ГЛАВА 10



Тот, кто из гостиничного здания, расположенного через дорогу напротив нового театра «Даяна», наблюдал во флотский бинокль с очень сильными цейсовскими линзами за действиями Чирейко в кабинете ненавистной шлюхи Гундеевой – этой оторвы с мировым именем, этой грёбаной скрытой нимфоманки, когда-то заразившей его очень неприятным венерическим заболеванием, сейчас крепко трусил. Он был далеко не дурак и понимал, что ни его положение, ни связи, ни личные возможности, ни богатство не спасут его шкуру от длинных рук конторы. Где завязаны очень большие деньги – там друзей не найти. А теперь похоже, что отомстить этой артистической падле ему просто так не удастся и ему придётся приложить максимум усилий и изворотливости, чтобы добиться своего. Придётся ему потратить массу своих драгоценных нервов, чтобы наверняка довести свой казавшийся совсем недавно идеальным план до логического завершения.

Он был просто поражён тем, как легко и просто эта курва Гундеева уложила такую прожженную во всех смыслах Чирейко. Да, Чирейко придётся убрать, но пусть для верности закончит свою маленькую партию в этом деле, а там можно будет с ней распрощаться уже навсегда. Слишком много знает эта жирная свинья. Такие долго не живут…

«Ну как смогла эта немощная актрисулька повалить такую здоровенную бегемотиху? Просто уму непостижимо! Такого я даже предположить не мог – это просто в голове не укладывается! Может быть, она с конторщиками заодно? Нет, вряд ли. Я её делишки все знаю. А тут мне доложили, что идёт очередная крупная игра на просто запредельные деньги. Я дал добро, но никто не сообщает о проделанной работе, как будто и не было никаких договорённостей. Совсем не было. Тишина. Что позволяет себе Виталий Палыч? Обособиться захотел? Я ему обособлюсь, как уж обособлюсь, так обособлюсь, генералишка занюханный! Союза на него уже нет, засранец! Ну, я на него управу быстренько найду, только поделиться придётся по-крупному», – думал большой функционер и политический деятель, давно запачканный махинациями в особо крупных размерах на своём профессиональном поприще личного консультанта-международника и аналитика Самого.

С огромным влиянием и практически неограниченными возможностями у него не было сильных отечественных конкурентов в теневой торговле оружием и всем другим, приносящим колоссальные барыши. Он чувствовал себя хоть и стрёмно, но вполне вольготно. До этого момента его зад прикрывался всё той же конторой, и, естественно, за немалые деньги, включающие проценты от прибыли, но такое положение вещей не может продолжаться вечно. Сию шаткость статус-кво он хорошо понимал, поэтому и хотел срубить последнее в своей карьере денежное дерево и слинять на какую-нибудь фешенебельную виллочку в богатеньком французском райончике лазурного примарсельского берега отдыха и разврата имени Парижской коммуны. Ривьера ждать не будет – надо спешить!

Деятель снова подумал о Марии: «А если меня заразила не шлюха гундосого, то кто тогда? Есть варианты, но так хочется думать, что именно она виновница моих страданий. Допускаю ничтожную возможность того, что подхватил я эти неприятности от другой шлюхи, но она уже ответила… а осталась только ты, гундосая сука. А твои прилюдные оскорбления и унижения, которым ты, гундосовская вепсская морда, меня подвергла, – этого не прощу! А как ты заставляла страдать мою душу, сука? Я тебя уничтожу!!!»

Дверь его кабинета скрипнула, и в её проём заглянула плоскогрудая и тонкогубая секретарша с тёмными волосами неопределённого оттенка, но в модной дорогой одежде.

– Почему без стука, бикса?

– Тут к вам по очень срочному делу…

– Кто?

– Ваш водитель, извините, вот я и подумала…

– Ты умеешь думать? Зови быстро!

