти круглой от набитых до упора в неё всяких яств в ярких упаковках.

– Ха-ха-ха! С Наступающим!!! Ура! Уже двадцать ноль одна! Пора начинать заканчивать! Заканчивать грустить и скулить! Пора начинать провожать этот гадский год в небытие и начинать готовиться к встрече пугающего неизведанного в лице Нового, ещё никем не прожитого года!!! Ура, господа и дамы с товарищами по несчастью радостно жить на нашей реально благодатной планете Земля! Го-го-го-го, даёшь прогресс в поедании вкусностей!!! С лета нормально не ел, зато сейчас оторвёмся, йа-ху-у!!! Привет, отец! А где маленькая? Как в ванне уснула? Э-ка… я же разбудить её мог, ору, как на плацу, идиота кусок… Тс-с-с, тихо тогда. Цыц! На кухню пошли, командир, там и посовещаемся о спиртном-с! Тихонечко пошли, давай-давай… Стоять! Держи веник! Поставь маленькой в комнату, да не в банку, блин! Вазы где? Дай, я сам!!!

– Вот же, стихийное бедствие на мою голову свалилось, блин, блин, блин!!! Здорово, солдат! Как твоё ничего? Где ты хоронился, чучело? Соскучился я! М-да…

– Эй, военные, а я всё слышу! О спиртном они совещаться будут, наркота… Без меня не начинать!

– Есть не начинать, госпожа капитан! А мы уже кончить хотели… от…

– Стоять-бояться! Всем смотреть на Луну – я в одном полотенце. Так, на три-пятнадцать… кру-у-гом! Айн-цвай, всё! Проскочила… Вы давайте-давайте, того, работайте, работайте! Стол-раскладушку вон… правильно, благодарность вам от командования в двух, нет, трёх экземплярах! Один тебе, батя, м-м-м! – чмокнула в щёку отца расшалившаяся Анька. – Ну и два тебе, м, м, ну и ещё один раз, ммммм! Заслужил!

– Дискриминация! – возопил сияющий Петрович. – Я всю дорогу на кухне, а заслужил он, вражила!!!

– Он мне сегодня помог принять единственно правильное решение! Ухожу в академию на кафедру, оставляя за собой место в госпитале… по свободному графику.

– Эх-ма! Да это ещё лучше, чем я себе представлял! Валерка, она мне внуков делать не желает, малолетка. Представляешь, какая вредина?!

– Э-э-э, ты это того, батя, не того…

– Правильно, Аня, не спеши, а то успеешь. Батя здоровый боров, дождётся. Верно? А ты ещё селявка, рано ещё… Да что я говорю?! Мужчины рядом нет хорошего, верно? А ты, Анютка, не дура, чтобы неизвестно от кого рожать. Ведь это уже навсегда! Есть кто у тебя?

– Угадал, Мессинг. Волчара ты! Мессинга Вольфом звали? Точно! Вот ты и есть волчара, что и есть Вольф. Гад ты! Змей! Есть один на примете, только дурень он полный, не видит дальше своего носа ничего. Вечно в делах, в заботах… но с родословной! Гав-гав!!!

– Всё! Перестали резко! Такую чепуху несёте, блин! Отставить прения, недостойные дня великого!!! Анька, ёлка-палка, Фома жив ещё? Или аллес капут уже? Смотри, скоро клетку сжуёт, как… как… тьфу! Сожрёт он клетку, и всё тут. Иди и прибери, накорми и напои! Вперёд, давай, маленькая, топай, а мы тут пока сами без перста указующего порядок оформим. Да, а что там по ящику? Включай! Может, что интересное покажут?

– Ладушки, тогда не зовите меня, когда соскучитесь, пьянь… Всё-всё-всё, уже убегаю, уже-уже-уже, вот только бутерброд стырю… Нет меня, ау… По острым иглам яркого огня, бегу, бегу, тю-тю-тю нет конца… Огромный мир замкнулся для меня в арены круг и маску без лица. Ах, Арлекино, Арлекино…

– Умеет девчонка петь, что скажешь, запасник?

– Слух есть – это точно…

– Утешил… Ладно, нашёл кинцо какое-нибудь, а то у них все концерты на одно лицо с одним лицом. Понял, о чём я?

– Ничего непонятного. А вот и фильма! Смотрим?

– Работаем и слушаем! Делай, как я!

– Яволь, мой фюрер!



* * *



В нашем отряде царит необычайное оживление. Все помыслы заключённых сосредоточены на приходе Нового года. Что-то убирают, наряжают, курят и ждут, ждут, ждут…

Новый год должен принести кому-то освобождение, а кому-то смерть. У кого-то из них опять рухнут все надежды на УДО, и это будет страшнее смерти, ведь ожидаемой столько лет амнистии так и не было. Многие просто не попадут под нужные параграфы, пункты и подпункты, если даже она и случится. В это уже никто не верит, но всё равно надеются. И я надеюсь, Боже, как я надеюсь… Надежда умирает последней, а наша Надежда умерла позавчера. Болела она.

Чёрт возьми, когда же это лядство кончится?!! Дьявол, сука!!!

Интересно, а Валерка получил моё последнее письмо перед Новым годом? Сейчас почта перегружена, а я об этом слишком поздно подумала, овца! Может, повезёт, и он получит письмецо моё сегодня? Может, уже получил? Иногда я это чувствую. Странно, правда? Нет, честно, чувствую его ответы иногда ещё до того, как настоящее письмо до меня дойдёт. Прямо вот вижу его своими закрытыми глазами. Но сейчас почему-то не выходит. А как тут что-то может выйти, когда вокруг никакого спокойствия, но лишь одно большущее напряжение царит? Какое жуткое напряжение! Высоковольтное, прямо! Ещё немного, и искры посыплются. Все на нервах, как перед… чем? Казнью? Может быть, и так. Для многих разбитые надежды будут горше казни. Это и есть казнь! Жестокая, несправедливая, изуверская казнь. Аутодафе грёбаных иезуитов – вот что это такое!!!

Иисус, ну как ты только позволяешь это всё? И твоим именем?! Ужас!!!

Прости меня, Боже, и за сына своего прости! Ты старший – это к тебе все челобитные отсылать надо, но не к нему. А сын что? Или это ты в его теле нас наведывал две тысячи лет назад? Обещал вернуться, как Карлсон, который живёт на крыше, но не пришёл… Или церковники тебя не пустили, как у Достоевского? Прости меня, Господь, но… но Бог умереть не может по определению!!! В отпуске ты, что ли, как в средние века? А… этот момент уже в одном кино обыгрывали: «Брюс Всемогущий» назывался. Всё, проехали! О чём я только думаю, лахудра?! Дура! Всем пока! Я ушла…

…Ходить по воде, ходить по воде, ходить по воде с тобой, ой…

Вон девчонки, бабы наши, анекдот какой-то пересказывают и ржут через силу, а в глазах слёзы. Бедняжки. Сейчас все о чём-то жалеют и сожалеют… Ага, мол, I'm sorry…

Что там за анекдот-то такой? А… мужик заходит в автобус и передаёт талончик закомпостировать какой-то женщине, а она ему отвечает, мол, не могу, в руках авоськи с пайкой – заняты. А вот рядышком грузин стоит, у него руки свободны, пусть он и передаст. А грузин: «Кто передаст? Я передаст?!! Да сама ты передаст! И папа твой, и мама передаст! И прабабушка твой совсем передаст!!!»

Бабы, дуры, ржут… А что им ещё остаётся? Только с такой пошлятины ржать! А мне выть охота, право слово. Мрак!

Как там мой тигрёша? Где Новый год празднует? Чтобы только не увела у меня его какая-нибудь сюси-пуси. Да нет! Валерка не такой! А если всё-таки клюнет?

Нет, нет, нет! Он вон сколько времени меня ждёт и ни разу ни с кем! Уверена, знаю, и всё тут! Он такой! А разве обо мне можно такое сказать? Эх, нельзя… Но я женщина, мне можно! Абы тихо…

Тигрёшка, лапа, как ты там? Пьёшь, наверное… Я тоже хочу! Нет-нет-нет! Не хочу, не буду! И ему напишу, чтобы не пил. Да он и так с самого лета… или даже с весны не пил. Точно, а свой день Рождения только месяц спустя отпраздновал, но уже наотмашь, по-нашему! Плохо, наверное, бедняжке потом было. Кошмар!!!

Интересно, а сколько это такой мужик, как мой тигрище, сможет без тигрицы своей обойтись? Уже сколько лет прошло – ужас, а он всё один. Надо срочно ещё раз ему написать, что он не один, что я с ним всегда! Только с ним! Так и напишу: ты только мой, а я твоя, только твоя, и больше ничья! Либо ты, либо НИКТО!!!

Не нужен нам берег турецкий!!!

Никто, тигрёша мой, кроме тебя, ко мне и пальцем не посмеет прикоснуться – вот так и напишу! Пусть ждёт…

Что это я, в самом деле? Тоже крыша едет? Я ж уже столько раз это писала – тут и мёртвого уговорить уже можно было, а он живёхонький такой!.. Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, вот и по дереву постучу сейчас. А где дерево – один цемент и пластик. По голове, ха-ха-ха, как мой тигр учил меня в таких случаях поступать, мол, не ошибёшься, графиня! За деревом идти домой ведь неохота, а здесь сейчас благодать: ветра нет, на улице просто чудесно, тихо, и снег крупными хлопьями прямо обнимает… Ой, сейчас кончу…

– Светка, слышишь, сгоняй мне ещё за сигареткой – дело есть! Эх, жалко, малая, что в клубе не смогли мы рок-н-ролл сыграть. С самого начала всё незаладилось. Ну и чёрт с ним со всем! Или сюда! Холодно? А бабы ти-ви глядят? Вот и хорошо, правда, Светик?



* * *



Стол «на ровном месте» из буднично-серого превратился в суперпраздничный – он просто ломился от неизвестно откуда взявшихся блюд. Только у нас народ может приготовить в очень сжатые сроки из минимума продуктов такую массу вкусностей. Но и продукты всё-таки были закуплены не в малом количестве, хоть праздновать заранее по крутому никто не собирался… поначалу. Но день «Д» пришёл, пришёл и момент завода, раскрутивший пружину желаний расслабиться на всю катушку. За желаниями последовала и госпожа фантазия, давшая команду рукам исполнять и претворять! И команда была выполнена мастерски, благо исполняли её настоящие профессионалы расслаблений и ликвидаций последствий расслаблений.

Анька бегала с вазочкой цветов, принесённых Валеркой, как дурной с дверью, не зная, куда же её лучше определить. Подполковник посоветовал поставить её под ёлку или у неё. Анюта попробовала и уже с третьей попытки определила, что именно такое оперативно-стратегическое размещение праздничного инвентаря будет весьма необычно и даже интересно. Так цветочки оказались в зоне аномально повышенного внимания и хвойной ароматерапии. Им, наверное, понравилось.

Игнат Петрович посмотрел на золотые наручные часы «с кукушкой», как всё время шутил Валера, подаренные ему Министром обороны в частном порядке на момент вступления оного в должность ушедшего в отставку Виталия Павловича. Часы были хороши!

Валера повторил движения глаз и рук командира, помня наказ «делай как я!», за что получил уничтожающий взгляд Петровича, но не сконфузился и произнёс:

– Итак, дорогие мои, – пытаясь перекривлять Дубовицкую, тупо хихикающую на канале «Россия». – Хи-хи-хы-хы, пришло время познакомить вас с новым репертуаром семьи Васильевых, приготовивших для вас новый номер, дорогие мои, в виде неподражаемой пережаренной курицы с пряностями и чесночком в винном соусе, безжалостно поедаемой не менее неподражаемой нашей дорогой Анечкой, дорогие мои, хи-хи-гы-гы. Встречайте, на сцене… Ва-а-а-а…сильевы!!! Йа-ха! (Смех у зале!)

Генерал тихонько тух где-то у салата, Анька поперхнулась лимонадом «Буратино», выпустила струю напитка через нос, завизжала и, хохоча, ускакала в ванну умываться.

– Поганец! – раздался оттуда её возмущённо-радостный вопль. – Макияж мне испортил!!! Иди и поправляй штукатурку (батя, как ты говоришь? А!), раздолбай!!!

Петрович всё ещё трясся от беззвучного смеха, пытаясь не опрокинуть салатницу себе на брюки с идеальными стрелками. Потом всё-таки загоготал в голос, но уже больше не от пародии на Регину, а от самой хохмической ситуации, которая независимо от Валерия, развивалась своим чередом. Наконец захохотал и сам зачинщик переполоха – из ванной комнаты показалась физия Анютки со смытым макияжем, как-то наивно, по-детски моргая синими глазищами с длиннющими ресницами.

– Ой, Анька! Да какая же ты красивая, ёшкин свет! Какой макияж?! Забудь!!! Он тебе сто лет не нужен!!! Давай за стол – уже скоро одиннадцать! Начнём провожать!!!

– Спасибо, Валерка, – батя уже не смеялся, но лишь немного грустно улыбался, а маленькая продолжила: – Заметил, кавалер! Блин-ёпрст!!!

Сейчас захохотали все трое одновременно, включая умилённого подполковника запаса и саму виновницу радостно-сентиментального настроения.

– Смех с грустинкой, – промолвила Аня.

– С грустцой, – сразу отреагировал Валера.

– Балбес!

– Ну что? Начнём провожать?

– Топ-топ, топает… – стала пропевать Анечка.

– …старпёр, – подхватил Валера и, сразу поймав на себе укоризненный взгляд бати, оправдался: – Год старый… как его ещё прикажешь обозвать? Ничего, гад, хорошего нам не дал, а только год жизни отнял! А ты, отец, на свой счёт не принимай – ты ещё свои лампасы до дыр не сносил, тебе ещё, как медному чайнику, кипеть да кипеть на костре миговой евоюции, доогой товагищ, агхиважном костъище в миговом масштабе, газгушая на когню антигуманоидные пъинсипы глоболизации в глобальном смысле слова, догогой товагищ гунюал-майог! Ты огъомного ума матёгый человечище, любезнейший Игнат Петгович, в миговом масштабе!!! – Валерий снова начал балбесничать, но уже голосом вождя пролетариата… в мировом масштабе.

Глаза Петровича потеплели.

– Что с вами, балбесами, сделаешь? Несёте ахинею почём зря, но так всё-таки веселее, и доля шутки в ваших хамоватых шутках тоже есть. Дорогие вы мои люди, чтобы я без вас делал? Свихнулся бы уже, наверное, совсем.

– Ну, отец, тут по радиве пердали, что время «Ч» пришло! Чем провожать будем? Водкой?