Через порог переступил личный водитель с бесцветными маниакальными глазами на желтоватом лице серийного убийцы.

– Привет, шеф! Опять новая? – он кивнул головой в сторону приёмной. – Эта секретутка ужас как боится тебя. А ты, ты не боишься?

– Кого, тебя что ли, сукин сын?

– На, посмотри, – водитель небрежно кинул развёрнутую газету на стол начальнику. – Как тебе?

Политик недоумённо посмотрел на шофёра, наклонился, пошарил глазами по полосе, пожал плечами, но вдруг замер. Его руки мелко задрожали, и он просипел:

– Ёж же ж твою мать…

– Её, родимую.

– А где Семён? Семёна ко мне!

– Их обоих шлёпнули, шеф. Смотри на другой странице…



* * *



Вначале гитариста Серёгу долго канифолили в отделении милиции, а потом долго и больно допрашивали. К нему подбирались издалека…

Для получения необходимых показаний прокуратуре было дано указание дожать всех участников событий, свидетелей и прочих «товарищей», любым боком причастных к новосостряпанному «делу о мошенничестве в особо крупном размере, отягощённом злостным хулиганством, выраженным в преднамеренном рукоприкладстве с нанесением побоев, произведённых с особой жестокостью и зверством». «Унижение и избиение в извращённой форме» доставило пострадавшей гражданке Чирейко неприятности в виде незначительного ущерба здоровью, а «изъятие денежной массы» нанесло «непоправимый урон» кошельку, что для закона в наших реалиях важнее какого-то там здоровья какой-то там гражданки. На таком мутном деле, однако, можно всем довольно хорошо заработать! Причём «пострадавшая» в действительности таковой не являлась и ничего не теряла, естественно.

Дожимали свидетелей, дожимали, да дело не шилось. Ну никак не портняжилось. Ни в какую!.. Пока же свидетельские показания были направлены против «пострадавшей» в пользу «бандитки, мошенницы, воровки и проститутки», артистки и директрисы нового синтез-театра «Даяна» М.М. Гундеевой. Многие неугодные показания «за ненадобностью» в деле следствие выбрасывало в помойное ведро, надеясь при будущих передопросах переписать показания свидетелей, верно интерпретировав и направив их «в ту степь», нужную неправедному органу дознаний и пресечений, не гнушавшемуся идти на подлог и подтасовки. Хитромудрый орган оставлял у себя в деле лишь те показания, которые полностью вписывались в заранее подготовленное им лекало и соответствовали его методике перемещения оных «по той степи».

«Та степь» – это те юриспруденческо-фемидианские просторы, на которых нечистые на руку и совесть служки богини с весами, мечом и завязанными подслеповатыми глазами чувствовали себя вполне комфортно и безнаказанно. Данность порождала злоупотребление властью в корыстных целях. Служки же неоднократно заставляли переписывать бумажки не только свидетелей, но и тех упёртых «пострадавших», которые никогда не считали себя таковыми и в упор не желали обращаться в прокуратуру или суд с какими-либо заявлениями, а госпожу Гундееву признавали полностью с ними рассчитавшейся и невиновной по всем пунктам. Однако сие положение вещей кое-кого крепко не устраивало, и дело продолжало расти и мутировать…

Пока же криминала не было и в помине. Им не пахло совсем. В деяниях директрисы отсутствовала преднамеренность и злой умысел, что говорило об отсутствии состава преступления в принципе! Все это знали, понимали или догадывались, но дело-таки (уголовное дело) было возбуждено с ударением на второй слог, но не на последний, как того требуют правила русского языка.

Итак, дельце было возбуждено на основании заявлений неких единичных «рантье», якобы вовремя не получивших от Марии своих денег назад, которые она у них одолжила под огромные проценты, но якобы обманула, прикарманив потом и кровью заработанные миллиончики. Чьим потом и чьей кровью – этого в деле не уточнялось.