– Не шампанским же! Коньяком! Помнишь, Валерий Георгиевич? – Игнат Петрович встал, прошёл к секретеру и выудил оттуда уже запылившуюся бутылочку французской радости, которой они один раз баловались с утра пораньше.

– Новая контрабанда? Нет?! Что, это ещё та, которую мы в августе ещё собирались прикончить?! Жива ещё?!! Вот это да!!! Насыпай, командир! Это же самое то!!!

– Анечка, вот лимончики, шоколадки. Или ты хочешь мороженого к коньячку?

– Мороженого?! Откуда?

– Валерка принёс. Каждому по три штуки!

– Ха-ха-ха!.. Вспомнил, наверное, как я вас тогда на улице вечером ждала… Умора! Буська!

– Ты бы после десерта (у нас всё наоборот!) сразу за еду бы принялась. Вон сколько картошки наварено, салаты, с крабами вот, с кукурузой, с селёдочкой, икорка вон стоит и скучает, курочка Ряба, колбасы, сыры… наваливайся, а морожко… подождёт! Ну, прощевай, старичок! Бум? Бум!!! Эх-ма, поехали…



1 января 2006 года.



Вот и наступил 2006-ой! Бабы верещат от счастья, некоторые, вроде меня, грустят, а в глазах неумолимая тоска… Мрачно! Но телевизор верещит вовсю напускной радостью и псевдоположительными эмоциями в одном углу дома, а радио не отстаёт в другом. Такая мешанина динамических звуков с криками и визгом, что голова кругом идёт! С чего такой восторг, спрашивается? Год прошёл – и бен с ним! Верно? Наверное…

Нам дали «повеселиться» только до половины первого ночи 1 января 2006 года. Неполных тридцать минуток псевдосчастья – этого посчитали достаточным для развлечения таких недочеловеков, вроде нас. Да-а, большой прогресс в сравнении со встречей прошлого 2005-го годика. Уже многих нет с нами из тех, кто встречал ноль-пятый. И ушли они, в основном, не на волю, а в мир иной. А из тех, кто освободился в прошлом году (уже в прошлом!), так процентов шестьдесят в первые же месяцы вернулись назад в ИК. Вот лежат сейчас они на шконках и снова мечтают о доме родном, о своей, а не о нашей хатке.

В тот раз дали послушать только обращение президента к народу, то есть к нам, недочеловекам – и по шконкам! А в этом году даже сладости успели перед телевизором пожевать, но только те, о ком родня позаботилась. А на концерт я вообще не пошла, и делать для них, начальничков, ничего не стала. Не будет им от меня никаких представлений! Бедный наш рок-н-ролл… И зуб ещё давала, дура, неподумавши! А теперь он болит. Ну и дела! Без зубов ещё не хватает остаться. И всё из-за дурости моей. Ладно, не будем о плохом.

Да, в этом году ремонт капитальный будет, мужики будут с воли… Может, обломится и мне чего интимкуресненького? Новый корпус сдают, так там хатка, как в гостинице. Здорово! И никаких шконок! Кровати двухъярусные армейские уже поставили. Красота!

Я сегодня уснуть никак не могу. Кто же мне это письмо на прошлой неделе подослал? Пара строк всего, мол, поздравляем и желаем, а чтобы мне писать легче было, так они мне электронный ящик открыли… Издеваются, собаки, как хотят! У нас тут у каждой по ноутбуку под кроватью стоит… Ага! Тупицы!!! Да мы и на бумаге спокойно написать не всегда можем! А тут явное издевательство! E-mail мне сделали… уроды! Я сначала всё понять не могла, а потом в адресок вчиталась… и дошло.

Издеваются, как хотят, палачи. За что они меня так? Как больно было… Вот сижу и реву, как дура… не могу я так больше!!! За что они меня так ненавидят? За что? Боже, милый, спаси и сохрани! Господи, больно-то как!!! Как больно…

Вот он, адресок из проклятого письмеца:

«Твой e-mail сейчас такой: superstarsha-aktriska-bye@putana-more.net !

Пиши, если заскучаешь, сама себе, как ты умеешь…»

Каковы ублюдки, прости Господи! Как же это бесчеловечно – солью в незаживающую рану. Сердца нет у людей, а сами хотят, чтобы с ними по-хорошему


обращались. И письмо с воли… Мерзавцы! Мерзость! Не могу больше, реву… как белуга, как белуха, как дура последняя!.. Подло-то как, Господи, подло…

Всё, проехали! Быстрее бы лето пришло, не бросил бы меня мой Валерик, не сдохла бы я до комиссии. Господи, помоги хоть с УДО, ну пожалуйста!!! Ты меня слышишь, Боже?! Шиш он меня слышит! Ему это уже не интересно! Насмотрелся за тысячелетия такого цирка… Много у тебя впечатлений, Вседержитель? Много.

Правда, весело?

Как там Валерочка празднует? Веселится, наверное, негодяй. Ну да я его догоню и перегоню! Да так повеселюсь, что чертям страшно стыдно станет!!! За всё отгуляю! Как отгуляю, так за все поганые годы одним махом, нет, многими и многими махами!!! Вот так!!!

Надо придумать срочно, что Валере в следующем письме написать. Он всегда об изменениях и новостях спрашивает, а какие тут изменения (особенно к лучшему) могут произойти? Какие новости? Всё по-прежнему – ждём-с! Надо ему поплакаться, что без него совсем пропадаю, но что я сильная и не такое выдержу. Уважать больше будет. Ну как он там, гад, празднует? Всё, не надо больше о нём думать, а то удачу спугну.

Хорошо, что его друг умер после пьянки. Надеюсь, что не успел рассказать ему о том, как мы с ним накушались и покувыркались, пока он ворон ловил. Что я несу, шлюха тупая?! Стыдно-то как, прости Боже! Не дай Бог, он каким-то образом вынюхает про всё или учует. У него интуиция – просто жуть! Я и так по грани хожу. Страшно даже подумать, что он со мной после этого сделает… Всё, я сказала, о плохом ни слова! Спать, спать, спать… Пусть приснится хороший секс, настоящий такой, по полной программе, пусть… хорошо…



* * *



Был третий час ночи, еды на столе хоть и убавилось, но ещё много-много осталось даже нетронутым. У Анечки слипались глазки, но она мужественно их раскрывала и даже предлагала пойти на улицу под ёлку поплясать вместе с молодёжью. Мужчины, переглянувшись, смогли-таки открутиться от такого неожиданного предложения. Им было жалко девушку, которая после нескольких бессонных трудовых ночей едва не валилась с ног. Наконец-то болботня по телевизору сменилась каким-то мюзиклом с мало-мальски грамотным сюжетом, а Аня уснула в уголке дивана, поджав под себя ноги. В этот момент она была похожа на школьницу старших классов перед сдачей экзаменов. Отец умилённо посмотрел на неё и сделал жест Валере, указывающий на выход. Он прошептал:

– Пошли курить?

– Сейчас, подожди секундочку, – Валерий встал, очень аккуратно поднял на руки маленькую и перенёс в её комнату, где и устроил на кровати, накрыв сверху пледом.

Аня что-то промычала во сне, улыбнулась и ровно и мирно засопела. От неё пахло карамелью или ванилью и шампанским. «Наверное, это от мороженого», – промелькнуло в голове у Валеры.

На лестничной клетке было неуютно: отовсюду доносились визг, смех и даже матерная ругань. Они вернулись в квартиру, зашли на кухню, плотно закрыли дверь, но открыли настежь форточку.

– Смалим здесь! Выхода нет, да и праздник, как-никак. Давай, Махмуд, поджигай!

– Си, мон женераль! Что это у тебя с лицом? Сурьёзное такое…

– Это ты Лазенко с Копейкиной кувалдометром завалил?

– А я всё думаю, когда ты спросишь? Додумался, командир… я б её голыми руками задушил, но кувалдой?! Нет, прости, не я! Но я знаю кто! Это медик-педик из психушки, бывший главный… Не ожидал?! Так я его того, нейтрализовал уже. Сука ещё та была. Этот ублюдок в лагерях столько народу извёл, проверяя на них препараты, что прямо жуть берёт. Его спустил так же, как он этого и просил. Думал, что не узнает никто. Ты же знал?

– Знал. Я-то думаю, что такой шухер среди чиновничков идёт… до сих пор волна катится…

– Успокойся, я для следствия им нитку бросил – пусть раскручивают! Ниточка от босса, упокой его, тьфу, никакого ему упокоя, суке! Чего это мы с тобой в праздник фигнёй страдаем, а?!

– Фу-у! Валерка, родной, ты не представляешь, какую могильную плиту с моей души снял! Дай я тебе руку пожму, боец! Только не светанись, умоляю!!!

– Как прикажешь, командир. Я – не я! Меня послали!

– Раздолбай, мать-перемать! Как я всё-таки рад, что это не ты положил сучар. Ты не представляешь, как я рад! Ты чист – это главное! Слава Богу!!! В остальных случаях, как я это всё вижу, твоего греха нет!

– Точно? Вот и хорошо. Проехали. Машка нахваталась от меня всех этих выражений, и мне же ими пишет. Смехотура! А я специально ей так пишу.

– Не понял?

– А это чтобы зоновского поменьше к ней прилипло. Теперь понимаешь? Сейчас она мой сленг использует и думает, дурёха, что это круто сейчас. А вот зоновские фени не успевают крепко укоренится в ней, пока она по гражданке думает. Понял?

– Психоаналитик, блин, доморощенный. Ха-ха-ха… А знаешь, может быть! Да, может! Но на сердце у меня повеселело! Спасибо за подарок!!! Раз не ты, так тогда всё прекрасно, ура!

– Да тише ты, лампасоносец, блин! Маленькую разбудишь…

– Наливай, Валерий Георгич, ёлка-палка! Под крылом самолёта, ха-ха-ха…

– Всё, пошли за стол! Потом докурим, счастье ты наше командирское, ха-ха-ха! С Новым тебя!!!

– С Новым!!! Тсс-с… Набулькивай! Тафай, тафай, фадитель…



Валера переключился на «НТВ».

– Ни фига ж себе! Гленн Хьюз в Москве! Обалдеть!!! Это абзац!!!

– Я всегда знал, что ты к «Пёрпл» неровно дышишь.

– Блин, и ты следишь за хардом?

– Ещё бы! В моё, пардон, в наше (уже в наше!) время это было знаковое событие. Но Хьюз – это не совсем «Пёрпл», да ты же сам всё знаешь!

– У меня абсолютно весь «Дип», и Хьюз тоже весь, я надеюсь. Но «Пёрпл» – это уж точно весь! Без вариантов – весь! Включая концертники, которых не записывали официально!

– Слей на болванку мне. Договорились? Пожалуйста! Вот, у меня сидюшка чистая есть…

– Ты что? CD – это капля на дне моего стакана, командир! Если в mp3 заливать, то две DVD болваночки надо, понимаешь, две DVD-юхи! Месяц без отрыву отрываться будешь! Ну, а если тебе в WAV-е охота, так это вагон и маленькую тележку готовь сразу…

– Всё-всё, понял, не дурак! Был бы дурак, так не понял бы!!! А у меня нет пустых… Может, у Ани?

– Господи, прямо мальчишка с грязной попой. Успокойся, начальство! Ты обрадовался так, как будто клад нашёл в виде продовольственного склада. А счастливый-то какой… Успокойся. Есть у меня на что записать. Нарежем, как на «EMI», как на «WB»! Пока, вроде, есть чистые. Дома гляну, когда приду, а это уже скоро! Денёк потерпишь?

– Нет! Наливай!

– Вот, Хьюз поболтал, сейчас петь будет, старый корч, а глотка-то какая! В семьдесят четвёртом на открытой площадке так (!) Ковердейла опустил, представляешь? Я на него тогда жутко злился. Всё, поёт, молчим! Вот, смотри, сейчас языком трясти начнёт… и в фальцет!

Мужики тихо тащились. Отечественное TV в эту праздничную ночь демонстрировало для них только одну увлекательную передачу – эту!



Звонок. Валера схватил трубку, невнятно буркнув: «Ва!»

– Игнат Петрович! Ты видел, нет, ты видел сейчас? Хьюза видел?

– Видел, Архангелыч, видел. А что это у тебя никто трубу не берёт?

– Валерка, чёрт, и я дозвониться к тебе никак не могу! С Новым вас всех! Как Анечка? Спит, наверное? А Петрович?

– Спит… Тащится! Сейчас трубку ему передам.

– Погоди, не суетись. Завтра что делаете? Хочу вас с дамой моего сердца познакомить!

– Шутишь? Уверен?

– Да!

– Бедняга!

– Сам дурак! Дай командиру телефон!

– А кто она?

– Дама!

– Не бубновая?

– И не пиковая! Сердечко!

– Тады ой! На, Петрович, программа празднования расширяется, как колобок, упившийся пивом.

– Алло? Аристархович? Привет! И тебя туда же! С дамой завтра? С твоей? Хм! А почему завтра, если у нас есть сегодня? Бери её за… основание, ага, за кругозор её, милую, и к нам! На мотор фантики есть? Чуть что, добавлю! Всё, вперёд! Время пошло!!!

– Вот же!.. Люди влюбляются, в синематографы ходят, – голосом Караченцова молвил Валерка, и ему взгрустнулось.

«Как там Маша, какой у неё там праздник? Эх…»

– Давай ещё кирнём, Валера. О Маше думаешь? Ну… сказать нечего, впрочем, есть что, да не хочу! Прости. Наливай и не хлопай ресницами – взлетишь! О Марии Михайловне потом поговорим, думаю, после Рождества нашего. Вытерпишь? А сейчас – забудь! И картошка, блин, остыла… Рождество.



– Валерий? Здоров будь! Васильев.

– Узнал. Как вы там?

– Га-га-га-га! Болею я, что, не слышишь? Больничный взял! И знаешь как? Сразу на две недели!!! Он у меня уже закрыт и подписан, ха-ха-ха! Как хорошо быть генералом!!! Ля-ля…

– Ё-моё, ты это того, при мне больше не пой, лады? Без обид, но это невыносимо!

– У-у, ха-ха-ха, я так и знал! Ухохочусь сейчас… Приходи, расскажешь мне, как из конторы ноги сделать по уму, ха-ха-ха, укакаюсь сейчас, прости Господи!

– Ты чё, палёной водки наелся, что ли?

– Да нет, но выпьем с тобой сегодня обязательно! Где мои DVD с «Deep Purple»?

– Лежат в сумке, да, уже записаны – это было быстро.

– Ну так хватай свою сумку, кенгуру, и ко мне – новости есть! Ты обрадуешься – это однозначно, но… потом проклинать меня будешь… а может, и не меня, тьфу, зараза… короче, давай быстрее на мотор! Без вопросов!

Послышались гудки отбоя…

«Опять эти пи-пи-пи-пи, чтоб они неладны были! Пи, пи, твою мать! Только от Нового года отошёл, а тут – здрасть! А Иисус не зимой родился же! У него и знак – рыба! Или даже овен, по-моему. Не помню. Нет – рыба! Присовокупили его рождение к языческому дню зимнего солнцестояния, и все дела, ёлки-моталки, самые святые новогодние для русского народа праздники! Но отметить надо. Хошь – не хошь, а труба зовёт, а она зря не позовёт, то есть он. Трубный наш глас генеральский. Что-то нарыл командир уже такого, в чём без меня разобраться не может. А может, о Машеньке какие-нибудь новости положительные? Ну-ка, где мой фридманский станок?

Бриться, мыться и – вперёд!



– Здравия тебе, больной… Симулируешь всё, а работать кто будет, Адам Мицкевич, что ли? Аня где? Ага, сегодня мы пьём с зеркалом, значит.

– Угадал! С Рождеством тебя, любезный Валерий Георгиевич!

– И тебя, Игнат Петрович, с праздничком, генералиссимус!

– Вот так уже лучше, правда? Заходь, баламут!

– Уже зашёл! А-а-а-а, Фома, приветики… Смотри, он по моим джинсам ко мне карабкается, ха-ха-ха, смешно, гад, царапается. Чего не предупредил, что он у тебя в свободном поиске? А если бы наступил? Грех бы такой себе никогда не простил. Смотри, какой масенький, лапочка, ну, иди сюда, зверюга! Маленький, пушистенький, просто прелесть! Это его Анька от своих вивисекторов спасла-украла? Молодец! Они бы его опытами извели, а так пару лет, ему отпущенных, он в комфорте проживёт. Понимаешь, Петрович, проживёт!

– Ладно, сейчас закусь допечётся. Проходи, устраивайся. Жучков нет – это точно, я постоянно проверяюсь. Не хватает ещё вшей мне здесь широкого радиуса действия! Надоело всё до чёртиков. Скоро деньгами можно будет пользоваться, наверное. Подождём? Верно!

– О, Петрович, а у тебя сегодня ко всему прочему и гренки со шпротами.

– И с сыром! Только что из духовки. Смак!

– Шмяк! Здорово! Ну?

– Удрать хочу я. Панимашь? Вот! Уже комбинацию разыгрываю.

– А не рано?

– Может быть. Ну не могу я больше! Задрало всё! Ты на сколько лет меня моложе, на десять? На восемь. Везучий ты! И живой… Я тоже жить хочу, как человек, без этих заморочек! Может, когда-нибудь и скучать буду, но не сейчас – это исключено! Идеи есть? Рассматриваю любые варианты, даже самые абсурдные! Будем, как в Японии. Да? Океюшки!

– Хорошо, слушай, сейчас целый ворох тебе насыплю. Сам выберешь нужное? Порядок! Только меня предупреди, чтобы знал, как играть, если что.

– Конечно, только так. Говори, со своими находками сравню.



Через часа три, уничтожив три бумажных коробки томатного сока и поднос (один из двух) гренков, выкурив более пачки сигарет на двоих, они более-менее определились с направлением и решили перекурить… то есть, продолжить разговор через пару-тройку дней. Пришла Анна, чмокнула Валеру в щёку, а бате помахала пальцем:

– С Новым годом?

– С Рождеством!

– Тогда другое дело!

Дружное «хо-хо» и «ха-ха» прокатилось по генеральской квартире, испугав до смерти Фому, который спрятался в кармане Валеркиной куртки, которую он так и не снял, точнее, не успел снять, за что и получил следующий нагоняй от молодой хозяйки.

Как ни странно, но новой квартиры у бывшего полковника не было. Его вполне устраивала и эта. Он знал, что спустя ещё некоторое время, он сможет без особых проблем купить Анютке любую жилплощадь в любой точке мира, но генерала устраивала для жизни здесь и сейчас его родная квартира, которую терять он определённо не желал. А Аня даже и не думала про это.

Аня рванула в ванную, как всегда она это проделывала после работы. Валеру она давно уже не стеснялась, но для порядку покрикивала, чтобы они с отцом отвернулись, пока она не прошмыгнёт к себе в комнату. И сейчас она, как всегда, забыла взять с собой сменную домашнюю одежду.

– Слушай, подполковник, ты хорошо помнишь, что я тебе про деньги говорил?

– Досконально!

– Значит, знаешь, что нас кинуть не могут?

– Разумеется. Они только шаг в сторону от дороги сделают, как умрут. Дальше? Продолжаю. Денежки наши сейчас работают на… – это опустим, но они и на нас работают, так как «крутящие» их обязаны нам с каждого евро столько-то центов. Всё верно. Все фигуранты у меня в голове со всеми их адресами, банковскими аксессуарами и прочее. Говорить вслух излишне. Верно? Они все под колпаком, как говаривал покойный Мюллер. Ой ли покойный, хотя по времени, наверное, уже… Дальше? Едем.

Любые изменения в их структуре или банковых делах мгновенно станут нам известны, и если они нас не известят о них в течении двенадцати часов, то благополучно умрут, а деньги мы всё равно снимем, но уже и их вложения присовокупим к своим. Их базовые суммы мы снять не сможем никогда – это невозможно в принципе! И они нас не могут убрать, так как их триллионы не дают им такой возможности. Кажется абсурдом, ведь убрать кого бы то ни было можно практически бесплатно. Дело не в этом. Такой шаг лишает их партнёрства (которое им просто необходимо как воздух) в одностороннем порядке, и им не жить в любом случае, даже если нас с тобой, генерал, не станет. За нашей спиной государство, «классовая» ненависть и армия «зомбированных» профессионалов, и даже если кто-то их наших продастся, что неразумно и вряд ли, то в течении двенадцати часов самоликвидируется, как и заложено самой программой пси-контроля. И партнёры знают, что могут самоликвидироваться, если что-то упустили либо не учли. А вдруг? Но и нам нужно их партнёрство, поэтому мы с ними вась-вась по-доброму и с великим доверим, так как данное доверие зиждется на тотальном контроле. Мы все в одной тарелке и пропадём, если случится сбой, пропадут и они, и мы… Поэтому мы не дёргаемся, никого не боимся и живём спокойно. Никому из нас ничего не будет… плохого. Всё верно? Ага! Что там дальше? Едем. Они не променяют наши копейки на нервотрёпку, тем более на свою жизнь. Так. Что ещё? Да, они ещё и любезно оберегают нас со своей стороны, ибо мы всегда, именно всегда им нужны были, есть и будем. Так? Так! Уже повторяюсь, блин. А я уже говорил, что мы всё знаем? Порядок! А они о нас далеко не всё – это ещё лучше. Чего тут разводить всякое? Ни одного сбоя не было никогда! А это уже века сотрудничества! Нечего волноваться, хоть волнение и заложено самим Господом в наши программы. Главное – это постоянный неусыпный контроль! И всё будет тип-топ, как и прежде, что есть очень хорошо. Контроль – ваша работа, обеспечение процесса – моя.

– Завещание написал?

– Нет. А зачем? Если что, то ты сам мои деньги снимешь. Ты же в курсе.

– Верно. А я написал, и тебе скажу: читай и запоминай. Это моё. Если что, так всё – Ане!

– Запомнил. Приказ получен и будет выполнен, командир.

– Вот это меня успокаивает больше, чем все институты страхования и адвокатуры вместе взятые. А на Кайманах… – это проще.

– Понял. Знаю! Не гони волну – всё пучком! Чего разволновался вдруг? И меня волнуешь…

– Последний вопрос по данному нашему разговору: ты кому оставить всё хочешь?

– Если что? Слушай сюда: Маше театр в упаковке – это раз! На десять-пятнадцать лет ежегодных отчислений на правильную жизнь – миллионов тридцать евро, я думаю, можно положить на жизнь – это два. Всего на неё пойдёт… сам посчитаешь – не очень много, но цены растут, как мутанты, сам определишься на месте. Остальное – Анне! Это три!

– Валера, твою мать! Понял. Сделаем! Ещё что?

– Ничего.

– Если нас обоих сразу? Твои распоряжения я завтра же отошлю доверенным людям, которые под нашим контролем, – они всё исполнят в точности до безобразия! Тут даже твоей подписи не надо. Вот такие дела, Валерий Георгиевич. Значит…

– …спим спокойно!

– Угу. Если нас обоих, чего не должно быть, то Анька архипелаг себе сможет купить на Карибах, ха-ха-ха… вот же, блин, американская мечта совка!

– Амурюканская совковая идиллия… Ха-ха-ха-ха!!! Амраканская… га-га-га-га!

– Они снова ржут, кони бельгийские! А ну, носы в форточку!!! И проветрите здесь – дышать нечем! После таких перекуров вы только по стопке трахнете и окосеете в момент! Всё, отвернулись, тогда я быстренько так, быстренько…

– Тьфу, егоза! Слушай, Валера, а ты не знаешь, что за это время наши порции выросли более чем в два раза? Вот так! А ты даже ни разу не поинтересовался…

– Фью! Ничего себе! Так это я себе и Бродвей на корню купить смогу. Буду «Jesus Christ Superstar» в оригинале смотреть! С Ллойдом мистером (или сэром?) Уэббером карифанить да с Крисом Корнеллом гармонические планы строить! Ха-ха-ха-хо-хо, даже в голове зайчики-кролики запрыгали. Слушай, давай не мечтать! Нельзя мечтать – всё ляснет! Вот будут грошики в руках, тогда и волноваться начнём, а сейчас – толку нет.

– Согласен!



Через несколько часов непринуждённой беседы за очередным по списку праздничным столом с Рождественскими тостами, воспоминаниями, шуточками, грустинкой, скромными обсуждениями Анной прелестей дамы сердца Аристарховича Валерий негромко спросил:

– Петрович, это же не всё, что ты хотел мне сказать. Колись, что с Машей?

– Мессинг, правильно Анька говорит: опасный ты тип!

– Она такого не говорила.

– И это он знает. Тьфу! Это я говорю! Она – про Мессинга.

– Колись быстрее, а то сейчас она вернётся – до вечера твоих объяснений придётся ждать! Э-э-э, так это уже вечер! Ты меня до ночи или утра канифолить будешь, изверг?

– Короче, смотри сюда!

Тут прибежала из кухни Анна, держа горячий противень-поднос в заботливо защищённых новенькими кухонными варежками руках с очередной порцией гренок со шпротами, сыром и чем-то там ещё очень вкусным.

– Ба-а, да мы тут, как гурманы, объедимся и страдать будем от несварения.

– Не волнуйся, я вам пару таблеточек по такому случаю отжалею! Всё переварится без напряга для желудка!

– Всё?

– Кроме гвоздей.

– Ну-у, тогда… с днём Рождения, Иисусе! Долгих тебе… Ура!



Поговорить мужчинам удалось спустя ещё несколько часов. Валерий не выказывал нетерпения, но было видно, что шутить ему крайне сложно, если не тяжело. Курить на лестничную клетку они не пошли, но расположились в кухне при открытом настежь окне, впуская морозный воздух в душную кухню. Она выхолодилась за пару минут, и генерал дал отмашку на прекращение проветривания неопределёнными движениями конечностей. Оставив открытой только форточку, они продолжили свой

прерванный разговор.

– Ну… у меня сейчас один деятель из Минюста по делу проходит. Дело мутное… Не в этом суть. Короче, я взял его в оборот и…

– Да «не тяни хвоста за кот, и наоборот»! – переиначил Боярского Валерий, вспомнив детство золотое. – И что там этот деятель из отечественной юстиции из себя представляет? Великий, небось, как и все они?

– Ага, великий, но как коснулось его драгоценной особы, так чуть в штаны не наложил. Мы же не менты! У него над нами власти нет! И его покровители для нас – мыльный пузырь! Так вот: «бедняжка» (он сразу таким мирным стал и убогоньким…) сказал, что в курсе дела Марии Михайловны… чуть-чуть, краем уха… Врёт, сукин сын! Так вот, в июле-августе будет комиссия по условно-досрочным освобождениям работать, и он, положа руку на сердце и изобразив на физии момент непорочного зачатия, раболепно пообещал решить вопрос со знаком плюс.

– Ну и… что там… когда? Сколько?

– Чего «сколько»? Ни копейки! Пенсил ему!

– Я ему вилы…

– Он уже на них! Короче! Раньше ничего не будет, но летом – дело верное. А что я? Я ему на ушко шепнул, что если Мария Михайловна почему-то вдруг решит скончаться до УДО, то… ну ты же знаешь, что я мог пообещать! И он знает уже, что я обещания держу! И он это влёт усёк. В общем и целом, как говорят «друзья-французы»: всё на мази! За полгода не свихнёшься, надеюсь?

– Свихнулся бы, если бы не знал, а когда в курсе, то свихиваться причин нет. Теперь это уже конкретно?

– Естественно!

– Тогда можно и выпить. Спасибо, Игнат Петрович! Спасибо.

– Машке своей ничего конкретного не пиши! Скажи, что президент обещанную амнистию не подписывает, мол, забыл, в делах-заботах весь, а комиссия будет точно, пусть надеется и верит. Если не дура конченая, то сообразит, что не зря так пишешь. Об остальном – ни слова!

– Разумеется. Она сообразит. А почему ты так против неё настроен? Всё время хотел спросить, да менжевался всё…

– Да потому что! Зря ты влюбился в неё, вот что! Не стоит она и ломаного пряника! Она суперзвезда, великий профессионал, добрая, пушистая и ласковая… но такая с… прости Господи! Думаешь, что её любовь исправит? Нет! С такой интуицией, как у тебя… Тьфу!

– Я постоянно ощущаю что-то нехорошее, но ничего поделать не могу.

– Или не хочу?

– В том-то и дело, что не могу. Всё, что касается меня лично – один большой провал и блэк хоул. Знаешь, почему я на тебя не злюсь и по голове тебя не стучу? Потому что знаю, что прав ты, но не могу в это поверить!

– Ты сколько уже без баб? Год? Два?

– Четыре.

– Идиот! А она… ладно, разбирайся в себе сам, придурок! Я тебе тут не помощник, хоть уже этим одним разговором должен был помочь. И ей я, вроде, помогаю, и не только из-за тебя, корешок, а потому что она не виновна по статье – вот так! Но, с другой стороны, она должна сидеть по другим общечеловеческим… да её бы давно убили, не живи она в нашем толерантном государстве! Терпимы мы; словно дети, прощаем всех… Ладно, проехали!

– Ты меня добиваешь, командир, в гроб вгоняешь; но любая правда лучше, чем ложь. Надо бы мне разобраться во всём… Сколько раз пытался, но безуспешно. Может, ей допрос с пристрастием организовать (это я вру!) или её окружение хорошо так потрясти? Тогда уже факты будут, а сейчас имеются в наличии только ощущения и предположения, что такое и сякое могло быть, но ум их не принимает, так как видишь её лицо, глаза… и поверить не можешь, что это лицо на презренную гадость способно. Знаю, что это не великий показатель, но кое-какие взгляды, фразы, мимика заставляют думать, что она со мной далеко не откровенна и хочет она совсем другого… А через секунду опять этот открытый и любящий взгляд! И ты думаешь, как это только можно было такое о ней предположить?! Я вон даже заговариваться начал… не в силах своё внутреннее состояние описать, но боюсь, что ты можешь быть прав. А что делать мне со мной? Вот и не ругаюсь я с тобой из-за этого, что чувствую я… А, дьявол, если будет что-нибудь конкретное, то обязательно, слышишь, командир, обязательно мне скажи, а за мою благоразумность можешь не волноваться! Мне факты нужны!

– Обойдёшься! И не злись на меня за грубость, но только ей можно (в данном конкретном случае) заставить твои мозги просветлить, но это длительный и болезненный процесс. Ты через всё должен пройти сам! Главный путь мы с тобой уже прошли, осталось уже мало. Не бесись, и всё поймёшь! Сам!!! Удачи! – генерал добро улыбнулся и похлопал своей сильной ладонью по плечу товарища, которому ох как не завидовал. – Тебе надо пройти и этот путь одному, и он не последний! Последний путь ещё не скоро. Работай!!!

– Да, вот ещё, решил тебе показать очевидно-невероятное, так сказать: ты никогда не задумывался о том, почему у неё так много врагов?

– Задумывался…

– И? То-то и оно!

– Ладно, Игнат Петрович, ссор между нами не будет. Я знаю, что ты за меня переживаешь, как за родного, и зла в том нет. Но вот хочу узнать у самого себя следующее: это я слепец или происки вирусной программы?

– Валера, люди – звери! Не забывай об этом! Раз живые, значит животные, а раз мы умные животные, так и своих целей достигаем хитрозадо, не гнушаясь ничем, лишь бы съесть! Это задачи игры или опыта, как ты это видишь, вот и решай задачи этой игры сам, может, просветлённым станешь? Или посвященным-просвещённым? Как там эти уровни-подуровни ещё называются? Мелочи! Тут только сам, и никак иначе. Только твой выбор и решение, и ничьё больше! Ничьё. Крепись, военный. Всю жизнь крепись. И это даже хорошо!

– Что сказать, Игнат? А? Я сейчас потерян, но не в панике! Всё путём, Петрович. Справлюсь! А она мне всё внушает: «Верь мне, верь, я не обману…», «Или ТЫ, или НИКТО!»

– Кто бы сомневался! Ты бы хоть телушку какую-нибудь трахнул для порядка, что ли?

– ?

– Чёрт с тобой! Иди и страдай, придурок! Пошли водку пить! Надоел ты мне… такой. Иди и смотри… кино скоро. Классика! Везде молятся, а на этом канале «Золото МакКены»!

– Так чего ты мурку чешешь? Пошли на «Золото» с водкой и закусем… Редко, но метко!

– Интересно, а песни в оригинале или Ободинский?

– Оба варианта интересны! Аня, золотце, ха-ха-ха, выходи; золотишка эльдорадного хошь? Валера, насыпай!!!



Март, 8-е.



– Анька, с восьмым марта тебя, хорошая! Как на кафедре? И в госпиталь успеваешь? Не тяжело? А-а-а, у тебя там загрузки почти нет, понял! Но место с оплатой ведь сохранено? Вот и чудесно! Как там майор наш медицинский? Как это кто? Аристархович… А он майора в этом году получил или как? Или? Ага, точно! Ему уже полканом давно пора быть, а всё по барабану! Раздолбай, вроде меня! Ха-ха-ха-ха, говоришь, что совсем от любви свихнулся? Так ему и надо! Привет с пожеланиями передавай, когда увидишь! Ага, и с восьмым марта поздравь! Я понимаю, что он не женщина, но скажи, что он такая с… прости! Забыл же нас совсем, негодяй. Да, а ты как? О-о-о, что не устаёшь – так это лучше всего! Ну, ещё раз… Нет, я сегодня не смогу прийти, извини. Нет, ни с кем я не праздную, не выпиваю. Да, с Рождества желаний таких не наблюдалось у меня. Вот отец придёт, передаст тебе от меня подарок. Увидишь, посмотришь, оценишь… Со вкусом у меня всё в порядке, Анютка, думаю, и со зрением не хуже. Думаю, твой размерчик… ой, проговорился! Заинтриговал? Ха-ха-ха… Да, батю случайно встретил, всё объяснил. Понимаешь, маленькая, работаю я сегодня ненормированно… Сам на себя я работаю, естественно, поэтому и работы больше, и скрупулёзнее исполнение. Сам на себя халтурить же не будешь, верно? Анечка, вы там с Петровичем уж как-нибудь сами повеселитесь, пригласите Аристарховича с дамой. Не нравится она тебе, говоришь? И я не в восторге, но не нашего ума это дело, маленькая. Пригласите, он порадуется. Он же как ребёнок, когда без скальпеля. Целую, маленькая, в твою розовенькую щёчку. Пока-пока!

«Надо на почту. Ящик проверю, бандероль Маше отправлю, через пару дней будет у неё, а посылку от родственников она уже получила – это радует. Только вот родственнички лишь половину разрешённого веса использовали, козлота! А могли ведь и полный вес! Теперь другой посылки она может и не дождаться, если по УДО всё будет, как надо. Ну что, скоро там лето или как?»



В ящике, кроме письма от Марии, было ещё одно, проштемпелёванное так же, как и Машино, большим штампом ИК №_. «Интересно, кто там ещё по мне скучает в зоне? Может, Машка «подружкам» адресок дала, чтобы их, себя и меня развлечь или разыграть? Такое может быть вполне, но оно какое-то тоненькое слишком, для розыгрыша не очень годится. Да и адрес можно прямо с конвертов моих срисовать – не проблема. Они все в одной куче лежат, пока их не разберут…

Что-то я волноваться начал? Что за дела? Нет, сейчас читать не буду! А ну-ка быстренько домой, чаю, успокоиться… а уж потом за чтение!»

Пока закипал чайник, Валерий прочёл только половину Машиного послания – у неё почерк разительно изменился. Наклон стал заваливаться в обратную сторону, и у Валеры создавалось впечатление, что это пишет совсем другой человек. Машин почерк был всегда красив, как и она сама, и чертовски элегантен. А сейчас… «Что курица лапой – ничего не разобрать! Лишь бы она сама так не изменилась, как её эпистолярия», – почему-то подумалось ему только сейчас, спустя почти пять лет от последней их «встречи» в зале суда.

В конце своих посланий она писала всегда одно и то же: мол, люблю, страшно (жутко, невыносимо, до офигения…) скучаю (это правда, только о ком и о чём?), ждёт не дождётся очередного его письма, чтобы посмеяться (!), и очень хочет на волю (а кто не хочет?)! Короче, ничего, что могло бы снять с Валерки груз недоверия к ней, не было, поэтому он чувствовал некоторую недосказанность, утайку, что ли, и сомневался теперь уже во всём. Но письмецо её было (или казалось) добрым и искренним… на первый взгляд. Актрисе легко удавалось изображать нужное ей даже на бумаге. Профи! Что ещё тут можно добавить?

Наконец он одолел её письмо до конца. Такая нереальная мешанина чувств нахлынула на него, что чуть не разорвала ему сердце, и он, чтобы не поддаваться отчаянью, решил отвлечься – почистить и поджарить себе картошечки. Невскрытое и неидентифицированное письмо мозолило ему глаза и крепко нервировало. Он ополоснул руки в холодной воде из-под крана, вытер о кухонное полотенце и закурил. Повертел конверт в пальцах. Конверт как конверт, ничего особенного. «Нет, надо посмотреть, что это за байда? Сколько тянуть резину можно, в самом деле?!»



«Хе-хе-хе, кхе-кхе, проклятый туберкулёз! Давненько не встречались, старичок, кхе-кхе... ты как? Твоя шмоха тебе пишет ещё, корова тупая? А ты знаешь, какая у твоей биксы калоша дырявая да раздолбанная? Ха-ха-ха-ха, кха-кхе-кхе, тьфу, чёртовы нары проклятущие! Никакой тебе жизни, кхе-кхе! Я попробовал как-то натянуть, так чуть в преисподнюю не провалился, ха-ха-ха-ха!!!»



– Эй, что за дьявол, чёрт тебя дери?! Эй!.. Я в порядке? Вроде, да. Что за глюки, мать твою ети?! Йети в мозгах зашевелился, блин, биг-фут немытый и тупой, сволочь, по мозгам, как по асфальту, гад! Прочь пошёл, ублюдок!



«Ну, не хочешь со мной общаться, так с народом поговори, вон, тебе поклонницы твоего таланта уже письма пишут! Может, они получше твоей суки дешёвой будут? Бывай, служивый, ха-ха-ха-кхе-кхе-кхе… да где это ж меня просквозило-то так?! Кто там на воротах сегодня стоит? Секьюрити, блин. Уволю к чёртовой бабушке, кхе-кхе-кхе!!!»



Валеру прошиб холодный пот, но он решительно схватил странный конверт сильными пальцами и резко вилкой вскрыл, одним махом распоров ему боковой сгиб. Из него выпал одинарный тетрадный листок в клеточку, сложенный квадратиком, как фантик.

Развернув «фантик» (что за шуточки?), его взору предстал строгий уравновешенный уверенный почерк, явно женский. Всё это говорило о том, что тут розыгрышем и не пахло. Но начальница не стала бы использовать штамп ИК №_. Зачем? Значит, из заключённых кто-то потратился на это письмо из своего кармана.


Странно всё это, однако, странно… Он начал читать, но не смог сфокусировать свои мысли на тексте, закурил и начал всё заново.



«Дорогой Валерий Георгиевич! (О-ба, даже отчество знает!) К моему великому огорченью, считаю своим долгом перед вами как перед человеком, заслужившим моё безграничное уважение своей трогательной любовью и преданностью ей, поставить вас в известность, что…»



– Господи, да что же это такое, в конце концов, делается? И как грамотно изъясняется отправительница, что просто жуть берёт! Нет, это не зэчка, или очень грамотная зэчка! – вслух проговорил бедный Валерий и продолжил чтение…



«…ваша возлюбленная, козыряя вашими к ней чувствами и похваляясь ими, не забывает и о своих телесных наслаждениях, получаемых ею во всех доступных ей формах всевозможными способами и средствами со всеми, кто не отказывается “от сотрудничества”! Уточните у неё, чем она занималась с вольнонаёмными рабочими (Три фамилии) в период январь-март 2006 года. Стыд заставляет меня умолчать о её постоянных и довольно продолжительных контактах с представительницами отряда и кое-кого из начальства.

Добавлю следующее: однажды в порыве возбуждённого хвастовства она упоминала о вашем скончавшемся от алкоголя друге по имени (Имя), который удовлетворял прихоти дамы вашего сердца “по полной программе” в момент вашего отсутствия…

Не могу не заметить, что я знаю о вас гораздо больше, чем вы можете предположить, например, о вашем воздержании последние годы; так задайте себе вопрос: откуда?

Сожалею о написанном и вашем психическом самочувствии, но могу только предостеречь вас о чёрной душе, скрывающейся за благопристойной личиной “невинной” овцы.

Следуя логике высказываний вашей любимой женщины, всё произошедшее с ней в колонии и ранее является лишь прелюдией к новым “подвигам” на свободе, которые она уже красочно разрисовала подругам, о которых денно и нощно мечтает, полностью готовая к их исполнению!

Приношу свои соболезнования…

Дата: 5. III. 2006 года



Искренне ваша…

уважающая ваши чувства

(Подпись неразборчива)».





– Какого дьявола?! Что за бред?!! Чушь!!! Не может быть!!! НЕТ!!! Да катись всё в тартарары!

(Тартар в Греции).

– Что за чертовщина?!! Какая на хрен картошка?!! На!!! В!!! π!

Валерий вскочил, опрокинув почти целую кастрюлю чищеной картошки на пол, и остановился, тяжело дыша.

– Вот, хорошо, и пол заодно помою, а-а-а-а-а!!! Суки!!! Всё! Спокуха! Сейчас помою, помою сейчас… бл… сердце болит… Где моя водка?!!



Спустя две недели, абсолютно трезвый и больной, Валерий решил-таки побриться. Он за эти две недели не написал Марии ни одной строчки. Он не знал, что писать? Через несколько дней он объяснит ей своё молчание жутким запоем, в который ввела его она, так как он именно из-за неё сильно напереживался, а он не видел другого средства успокоиться. В принципе, всё честно. Что могла сказать в ответ Мария, когда на горизонте маячил очередной бесславный конец её «завоеваний»? Но, поразмыслив, она решила, что он пока всё ещё принадлежит ей, раз уж убил на неё столько лет своей жизни. А это значит, что у него джентльменские намерения, которые он готов реализовать по всем правилам отечественного законодательства. И она постоянно писала ему, что страшно хочет стать его законной супругой!!! Что она его и только его женщина!!! Что ей никто не нужен! Или ОН, или НИКТО!!! На что он резко заметил, что собирается умереть холостым! Она сочла написанное шуткой, посмеялась, но напряглась. Что-то явно было не так…

Однако Мария не могла не заметить, что его письма стали жёстче и короче. Чем ближе приближалось лето и долгожданная комиссия, тем короче становились его послания. Она считала, что должно бы было быть как раз наоборот, но, видно, чего-то не учла. Наверное, она не так хорошо знала мужчин, как считала всё это время.

Валерий Георгиевич перелопатил все варианты, как возможные, так и не очень, но окончательного вывода из письма неизвестной почитательницы его таланта, проявленного в эпистолярном жанре, так и не сделал.

«Время покажет, я подожду, уже почти пять лет жду, а за пару-тройку месяцев не похудею! Где мои сигареты?»



29 августа 2006 года.



Валерий получил одно из последних писем от Марии Михайловны, в котором она, очень счастливая и возбужденная донельзя, в каждой строке «кричала» «УРА!» и «Даёшь свободу!», не забывая при этом упомянуть о протекции Иисуса, и сообщала о том, как она «достойно и умно» доказала комиссии по условно-досрочному освобождению абсолютную свою неопасность для общества. Комиссия в тот же день сообщила ей своё решение в присутствии начальницы отряда о том, что вопрос её рассмотрен положительно. Комиссия надеется на то, что годы перевоспитания пошли Марии Михайловне на пользу и она, приняв во внимание последствия свершённых ею в прошлом преступлений перед социумом, начнёт жизнь с девственно чистого листа честного человека, приступив к полезному труду во благо общества. «Бред! Суки!» Мария писала, что они намекнули на её возраст и посоветовали побыстрее устроиться на работу, чтобы увеличить пенсию.

«Козлы! Я же не старуха!»

После прибытия на место прописки по паспорту, она обязана в трёхдневный срок встать на учёт в милиции, а в случае любого (они подчеркнули «любого»!) нарушения закона, она возвращается в отряд на зону уже без каких-либо УДО или амнистий в будущем.

«Даже если пьяной поймают на вокзале! Что за бред?!»

Всё письмо было таким, а о чувствах и вовсе не вспоминалось. Только в самом конце послания были автоматически дописаны торопливые привычные «Жду и целую». Валерий был рад, но был ли он счастлив?

Мария сообщила, что срок пошёл на дни: от трёх до десяти-четырнадцати. Это привычная практика в ИК. Она сразу же позвонит, как только выйдет за ворота.

Пусть он эти дни дежурит у телефона. Но если вдруг он не будет на месте в момент её звонка, то она в обиде не останется, она всё понимает, домой доберётся сама без проблем и найдёт, чем заняться по дороге, но он, любимый, пусть не волнуется – она взрослая женщина с опытом, и её никто не обидит, и никуда она больше не попадёт, и всё-всё будет хорошо! У них вся жизнь впереди…

Валера весь был как на иголках: «Найдёт, чем по дороге заняться!.. Кто бы сомневался! Я бы тоже нашёл! Неужели я её скоро увижу? Как хочу посмотреть ей в глаза! Это будет очень важный момент в судьбе, в наших судьбах, решающий…»

Он присел за компьютер и начал разбираться, почему полгода назад поставленный «Windows» начал подглючивать и зависать при нагрузках? Вирусов нет...

«Винда» дохлая! Дерьмо! «Пора переходить на “Linux”! Что же всё-таки было правдой в том проклятущем письме фантиком?»



11 сентября 2006 года.



Он с самого утра ничего не ел. Или со вчерашнего утра? Вчера получил два уже точно последних коротеньких письма от Маши. Он весь был напряжён, как скрученная до упора пружина, болело сердце, кружилась голова. Тошнота мешала думать. Он был абсолютно трезв, но чувствовал себя он так, словно месяц пил. Он с восьмого марта не имел желаний отравиться алкоголем, а тогда он долго и нудно пил в одиночестве, отключив телефон, но включив радио. Сейчас его любимая Маша написала, что «Выработала последние конверты, и теперь тебе остаётся только ждать моего звонка, любимый!»

– Две недели на телефоне сижу, как дятел на яйцах! Когда же Машенька мне позвонит, когда сможет? Откуда, ведь у неё… она найдёт! Не велика проблема! Как же она добираться будет? Лишь бы за ней шавки не увязались… – вслух говорил сам с собой Валера.



Он вспомнил, что однажды зашёл к соседям, которые попросили помочь их сыну наладить компьютер – он без игрушек жить не может. Аппарат он наладил довольно быстро: ведь самая хорошая машина – это новая машина! А у них был «среднего размера» «Атлон» три-два, зато новый. Неплохо для юнца.

Вот он зарядил ему модную игру, в которой виртуальные спецназовцы неизвестного государства должны были освободить заложников и вывести их из подземного лабиринта в целости и сохранности. Валерий посмотрел, как справляется с задачей вьюноша, и вдруг к нему в голову пришла одна идея.

– А ну-ка, парень, погоди! Дай я один эксперимент-экскримент проведу. Не против?

– Пожалуйста-пожалуйста! Нет проблем! Да, спасибо за комп! Фурычит, как пчёлка! Здорово!!! Экскримент – это что-то научное из программного…

– Кина не видел? Ха-ха-ха… Это какашки для анализа! Из программного… ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха… А что за опыт?

– Сейчас увидишь! Посмотрим, что предусмотрели программисты с заказчиками при реализации своего проекта в виде этой игрушки… Интересно? Мне тоже, хоть я игры не люблю. Знаешь, если всё получится, а ты въедешь в ситуацию, то и наш мир понимать лучше станешь! Точно! Едем?

– Едем!

Валерий Георгиевич дошёл до того момента, когда перестрелял больше половины врагов и уже выводил из подвала-лабиринта несколько дрожащих заложников. Анимация была великолепна, но он ждал не этого. Когда он пропустил заложников вперёд, то поднял руку с полуавтоматическим «Глоком» и приставил к затылку одного заложника.

– Что вы делаете? Так нельзя!

– Кто тебе это сказал? Те, кто игру придумал?

– Не-е-ет… про это ничего в мануалке нет…

– И я об этом… Сейчас посмотрим, что они предусмотрели, на что заранее были мозги создателей запрограммированы!

– Как это?

– Скоро поймёшь! Смотри, – и он нажал на гашетку.

Мозги с кровью заложника очень красочно и реально разлетелись по серой виртуальной бетонной стене подвала. Другие заложники среагировали адекватно: испугались и в ужасе посмотрели на него, виртуального. Они не были для нас живыми, но создатели виртуальной игры заложили в неё и такую ситуацию. Самое интересное было то, что его напарники спецназовцы-освобожденцы не набросились на него, спасая оставшихся заложников, а последовали дальше, проверяя безопасность их выхода их лабиринта.

– Всё понял?

– Нет… не совсем… Это же из ряда вон выходящий случай…

– Вся наша жизнь из ряда вон выходящий случай! Ты другое понял?

– Ну-у…

– Теперь ты долго будешь думать про это, а когда догадаешься, то очень многое тебе станет ясным и прозрачным. Догоняешь? Скоро догонишь – ты не дурак! Дурак бы не догнал. Вот так и нас… Мы для них – игрушка. Им мир и покой нужен? Ты бы стал покупать игру, где мир и покой? То-то и оно… Но это, парень, далеко не всё, что я хотел сказать, тут очень много вводных. Короче, думай сам! Тут есть о чём поразмышлять на досуге, а пока – стреляй во всё, что шевелится, и плевать на очки! Да, парень, как думаешь, а если в виртуальные образы программы заложить виртуальные чувства, например, боль и любовь, то они на самом деле будут это всё чувствовать? Должны! По всем показателям – должны! И страх, и ненависть, и… всё-всё, на что мы способны, если с программой поработать на совесть!!! А вот ты, игрок, ничего чувствовать не будешь – тебе будет весело! Это при нашей технике. А в будущем ты и чувствовать сможешь, и запахи осязать, как своим носом, и кайф ловить, но без ущерба для себя. Тогда будет не всегда весело, но крепко интересно по-прежнему… пока не надоест! Правда? Думай! Сам думай – тут есть о чём подумать! Ну, играйся, студент!

– Мне до студента…

– Ты уже студент. Неужели не понял ещё? Подумай, может, твой «кукловод» тебя недолюбливает, но играется только из-за очков? Это приблизительно. Вариантов – море, океан, космос! Или это могут быть «шпионы и браконьеры», которые в отсутствии «кукловода» пакостят ему, сбрасывая или вообще обнуляя его «завоевания». Может, это и не игра, а моделирование ситуаций? Этих «может» – просто немерено! Не бери до головы! Может, я банально ошибаюсь? Просто так легче представлять. Ну, бывай, если что – заходи… студент!



Сейчас Валерку донимала «Винда». «Вот так и наше пространство переустановят когда-нибудь… и всё по-новой, блин! Лишь бы файлы с HDD не слетели! “Веники” ведь тоже не вечны. Вот тебе и смены геополюсов, мать-перемать… А мне со своей возится неохота! Вот сдохнет когда окончательно, тогда… А вдруг и у них аналогичная же история?»

Валера поставил какой-то фильм, и первый раз за день прилёг на диван, дабы насладится вестерном «Злой, плохой, хороший». «А музыка там… Всё равно программы уже не пашут! Хоть кинцо посмотрю напоследок».

Где-то на середине фильма кадры начали дёргаться, пробегать вперёд и резко останавливаться, голоса то мычали, то детской скороговоркой пропискивали заученный текст…

Неожиданно зазвонил телефон, Валерий глянул на часы – начало двенадцатого дня. Неужели это…

– Да? Алло! – срывающимся от волнения голосом прокричал он в трубку, не обращая внимания на мгновенно участившееся сердцебиение. – Говорите же!

– Алло! Любимый! Это я, у меня три минуты! Уже меньше! Слушай внимательно, не перебивай только – это мне начальница перед выходом разрешила из своего телефона в кабинете тебе по межгороду позвонить.

– Как…

– Не перебивай, прошу! Она наслышана (положительно) о тебе, поэтому и разрешила! Я сейчас сразу на вокзал, а там или маршруткой-межгород или на поезд – ещё не знаю, что лучше? Спасибо за расписание подробное, что мне выслал, мне так ориентироваться легче! В общем, ты не волнуйся, всё в порядке, я одна, без этих… Они завтра… Да! С вокзала сразу позвоню, как только возьму билет… Алло… жди… пи-пи-пи-пи-пи…

Валера стоял и слушал это «пи-пи-пи-пи-пи» ещё минуты три, так и держа трубку у уха, ничего больше не слыша и не реагируя на внешние раздражители. Пульс зашкаливал. У него даже перед атаками такого никогда не было! Было только «ПИ-ПИ-ПИ-ПИ-ПИ»…

Кадры перестали даже дёргаться, а просто замерли. «“Винда”, π, сдохла окончательно! Это уже каюк. Полный гомон. Можно сносить! Лень-то как, и не до этого!»



Через два с половиной часа раздался долгожданный звонок. Он заранее, минуты за три, почувствовал, что сейчас произойдёт, и уже сидел рядом с аппаратом, положив рядом с ним руку. Доля секунды (телефон успел сделать только часть своего первого «дзинь»), и Валерий уже говорил:

– Машенька, ты где? Маша!

– Я здесь, милый, уже на вокзале. Тут ж/д и автовокзалы практически на одной площади. Долго говорить не смогу. Тут один молодой парень (Валерий снова напрягся) одолжил мне свою телефонную карту позвонить. Ха-ха-ха, я такая ворона, Валерочка! Со своей курточки, которую ты обзывал бушлатом из-за пошива, помнишь её? Вельветовая чёрная такая… Она… Вот, да, так я с неё свой зэковский номер забыла срезать, ха-ха-ха… Представляешь, как стыдно?! Я с этим номерком по городу… по вокзалу… и всё думаю, чего это люди, все люди на меня так смотрят? Наверное, думают, а чего это такая красивая девушка с таким номером тут ходит… ха-ха-ха… Вот это номер! Валерочка, миленький, жду очень нашей встречи! Ты можешь меня встретить на вокзале? Да, на этом… я на маршрутном межгородском такси поеду… а чего денег жалеть?! Ведь ты сам сколько раз мне писал, что на поезде плохо, кругом чёрт те знает кто, что меня там поиметь могут и из поезда выбросить, если что не так пойдёт. Вот я и решила на маршрутке! Правильно я сделала? Вот видишь, какая я примерная!!! Тигр мой, лапа, тебя же чем угодно оскорбить можно. Тебе грубить ни в коем разе нельзя! Тигрёша? Милый! Ты ведь вспыхиваешь, как порох, тигрёша мой любимый! Целую тебя! Очень-очень жду встречи! Очень-очень тебя хочу, ммммм-м! Целую-целую!!! Слышишь? Хочу тебя!!! Рррррр-гам!!! Когда приходит тачка? Посмотришь в расписании! Слушай, я побежала искать парня! Он карточку дал мне, а его самого уже чего-то не вижу… Всё, пока-пока, до отправления ещё минут двадцать, потом поговорим, побежала хлопца искать, а то – неудобно! Целую…

«Господи! Парня искать! Отдать! Тьфу!!! Опять ревную… И пойми, что она задумала? Что хотела? Карточку отдать или… А кто это у трубки ещё дышал? Может, у меня совсем крыша едет на ровном месте, а я очешуел в корень; или она снова какую-то роль исполняет? Ну куда мне деться, что делать с такой… Прости, Боже! Ведь всё может быть, всё! Западло!!! Где мои сигареты, чёрт побери?!»



«Поберу, когда время придёт, олух! Ха-ха-ха…»



– Я тебя не слышу, козёл!



«Скоро ночь, точнее, поздний вечер. Скоро тачка с Машей придёт. В справочной сказали, что на это место приходит, но встречающих, кроме меня, никого нет. Не ошибся ли я с местом? Тачка задерживается, что ли? Уже быть должна… Что она мне скажет? Как себя поведёт? А что я?.. По дороге надо в магазин зайти, а то не успел: сюда спешил. Уже три часа кряду, как проклятый, колонну обнимаю, идиот. А где тут ещё ошиваться? Бред!»

На стоянку прибытия с дороги завернули сразу три машины. У Валеры вновь быстро и сильно забилось сердце, а звуки его ударов болезненно отдавались в мозге и ушах.

Две машины рванули к другому перрону, находящемуся в южной части автовокзала, а одна подъехала прямо к Валере, и сразу около и вокруг него «материализовались» другие встречающие, которых он раньше не замечал. Он слишком был поглощён своими мыслями, чтобы обращать на них своё внимание. Они плотным кольцом окружили Валеру, но он резко вырвался из кольца суетящихся радостных родственников и друзей приезжих и подошёл к окнам машины, завешенным грязными занавесками. Сколько он ни вглядывался внутрь салона, но так ничего и не увидел. А из авто выходили уже последние клиенты…

«Где же она? Неужели где-то тормознула?! С кем, с тем парнем? Или случилось что-нибудь? Не дай Бог!» – сердце уже готово было выскочить из груди, когда он, наконец, увидел такое знакомое и одновременно чужое любимое лицо. Маша выходила из микроавтобуса последней, продолжая любезно и ласково что-то говорить водителю. Она улыбалась.

Встреча была совсем не такой, как он себе представлял. Это всегда происходит таким образом – никогда ничего не сбывается, когда чего-то очень страстно желаешь... Он нежно обнял её, успев заметить, что Маша прячет от него своё лицо и глаза, в которые он так долго хотел заглянуть. Что-то оборвалось внутри Валеры, но… вот она посмотрела на него, открыто посмотрела, прямо ему в лицо заглянула… заморгала своими глазищами с длинными ресницами, уже собираясь зареветь, и негромко спросила:

– Я очень крепко постарела?

У Валеры спёрло в зобу, ком в голе мешал говорить, но он всё-таки произнёс:

– Привет! Я ждал тебя! – от волнения голос готов был сорваться в любую секунду.



Январь 2009 года.



Валерий Георгиевич сидел в своей комнате, на плите доходила до ума картошка, а он пытался дозвониться до одного знаменитого и уважаемого кинорежиссёра, чтобы принести «соболезнования» по поводу неожиданно наступившего ему на хвост очередного дня Рождения, по дню совпадавшего с православным Рождеством. Ему было крайне неудобно звонить и отказываться от такого лестного и доброго приглашения в Дом кино на празднование юбилея Мастера, но он не был готов снова…

Трубка у уха прекратила нудеть длинными гудками, и из неё послышался тихий, но очень уверенный голос творца:

– Слушаю вас!

– Здравствуйте, Долгорукий беспокоит, не граф, а тот, который рода княжеского…

– А, княже, привет, Валерий! Какими судьбами?

– Извините, ради Бога, что отвлекаю, но я счёл своим долгом поздравить вас с днём Рождения! Хотел бы…

– Вот приходи сегодня в Дом кино, там и поздравишь! Что замолчал? Тебе что, Мария Михайловна приглашение не передала? Я же её просил… А, всё-таки передала. Так в чём вопрос? Давай сюда! В семь вечера начинаем. Я привёз самодельного вина из… только никому ни слова, умоляю! Вот смеха-то будет! От французского «Мерло» не отличишь! Ха-ха-ха, мурло! Закачаешься, дорогой!

– Дело в том, что я не смогу, к моему великому огорчению и сожалению… Вы уж простите меня, засранца, но, честное слово, не могу я! Я на самом деле, без врак, болею…

– Вот и полечим! В чём дело? Давай, колись!

Валерий собрался с духом и произнёс:

– Я тут того, с Марией Михайловной поругался… крепко поругался… не смогу я… она же обязательно придёт!

– Да, она точно придёт… Кто бы сомневался? – сразу потухший голос режиссёра выдал испорченное этим невесёлым известием настроение, но Валерий не мог не позвонить.

Видно было, что Мастер не потерял надежды уболтать подполковника, и сделал ещё одну попытку в виде нового предложения:

– А вас в разных местах рассадят! Я распоряжусь! Зато вино какое – обалдеть!!! Закачаешься просто!!! Люди интересные вокруг будут, интересные и нужные… Так чего упрямиться? Приходи. Тут и критики толпой на халявку!!! Они же этим и живут, раз сами ничего другого делать не умеют! Подружишься с кем-нибудь – на будущее подпора будет! Ну что?

– Право, не знаю. А что с моими 39,8º по-Цельсию делать? Вон, разве не слышите, как я зубами по трубке колочу? Мрак! Ну не смогу я, честное слово. Простите.

– Ну, не можешь, так не можешь. Марии Михайловне привет передать?

– Нет!

– Да… если надумаешь – только рад буду! В любой момент. Пропуска не надо. Я «на воротах» предупрежу, что ты ко мне! Всё, пока, у меня забот… сам понимаешь.

– С днём Рождения!

– Пока.



Валерий поёжился: «Бли-и-ин! Как неудобно! Дьявол!!!»

Он вспомнил про плиту с картошкой, проверил её ножом – рыхлая, порядок! Слил воду, накрыл голову полотенцем, склонился над ней и стал вдыхать открытым ртом пар, обжигающий слизистую. Было довольно неуютно, а чудесного запаха вареного картофеля он всё равно не ощущал. Вот и всё лечение, плюс аспирин. Только врачей ему не хватало!

Есть не хотелось, но он схитрил, представляя в уме всякие вкусности в виде чёрной и красной икры (и даже «заморскую» баклажанную не забыл), вспоминал вкус генеральских гренок со шпротинами и сыром… Началось слюноотделение, и Валерий быстро приговорил картошку с подсолнечным маслом и солью, будто это был представленный деликатес. После раннего ужина (или позднего обеда?) он саданул аспирина и прилёг под одеяло пропотеть, как положено. «Может, очухаюсь малёк, и на праздник в Дом кино успею? Может…»

Когда он открыл глаза, на часах была уже половина первого ночи. «Вот и попраздновали… Обидел я мужика, как пить дать обидел! Эх…»

Он встал, сменил мокрое бельё на свежее, перевернул матрац и одеяло, тоже изрядно набравшие пота, закутался в халат и присел у телевизора. «Странно, но никто не звонил мне больше. Ни Димка Бармалей, ни Петрович… Может, я не слышал? Вряд ли. Ну и … с ней, с Машкой! Проветрить бы надо было…»

Он не спал, но всё происшедшее с ним за последние годы нудно и больно проплывало перед его глазами, указывая ему на полное его раздолбайство. «Никому нельзя верить! Ни одной живой (и даже мёртвой) душе! А мёртвых душ не бывает. Нет, бывает, но только на бумаге… Да пошли они все!!!»



Валерий закрыл глаза, пытаясь сообразить, когда, как он попал?!! Он вспомнил, как Мария писала ему про Вишнёво… Он поинтересовался, а как ей было с тем выродком, про которого она ему рассказывала? И она ему ответила, что между ними ничего не было, только на рыбалку вместе сходили, а он всё к ней клины подбивал, добиться хотел… На лице была нарисована такая честность, что Валерий еле сдержался, чтобы не ударить! Он сказал, что она лжёт! Она стала грубить «своему тигру»,

психовать… Он решил замять этот разговор (ну не хочет баба вспоминать плохое!), и они напились. Позже она сама вернулась к этой теме, начала оскорблять Валеру… и кончилось это тем, что она под визг, вой и мат опрокинула на него этажерку с книгами, потом принялась за одностворчатый полупустой шкаф, который тоже упал и открытой дверцей засандалил ей под глаз, словно кто-то врезал ей железным кулаком. Глаз сразу опух, а сочный бланш не заставил себя долго ждать…

Она стала вести себя, как последняя шлюха: материлась, психовала «на ровном месте» и во всех своих неудачах винила его, кляня «своего тигрёшу» грязным ртом. Пару раз она ему сильно нагрубила, рассказав всем присутствующим подругам все подробности об их интимной жизни, причём слово «пересказала» тут не подходит. Она орала так, что было слышно на весь микрорайон, что многих во дворе позабавило. Тогда он ей спуску не дал и поколотил-таки её. Не крепко, но обидно поколотил. И было за что, кроме этого. Было!

А сразу-то как всё начиналось красиво, но… Он даже забыл обо всех своих подозрениях и предупреждениях, совсем забыл! Он опять был ослеплён и оглушён!

Начали они с того, что Мария после освобождения захотела домой, а не к нему – это понятно! Потом она захотела напиться – это вполне оправданно! Потом они пили – абсолютно понятно и обоснованно!!! Потом долго и пламенно любили друг друга! Как же у них всё было прекрасно!

Но уже на второй день Мария стала петь и танцевать (а почему нет?), а дочурка с соседкой-подружкой спустились вниз и оттуда вызвали на маменьку милицию.



Приехала милиция, заковала Марию в наручники и водворили в обезьянник до утра, а Валерию крепко дали в живот и выкинули на улицу. Их было трое с автоматами (ха-ха-ха-ха! Это на бабу-то!), а Валерий был в крепком бухе, поэтому обошлось…

А Мария Михайловна орала, материлась, проклинала всех ментов. Она бы сразу отправилась назад в колонию, если бы участковый майор не знал её прошлого, и Мария Михайловна, как шизофреник, отправилась в психушку на долгих три месяца, оставив себе на память шрамы на запястьях обоих рук и навсегда онемевшие пальцы. Менты с такими не сюсюкают. Была бы приятная женщина, а у этой вон, все щёки в фиолетовых прожилках и шея в кондиломах! Как их Валера до сих пор не замечал? Ужас! На учёт она так и не встала, но она это сделает позже и без каких-либо для себя неприятных последствий. Кураторшу в звании подполковника милиции уболтал Валера, и она сдалась, поставив Марию на учёт задним числом – ведь звезда, как-никак… и в больнице была к тому же! Пронесло…

Валеру и этот случай не остановил. Он полностью оправдал Машу из-за скотского поведения дочери и ментозавров. Он бы тоже крепко матерился, и не только!

Ничего не видел он вокруг себя, кроме той, которую любил; ничего не знал, кроме того, что она незаслуженно отсидела пять лет, а сейчас, благодаря своей собственной дочери, не смогла и суток побыть на свободе. Он понимал её страдания и поддерживал, как мог.

А теперь опять дурка. Однажды он вместо передачи принёс с собой пассатижи и кое-что ещё небольшое. Когда они остались одни в зале для свиданий при отделении, он спросил у Марии, как долго она собирается прогибаться перед фашиствующими психиатрами? Она толком ничего толкового не ответила, лишь несла нечто бессвязное о том, что надо подождать… «Чушь! Я знаю этот закон! Всё, что ты мелешь, – чушь, и врачи это прекрасно знают! Мозги пудрить только умеют. Готова идти домой? Да? Да! Не боишься? Молодец! Тогда сиди здесь и жди, я пойду и разнесу для порядка тех сук с высшим медицинским образованием, которые мне нагрубили и хотят тебя доиметь! Не шевелись даже. Я быстро! Я сказал, жди, и никуда отсюда ни шагу. Ясно? Жди!»

Он сходил «в гости» к Михал Михалычу, разнёс его оправдания о необходимости лечиться в пух и прах, обозвал его скотом и ушёл, сказав на прощанье: «Слушай, главный, раз ты не даёшь ей спокойно жить, но судебного постановления о принудительном лечении у тебя нет, так провались ты пропадом, раз нормального языка не понимаешь. Я бы тебя порвал, если бы ты мне нагрубил, поэтому молчи в тряпочку! Как честный человек, сообщаю: Марию Михайловну я забираю, а жаловаться сможешь кому угодно, но после того, как мы уйдём. Привет от Игната Петровича! Прощай!»

Он зашёл также и в отделение, где очень даже благопристойно и без хамства «поставил в угол» ведущую Машину врачиху, которая тоже не знала, как оправдаться перед его неопровержимыми доводами о «насильственном задержании без постановления» Маши в стенах дурдома, чем заработал аплодисменты «больной» публики и поверг врачиху в полный конфуз. Врачиха была копией покойной Миньзюй. Может, сестра? Он вышел из отделения, заглянул в «комнату для допросов» и ещё раз поинтересовался у Марии:

– Итак, будешь продолжать гнуться под «психов», бояться и жрать «Азалептин», или пойдёшь домой со мной прямо сейчас? Решение за тобой! Ты хозяйка своей судьбы. Я плохого с последствиями не сделаю, но ты можешь об этом не знать. Поэтому – решай! Туда? – он указал пальцем на дверь в отделение. – Или на волю?

– На волю!

– Точно решила?

– Да! Домой! Выпить хочу!

– Теперь и я хочу, но не буду! Пока… Ладно, поехали? Точно «Да!»? Тогда делай, как я!

Он склонился над замком (двери отделения всегда закрывались на ключ!), в нём что-то щёлкнуло и через полторы-две секунды они стояли снаружи, а дверь в гнусное отделение уже благополучно закрывалась, оставляя позади ещё одну веху её бытия навсегда…

За мной, нога в ногу, быстро и уверенно… раз-два. Что, голова кружится? Дома кружиться будет. Я сказал: уверенно, и не озираться по сторонам! Целенаправленно – вперёд!

Менее чем через час они были уже дома.

– И если вдруг приедут к тебе – не трусь! Я с тобой, и больше тебя никто и никогда никуда не увезёт!!! Запомни это раз и навсегда! Пока я с тобой – этому не бывать!!!

Так оно и случилось. Пришли менты, понюхали – все трезвые. На вопрос «Что надо?», ничего вразумительного ответить не смогли, лишь проверили Валеркины документы, на что он сказал «Спасибо!» и послал на хрен! И ему ничего не было! Маша плыла – такое с ней случилось впервые! Она всегда оставалась побеждённой, а тут: «Проверили; вопросы, замечания, предложения есть? Нет? Пошли на хрен!», и ничего! Здорово!!! Приехали врачи, так тех и на порог Валерка не пустил, а когда те

начали «стращать» их милицией и грозить Валерию… то он вышел на лестничную клетку, взял врачишку (или это был санитар?) за кадык и спросил: «Для милиции повод нужен. Тебя сейчас убить или после работы?» Врачишка (или санитар) слинял и больше не возвращался. Нельзя грубить тигру без последствий! Звонки из дурки ещё были, но это – тьфу, мелочь пузатая…



Между тем, Мария твердила милому о своей любви, и…

Наступал очередной Новый год, и, как теперь было заведено, Мария Михайловна отправлялась встречать его к матери и, естественно, задерживалась там на несколько дней. Ой ли? Он не любил туда звонить, а она своих обещаний перезвонить ему ни разу не сдержала. Звонила всегда с опозданием на несколько часов, а иногда и дней. Раз он не вытерпел и позвонил сам, а ему ехидно сообщили, что её нет в наличии, так как празднует она! Он же не праздновал какой уже по счёту Новый год, но она отрывалась, как хотела. Потом звонила, просила помочь ей, ибо плохо ей, отравилась водкой, наверное, палёной… просила привезти что-нибудь. Он помогал всегда… до последнего времени. Иногда и она ему помогала, но потом вспоминала ему это и тыкала в нос тем, что он, грубиян и бесчувственный чурбан, не помогает ей ни в чём, а она ждёт отдачи!

Валера поначалу надолго задерживался у неё. Бывало, что два-три месяца гостил, но потом не выдерживал и уходил домой. Она же звонила ему, просила не обижаться и вернуться. Он предупредил её деток, что он жить всё равно не будет в этой квартире, и они могут за жилплощадь не волноваться – она ему на фиг не нужна!


Детки слегка успокоились, но Мария по-прежнему занималась ерундой вперемежку с мечтами о сцене и домашними заботами. Он теперь всё чаще оставался совсем без денег, а время получки миллионов ещё не наступило. Они даже голодали вместе – он не мог бросить её одну в трудную минуту, и уходил домой отдохнуть только тогда, когда у них появлялись деньги и она могла купить себе еды, какой захочет. Но деньги утекали у неё меж узловатых пальцев так же уверенно и необратимо, как рождались и умирали её мечты о сцене и состоятельной жизни.

Всё чаще он ругался с ней, всё больше проводил времени дома в одиночестве, лишь бы только не слышать её бреда! Он всё чаще матерился при ней, так как её это волновало только на словах – она сама материлась не хуже последнего зэка. Он вдруг вспомнил о своём достоинстве и решил необратимо прекратить ругань при ней, но этому решению не суждено было реализоваться. Она с постоянством пиявки портила ему нервы, высасывая жизнь, но он всё ещё любил её… Были ещё моменты неописуемого счастья и восторга! И были они такими яркими, что вновь надолго ослепляли его, заставляя забывать о плохом и надеяться на лучшее, но опять это «но»!

Это происходило всё реже.

К ней опять стали наведываться её сумасшедшие подруги и конкретно тупые друзья, которые ей даже не писали. Появился Черных и другие «заинтересованные» лица…

Валерий предчувствовал конец, но сам в это верить не хотел. Конец предчувствовала и она, но не думала, что Валерий способен её бросить – она знала, как сильно он любит её.

До него начала доходить информация, что она трахается уже с мальчишками, которые лет на двадцать пять моложе экс-примы… а когда она погибает от похмелья, то сшибает на опохмелятор у магазина, готовая за пойло сделать всё; а потом приводит алкашей домой и устраивает разнузданные оргии с криками и воплями, на что ему напрямую жаловалась соседка с грудным ребёночком на руках, живущая прямо под ней. Менты её не навещали, психиатры тоже… Соседи пока в органы не жаловались, а она была хитрой бестией. Валера жил опять дома и не знал, на что ему надеяться. Он хотел вернуть её на сцену, но она хотела этого только на словах, трепло. Он стал называть её треплом прямо в глаза, сказав, что обязательно извинится, когда изменится она! Она меняться не хотела, она хотела мечтать и гулять!

Валерий одевался и уходил, хлопая железной дверью «в последний раз»…

Однажды она просто исчезла до самого утра, а вернулась пьяная в стельку. Ему рассказали очевидцы, что она была в сауне с тремя (!) зэками и двумя малолетними шлюхами в ночное нерабочее время. Она пыталась объяснить Валерию, что они только купались в бассейне, пили водку… и больше ничего не было! Ха, ха, ха! Очень смешно!!! Он ушёл от неё с голым торсом, ибо бросил ей в лицо подаренный ему когда-то свитер и куртку, не желая пачкаться о её подарки! И это в семнадцатиградусный мороз! Бог знает, почему он не получил воспаления лёгких, но ему повезло – обошлось на этот раз…

Она до конца отрицала свою вину перед ним, но ей поверить было теперь просто невозможно. После случившегося были и другие моменты: она ночь напролёт летала с одним таксистом по городу, а он её поил водкой (всё якобы бесплатно, лишь уважения ради!) и привёз домой лишь к семи утра. Перед этим она навещала своего знакомого саксофониста Арика, у которого почему-то пропал золотой перстень и отцовские часы. Она клялась, что даже думать о них не могла, так как у неё совсем другой характер и желания. Да, за всё надо платить, Арик! Говорят, он уже умер, но не в этом суть. Может, она действительно не брала треклятый перстень с часами, но за что тогда возил её по ночному городу и поил водкой таксист, ради уважения? Ха, ха, ха! Если и не крала она эти вещи, то сполна заплатила по-другому и по полной программе – в этом можно не сомневаться! Варианты не для параноиков есть? Тогда ой!

А почему она после встречи с молодыми музыкантами не пошла сразу домой, раз была в половине первого ночи уже рядом с ним? Почему она рванула (по её словам) к маме, которая живёт всего в семи минутах фланирующей ходьбы от её дома, объявившись в своих апартаментах полностью разбитой и неопохмелённой только к вечеру следующего дня? Мама – это хорошая отмазка! Да не вечно же ей пользоваться! А взгляд, глаза и губы – изменений в них уже не скрыть! Никогда и ни за

что не скрыть их!

За какие радости и деньги поездки на дальние расстояния на такси и частных авто стали производиться ею сразу же после того, как она специально выводила Валерия из себя, а он посылал её к дьяволу, спеша уйти прочь? Не этой ли нужной ей от него реакции она добивалась изначально, специально навязывая и вызывая свару по любому подходящему поводу, лишь бы только оправданно улизнуть туда, где может быть желаемое?

А потом были ночные звонки, признания в любви, крик, матерная ругань и проклятия… Он тогда тоже проклял её. Потом брал свои слова обратно, никому об этом ничего не говоря, но это абсолютно не помогало – она была конченой шлюхой! Всё пустое!!!



Вот и этот 2009-ый год он встретил в полном одиночестве, глотнув шампанского и рюмку водки, которая отчего-то стала ему противна до омерзения! Пить он больше не стал. Он просто уснул перед телевизором у незакрытой для проветривания зала балконной двери на самом сквозняке, а сейчас пожинал плоды своего глупого поступка в виде острого бронхита, если не хуже. Соседка обещала купить для него в аптеке антибиотики, а инъекции он сам себе сделает, так как набил в этом действии себе руку не хуже профессионального медбрата. А Маша где-то развлекалась, доказывая всем свою состоятельность и звёздность…

Как жаль, что он не смог сходить к Мастеру на день Рождения! «Но я бы всё равно не смог бы находится с ней в одном помещении! Это хуже самой жестокой китайской казни! Это мрак! Мольбы и молитвы не помогают – Господу это давно не интересно!»

Валера поднял трубку вредно звонящего телефона и буркнул:

– Кому не спится в ночь глухую? – думая, что это прикалывается генерал или кто-нибудь из бывших сослуживцев, вроде Димки или Вальки. – Который час?

– Два тридцать пять, – промяукал на том конце Машин почти трезвый голос. – А почему ты не пришёл, милый? Мы все тебя так ждали!

– Будь ты трижды проклята, сука! Шлюха! Забудь этот номер телефона навсегда, проститутка, бисексуалка отмороженная! Подстилка! Гнусь! Мерзость! Дрянь! Блевотина! Сделай одолжение – сдохни, падаль!!!

– Ха-ха-ха-ха, – в ответ раздался её задорный смех, а на заднем плане шёл весёлый базар…



Июль того же года.



За прошедшие шесть месяцев было разное, но ничего хорошего или даже просто весёлого у Валерия не было и в помине. На женщин он вообще смотреть не хотел! Игната или кого-нибудь из корешей-сослуживцев тоже никого не видел, открещиваясь от встреч и пьянок по любому поводу, как только мог. Он заточил себя в четырёх стенах своей квартиры и носу не казал на улицу. Соседка безуспешно пыталась дозвониться к нему в дверь, а генерал и в дверь и по телефону. У Валерия молчало всё, молчал и он, как рыба об лёд…

В его квартире стояла мёртвая тишина. Генерал хотел было вскрыть дверь по своему, но, почувствовав присутствие друга и жизнь в его апартаментах, решил не тревожить подполковника запаса. Он понимал, что Валерий прошёл предначертанный ему путь, а теперь остро нуждается в отдыхе и восстановлении. Реабилитация ему просто необходима! Он сам найдёт верное решение, как всегда находил их раньше, только вот сейчас у него шишек побольше останется, да ума прибавится – это определенно!

Игнат поговорил с дверью, будучи уверен в том, что Валерка хорошо слышит его, но осёкся, когда выплыла соседка и встала «в наивыгоднейшую привлекательнейшую» позу с её точки зрения. Он посвистел немного какой-то гимн. Или это был похоронный марш Шопена? А потом хрюкнул, помотал головой и пошёл восвояси. Соседка хлопнула дверью…

Мария Михайловна первое время часто названивала Валере, и чаще всего это были пьяные звонки. Он беседовать с ней не желал, а через месяц так совсем перестал материть её, но телефон отключил. Он единственный раз включил его в день своего Рождения, но, увы, желаемое и действительное – это совсем разные вещи.

На Пасху он сам позвонил ей из городского таксофона, так как его замучила ностальгия – он случайно оказался в их излюбленных для прогулок местах. Как ни странно, но в это время суток, в отличие от прошлых лет, она была на удивление трезва. Он сглотнул кусок горечи и презрения, застрявший у него в глотке, затем очень ровно и без упрёков поздравил Марию Михайловну с праздником и разъединился с абонентом, мысленно обругав себя всеми имеющимися у него на вооружении ругательствами за свою слабость (это заняло у него минут пятнадцать-двадцать), и пошёл домой.

Дома его опять зло мучили предположения и надежды, но он начал вспоминать…



Он вспомнил, что в самом начале года он ей ещё отвечал, спрашивая, зачем она его предала? Ей всё было по барабану и смешно. Он тогда уже знал, что эта сука успела переспать и со своим бывшим заместителем Денисенковым, и с клавишником из «Даяны» Вадимом, и даже с Серёгой… о чём ей и сообщил. Она зашипела, как змея…

Самое интересное было то, что именно на Серёгу-гитариста он не злился, абсолютно не злился! Другие же внушали ему полнейшее отвращение…

Да, он был с ним шапочно знаком, точнее, разок пивка попили вместе, а тогда Сергей даже не подозревал о роли Валерия в жизни своей искренне любимой и обожаемой шахини и даже не пытался задрать на неё ногу. Но шахиня (чтоб она!) сама (!) использовала его «в личных целях», даже не дав возможности подумать. Валерий знал про это из первых рук, но лишь посочувствовал гитаристу, вкратце поведав ему о уже далеко не тайных пристрастиях бывшей директрисы. Как же долго плевался Сергей! И плевался так чистосердечно и красноречиво, что последние нехорошие мысли у Валерия улетучились в мгновение ока. Он почти смеялся, наблюдая за реакцией Серого, но ему было ещё слишком больно для смеха. «Нечего Серёге путаться с этой ведьмой – пропадёт малец! Да какой же он малец?! Он мужик, хоть и младше Машки на… лет девять, что ли? Раньше этого не было заметно, но сейчас!.. Хватит, наверное, уже бередить себе душу, Валерка! Стоп!» – приказал он сам себе.



«Интересно, а она уже подцепила какую-нибудь болезнь или… Скорее всего, что да, но мне уже до этого дела больше нет! Но вот на СПИД-ВИЧ и РВ я проверюсь обязательно! ОБЯЗАТЕЛЬНО!!!»



А теперь он корпел в комнате над каким-то проектом, убивавшим всё его время, а не только свободное, и бегал в магазин лишь за блоками сигарет и пищей, а на почту и в сбербанк – за газетой и проплатой коммуналок. Сегодня после уговоров Петровича под дверью он решил включить телефон. С Игнатом он не говорил лишь потому, что боялся пожалеть себя. Он должен разозлиться, обругать себя и сделать вывод, правильный вывод – вот тогда можно будет совсем без страха пустить слезу смотреть в

глаза кому угодно и свободно дышать.

Было жарко и душно, курить не хотелось, и он почувствовал голод! Чуть ли не в первый раз за полгода почувствовал, что хочет поесть! Не просто «заткнуть кишку, абы жрать не хотелось», а именно вкусно и богато поесть!!! «Вечером устрою себе пикник на обочине! – размечтался Валерка. – И Стругацких надо перечитать, раз уж вспомнил!»

Он включил шикарный дуэт Дэйвид Ковердейл + Джимми Пейдж тысяча девятьсот девяносто третьего года розлива и тихонечко тащился… Столько времени молчавший телефон испугал Валеру и заставил вздрогнуть абсолютно неожиданным резким звонком. Он настолько отвык от его резкой трескотни, что чуть не подпрыгнул от неожиданности.

«Вот же, скотина какая, испугал как! А ты, оказывается, жив, мерзавец! Ну, позвони ещё немножко, дай к тебе привыкнуть, сволочь! Ладно, не обижайся, это я любя. У тебя самые лучшие наушники из всех, какие я только знаю! Отлично слышен даже шорох! Ты и мёртвого поднимешь, когда надо! Ты просто душка немецкая эбонитовая!!!»

– Да!

– Валер?

– Кто?

– Да это я, не узнал, что ли? – звонил сынок артистки.

– Нет!

– Куда ты делся? – ляпнул сынок и, не дожидаясь ответа, стал плести дальше: – А мы тут позавтракали, кино посмотрели, посмеялись вволю, отрываемся, хотим с моей девушкой на природу съездить, у нас тут…

– Подожди, не мельтеши! Скажи конкретно, что ты хочешь?

– Фу, как грубо, – сразу приутих сынок и сбавил обороты.

– А как ты мне грубил и с кулаками на меня бросался? Даже спасибо не сказал, что за это ничего не получил, а мог, хорошо так мог! А сколько мамашу свою покрывал и мне в глаза лгал? Сколько раз? Значит, тигру грубить можно, а телёнку нет? Ты так это видишь? А сейчас, как ни в чём не бывало, ты, телёнок, сообщаешь мне о том, что вы пожрали от пуза, а теперь ржёте? Здорово! Уникально! Мы простые, как шесть копеек, на нас обижаться нельзя, значит? А обижаться мы можем на кого хотим… Так? И подлянки строить всем, кому только пожелаем, нам тоже можно – я правильно тебя понял? Так скажи мне, грозный мамин заступничек, какое мне дело до того, как и что вы там поели и с чего ржёте? Если даже с меня, так и до этого, лжецы, мне нет дела, так как вы – лжецы, и ваше мнение – ноль! Всё равно солжёте!!! Всё ещё считаешь, что я груб? Это я ещё ласков! Слышишь, лжец? Сколько ты раз матери зад прикрывал, когда она блудила, а я изводился в неведении, сердце себе рвал да с тобой, телёнком, из-за этого ругался, хотя мне этого никогда не хотелось?! А теперь, значит, меня должно интересовать то, как вы вкусно пожрали?!! Прощай, телёнок!

Валерий уже сожалел, что оскорбил «ребёнка» тридцати с лишним лет, но он сказал правду. Пусть знает, что такое боль от лжи и предательства, хотя им, Валерием, он никогда предан не был! И малой частенько и безвозмездно выручал его – он не заслужил такого хамского отношения к себе! Но зачем тогда лгал?!

Зачем?! Затем!!! Всё равно, Валерий искренне сожалел о том, что не сдержался.

«Зачем? Вот это и есть озверение от одиночества! Привыкать снова к людям пора, пора привыкать снова к людям, снова к людям привыкать пора, шиза косит наши ряды! Тьфу! Надеюсь, что больше никогда его больше не увижу – это будет слишком больно для моей души! Воспоминания, надежды… любовь… уважение и безмерная вера… Дерьмо!!! Она убила всё от желаний до веры!!! Сука!!! Предатель!!! Гнусный предатель, предавший любовь и все идеалы чистоты!!! Сука!!!»

Он неожиданно расхотел есть, расхотел доделывать проект, расхотел всё! Он схватил пылесос и стал остервенело чистить квартиру. Потом нашёл новую тряпку, протёр всю мебель, выбросил мусор, открыл компьютер и колонковой кисточкой вычистил и его.

«Начинаю новую жизнь с чистого листа, чёрт его побери этот лист!!! На хрен всё!!!»

Валерий нашёл в шкафу чистую, почти новую глаженую рубаху, надел джинсы и лёгкие кроссовки – неотъемлемые атрибуты его жизни и пошёл гулять. Вот так просто взял и без всякой цели пошёл гулять. Белая маечка «Nike» лежала в корзине для белья, подготовленного к стирке. Он зарядит стиральную машину завтра или сегодня на ночь. Сейчас неохота! Солнце светит в левый глаз!!! Офигенная жара!!! Гулять хочу!!!



Праздное шатание по городу не утомило его. Скорее наоборот! Он ходил и всматривался в такие разные лица, сравнивал их поведение с… впрочем, это уже не важно! «Есть очень даже привлекательные и далеко не глупые личики у девчонок. Как я раньше их не замечал? Я просто чудовище тупое!!! Зацикленный монстр, ёлка-палка! Смотри, на фоне тупиц, идущих рядом с ними, эти мордашки просто прелесть – они просто пышут здоровьем и юмором. Красота! Так чего я, спрашивается, хренью страдаю, дурень? Вот он – вкус к жизни! И смысл!!! Да смысл ли… Да! Смысл!!!»

Но хорошего много не бывает. Дьявол, наверное, ухохатывается сейчас до колик… Навстречу Валерию по улице в выцветшей жёлтой широкой с пятнами юбке, сделанной скорее всего из немецких гардин, шла бывшая прима и звезда, бывшая зэчка, мошенница и настоящая, никому почти не нужная крепко постаревшая нимфоманка с копной некрашеных волос на немытой голове и осыпающейся с лица дешёвой «штукатуркой». Она была трезва, но неопрятна. Серое с фиолетовыми прожилками лицо, потухшие, но всё ещё наглые глаза с прищуром, неудобная обувь – она явно была в довольно сложном материальном положении. Валерий не смог бы сейчас ей помочь, даже если бы очень хотел этого – у него было ненамного лучше с деньгами, но он хотя бы их не пропивал! Но скоро у него будет всё! И было бы у неё, но она сама, своими руками это убила! Что ещё можно сказать? Нечего! Она хотела затруднений – она их получила!!!

Она вскинула голову и встретилась с ним взглядом. Он молчал, а она стояла от него на расстоянии метров в десять-двенадцать. Мария Михайловна быстрым шагом направилась в его сторону. Он смотрел ей прямо в глаза, она взгляд не отводила тоже.

– Привет, – она первой нарушила затянувшееся молчание. – Как дела?

– Ты не об этом хочешь спросить, – сказал Валерий.

– Нет, спрашивать мне нечего! Я больше не могла с тобой жить. Я свободная женщина!

– Ты в этом уверена?

– Да! – она так долго репетировала ночами свою роль в этом ещё не состоявшемся на тот момент разговоре, что сразу не поняла, сколько значений в одном его вопросе, и попробовала в уме быстренько их пересчитать. Ничего путного из этого процесса не вышло, и ей пришлось-таки переспросить: – В чём?

– Ещё совсем недавно ты бы просекла всё в три секунды, а сейчас ты просто тормоз! Повторю: ты уверена, что спрашивать тебе нечего, что больше не могла со мной жить, что не ты со мной, а я с тобой не мог больше сосуществовать, что ты свободна, что ты женщина? Посчитала теперь? Так на что из этого всего есть твоё «Да!»? На что из вышеперечисленного ты ответила «Да!»? В чём ты уверена?

– Перестань! Опять начинается! Господи!!!

– Перестань молиться – не пугай Создателя! Как ты могла?

– Я была только твоя! Я всегда говорила тебе, что либо ТЫ, либо НИКТО!!! Я абсолютно независима от того, в чём ты меня подозреваешь!!!

– Я не подозреваю – я знаю! И ты знаешь, что я знаю! Лжец ты и гнусный предатель! Я тебя вычёркиваю отовсюду, тебя больше нет! Ты не значишься больше в людях! А я только что хотел её пожалеть, идиот… Ты же любишь, когда тебя жалеют, хоть всем врёшь, что жалости не терпишь. Лжец! Ты очень любишь, когда жалеют тебя и только тебя… Я помню, как ты жалела меня, и это было искренне. Я не люблю жалость, но ты жалела так откровенно и чисто, что невозможно было устоять перед твоим огромным и любящим сердцем! Ты была самой доброй, самой понимающей и самой любимой моей женщиной. Ты всегда говорила, что хотела быть ею! И лгала... Ты хотела быть шлюхой для всех! Смотрю на тебя, и снова теряю почву под ногами. А вдруг я ошибался и зря гнал на тебя напраслину? У тебя дар внушения, но я уже столько раз обжигался о твою ложь, что успел выработать частичный иммунитет против твоей заразы. Ступай, и спасибо за науку!

Она всё это время прямо смотрела ему в глаза, но в конце разговора всё-таки отвела их в сторону. Она отвернулась и пошла по направлению к дому. Ему теперь было жалко её, по-настоящему жалко… Он хотел было уже окликнуть, позвать, остановить свою любовь… но она неожиданно обернулась сама:

– Когда все мои деньги отдашь, которые я на тебя потратила? – проскрипела она.

Ему стало страшно стыдно, стыдно за них двоих, за себя, за неё… Он посмотрел в её глаза и увидел нечто, до сих пор ускользавшее от его внимания: там не было любви, там была чуть ли не насмешка. Она захотела напоследок сделать ему ещё разок очень больно. Его передёрнуло, и он почувствовал новый прилив презрения и ненависти, всплыли в памяти уже затёртые временем моменты своего отчаянья и боли от предательства и обмана.

Мария Михайловна на улице не боялась грубить ему, что он ей сделает? Пусть побесится от бессильной злобы!

Злобы не было. Перед ним был враг, и всё! Как в бою… ты делаешь свою работу, и всё. Разозлишься, потеряешь контроль… и ты труп. Она недостойна злобы, даже если он неправ от начала до конца. За одни эти последние её слова и взгляд – конец!

Он глубоко вздохнул и довольно отчётливо произнёс:

– Я тебя когда-нибудь убью!

– Сначала деньги верни!

И она пошла дальше, боясь обернуться на него, чтобы посмотреть на выражение его лица, ведь в таком состоянии он мог действительно убить!

Лицо Валерия было спокойно, но руки дрожали. Адреналин… Или это любовь не хотела умирать. Он повернулся и пошёл прочь от проклятого места встречи, стараясь полностью освободить свой мозг от дум, чтобы не свихнуться.



Секундами раньше в проезжающем мимо троллейбусе у самого окна стояла Анечка. Она смотрела на улицу и радовалась солнышку, тому, что открыто окно и её обдувает тёплый ветерок, не заставляя её мерзко потеть, как это делают полные дамы, стоящие позади её, источая весьма неприятный запах пота, который не может убить даже супермодный «Lady Speed Stick». Она недавно ради смеха перевела название, и чуть было не ухохоталась. Она показала электронный перевод отцу, и тот долго и упорно сотрясался в безудержном смехе. Перевод безэмоционально констатировал, что это есть «Дамская скоростная палка»!

– Ха-ха-ха-ха, прямо секс-шоп какой-то! Умора!!! Скоростная палка, ха-ха-ха, с батарейками!!! – хохотала Анечка, на что, давясь от смеха, пытался правильно отреагировать отец:

– Анна!

И снова дружный семейный смех, но уже от ситуации. Было весело!

Анечка неожиданно для себя увидела на улице Валерку, стоявшего с лицом, мрачнее ночи, но с каким-то чересчур сероватым оттенком. Троллейбус в этом месте всегда притормаживал, так как приличную яму в асфальте никто заделывать уже лет пять, наверное, не собирался. Анечка успела его хорошо рассмотреть и испугаться – не заболел ли он опять? Секундой позже она увидела и женщину, с которой, видимо, вёл разговор Валерий. И вот он резко оборачивается и идёт в направлении дороги, поворачивает и продолжает движение параллельным троллейбусу курсом. Он уже был на расстоянии метров трёх от неё, и их разделяла только преграда в виде корпуса самого треклятого троллейбуса. Анечка попыталась высунуть носик в окошко и крикнуть Валерке, чтобы он заметил её и подождал на остановке, но тролл перебрался-таки через дорожную преграду, покачнулся, чуть не расплющив Анечкину «кнопочку» о стекло, и двинулся к остановке, то набирая, то сбрасывая скорость. Народ болтался в салоне, как … в проруби, тыкаясь носами и подбородками друг другу в плечи и спины, и зло что-то цедил сквозь зубы.

«Ненавижу троллейбусы!» – чуть не закричала Аня и стала локтями и плечами пробивать себе дорогу к выходу.

– К выходу надо готовиться заранее, девушка! – доносились до неё возгласы пассажирок.

Мужики молчали, пытаясь освободить побольше места для зазевавшейся красавицы, и пропускали её вперёд к выходу без лишней трескотни. Некоторые из них были даже очень довольны таким близким и упругим мимолётным соседством…

За это время Валерий пешком преодолел расстояние от ямы на дороге до остановки и уже поравнялся в тролликом, который с душераздирающим скрипом и хлопком открыл свои кривые двустворчатые двери. Из дверей посыпался народ, как перезрелые вишни с дерева при порыве ветра. Он успел сделать ещё несколько быстрых шагов, как на него уставилась лохматая взъерошенная натуральная блондинка с очень-очень знакомыми чуть насмешливыми глазами. Он остолбенел.



Она:

– Ты её любишь?

Он:

– Ненавижу! Вру! Она недостойна ненависти! Нет, наверное, не люблю… я так думаю.

Она:

– Ты где столько лет пропадал?

Он:

– Ты за мной следишь?

Она:

– Угадай с трёх раз!

Он:

– А почему без прикрытия? Х… х… ха-ха-ха-ха-ха!!! И на троллейбусе?! Го-го-го-го!!!

Она:

– Сам дурак! Ха-ха-ха-ха-ха… Валерка! Привет!!!

Он:

– Морожко хошь?

Оба:

– У-у-у… ха-ха-ха-ха-ха-ха…

Валера сквозь смех попытался что-то сказать Анютке, но у него ничего не получалось.

«Наверное, это нервное, – подумал он. – Какая же она всё-таки прелесть!»

Анечка вдруг приняла окончательное решение, от которого отступать не собиралась ни на йоту:

– Ты когда последний раз пил хорошее вино?

– Я не помню уж, когда пил плохое, а про хорошее так вообще молчу!

– А день Рождения свой праздновал?

– Ты это что удумала, маленькая?

– Да или нет?

– Нет.

– Я так и думала, монах! Пошли!

– Куда?

– К тебе, дурень! Через магазин! Вперёд!

– Попал…

– Это точно!!!



– Я люблю тебя, дуралей! Давно…

– Я слепец!

– Ты – дурак!

– Мне стыдно…

– А мне нет!

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать есть уже!

– Не пойдёт! Я тебя ещё плохо знаю!

– Скотина!!!

– А такое бывает, чтобы девочки в восемнадцать оставались нецелованными?

– Ну я же смогла! Врач со стажем!

– Дура!

– Я люблю тебя! Давно! Поцелуй меня!

– А отец знает?

– Идиот! Издеваешься?

– Это адреналин…

– У тебя?

– У тебя!

– Я спокойна!

– Врёшь!

– Нет!

– А что ругаешься?

– Радуюсь!!!

– Хвалю!

– Поцелуй…

– Позвони бате.

– Заложить хочешь?

– Спросить, сколько тебе лет. Он волнуется!

– В семь утра?

– Он уже в семь вечера вчера волновался!

– Кого хочешь, уговорит, негодяй, даже честную девушку…

– Вчера.

– Что «вчера»?

– Девушка! А сегодня жена моя! Э-э, постой, это я тебя вчера уговаривал? Я?!

– Это я специально, чтобы тебе мужественности прибавить! Гордись!!!

– Дай поцелую.

– Я звоню отцу!

– Вредина!

– Налей вина.

– Дозвонилась? Сама налей, я говорить буду! Дай трубу!

– Где стоит?

– Не знаю.

– Тьфу, вставать неохота, и голая я…

– А мне нравится!

– Уговорил! Я…

– Алло, Петрович, Анька не подслушивает? Как дома нет? А… погоди… сейчас придёт! Как куда? Домой! Ну ты и тормоз, отец! У неё сейчас здесь дом будет, и здесь, и там! У неё сейчас два дома будет, Петрович! А через совсем чуть-чуть у неё будет свой архипелаг на Карибах! Эй, Игнат, тебя Кондрат не того? С сердцем всё тип-топ? Эй, откликнись…

– Н… н… не могу…

– Слышь, прости, я тебя испугал. С сердцем чего?

– Плачу я! Раздолбай! Готовься, смерть твоя идёт! Тебе что взять? Коньяка хочешь? Я две бутылки тогда замылил… Привезти?

– Фу, Петрович, ты тоже не пугай меня, и прости, если я тебя того… Знаешь, готовь лучше что-нибудь из своей кулинарной коллекции – это у тебя супер получается! Сейчас через час соберёмся и сами к тебе приедем… на моторе… Я ещё вина схвачу… Вкусное! Красное! Никакой кислоты! Это для блюд будущих сообщаю. Ну, сам знаешь! Так. Звони на работу – ты на бюллетене на две-три недели. Действуй, командир! И, Петрович… спасибо за всё! За дочь спасибо! Умница ты!!! Да, чуть не забыл – завещание… Что ты не понял? Генерал ещё… Всё на Аньку, всё!!! Работай! Теперь это твоя работа, и поесть! Ну, жму лапу!

– Дурак, не жму лапу, а обнимаю!!! Простофиля! Просто… А, не тяните резину, живо домой! Жду!

– Мы без резины, батя! И сразу домой! Как хорошо быть генералом…

– Ругаться не хочу, придурок! Пошевелитесь…

– Анька! Я ещё не кончил!

– Я помогу!

– Батя, прощай!!! – заорал Валерка, но Анна уже нажала на отбой и полностью завладела своим любимым и родным человеком, не давая времени ему опомнится, сачкануть или соскочить.

А он и не хотел!

– Ну, кто там хотел меня поцеловать?



Наверное, Господу именно это и было интересно!



Они были обречены на жизнь в любви.





Post scriptum:



2011 год. Под пальмой на ухоженной аллейке из коляски, похожей на танк, раздался требовательный уверенный зов малыша, желающего мамкину грудь немедленно и без отговорок! Ласковый бриз ерошил сероглазому чаду светлые кудряшки…

Генерал-лейтенант в отставке смахнул с загоревшей и всё ещё упругой щеки слезу умиления и счастья. Дождался!!!



*******************************************************

27.01.2010 – 02.02.2010 г.
г. Минск

© Copyright: Сергей Баландин. Дата опубликования: 04.03.2010.

Добавить комментарий