Проценты выплачивались до последнего времени регулярно, и все те, кто доил Машу, были довольны и счастливы, ибо одолженная ими сумма уже вернулась в бездонные карманы настоящих мошенников полностью. Но Мария поломала им весь кайф, решив прекратить эту лафу с выплатами, окончательно единовременно рассчитавшись с кредиторами. Вот тут-то они и взвыли: «Кого же мы теперь доить-то будем? Где же нам ещё одну такую дуру найти? Это же абсолютно нереально! Таких дур давно не делают! Надо артистку застращать и покарать, чтобы другим дурам, ежели таковые всё-таки сыщутся, неповадно было! Мир не без добрых людей! Найдётся кто-нибудь ещё, авось, но только не сразу, конечно. А эта уж больно «вумная», не любим мы таких… Покарать!!!»

К делу «О мошенничестве в особо крупных размерах» подшили и заявление «О нанесении тяжких телесных повреждений с целью устрашения» госпожи Чирейко… Заявление «пострадавшей» ничем не подтверждалось и не подкреплялось, но с превеликим удовольствием подшилось в разбухающую на глазах от ничего не весящих для настоящего дела бумажек папку, которая регулярно подчищалась в угоду следствию. Менты не знали, каким образом прижать Марию. Они зверели и бесились от бессилия. Недавно прокуратура полностью взяла бразды в свои руки и руками продажных следа-ков, лгущих всем напропалую, начала-таки добиваться кое-каких положительных результатов в подтасовке фактов в «нужном русле».

«Нужное русло» для продажного следствия – это именно то русло, по которому едрючая Гундеева должна приплыть прямо в зону, из которой уже не выйдет живой! О последствиях никто из прокурорских не волновался. Эта старая как мир система работала и будет всегда работать только во благо и корысть тем, кто при власти, у кормила, у кормушки, так сказать. Какими бы ни были выдуманные отговорки и ссылки на «производственно-политическую необходимость» какого-либо спланированного антигуманного акта, они не стоили уникальной человеческой жизни! А тут прокурорским работничкам наобещали разные выгоды карьерного и финансового плана, и служаки ни грамма не сомневались в своих «законных» действиях на законном основании незаконно кончить жизнь человека. И, ко всему прочему, некто из следователей припомнил, что: «Когда-то эта грёбаная Гундеева лично МЕНЯ (!) послала на … и в …!» Этого-то уж точно они ей не простят…

Что ж, причин для гонений более чем достаточно. А сейчас им надо собирать нужные бумажки, которые важнее фактов и личности, против которой направлены, но в суде отработают своё! Уголовный суд у них также свой, так что всё путём! До него надо только дойти и… Марии конец! Это однозначно! Но такие дела быстро не делаются… обождать надо, чтобы у свидетелей подзабылись и подстёрлись в памяти события, касающиеся дела. Факты же всегда можно переврать в интересах заинтересованных людей, больших людей… и, разумеется, тех, кто этим следствием вплотную занимался. Из любой козы можно сделать козла отпущения! Политгенная инженерия – с этим у прокурорских проблем почти никогда не возникало!

«Ну, мужики, вы и жуки!!! Какое сложное дело раскрыли, му-жу-ки! Молодцы! Вот вам денежку и звания!!! – снилось следакам. – Почёт вам и уважение… плюс благодарность от областного штата Новая Салупения и её законопослушного народа!»

И внутренний приторный следаковский голос, обычно молчащий из-за уговоров и самогипноза их хозяев, настраивался в унисон мыслеобладателям и произносил прямёхонько в нарциссовый мозг деловаров: «А как мы эту звезду грёбаную обули! Не будет думать, звезденция, что лучше всех! Она виновна уже в том, что Бог ей дал так много того, о чём мы, труженики земли, и мечтать не смели… Обломали, суку!!! Как же наши кривые плужанки порадуются, когда им сообщат такую вот «благую» весть, мол, шарм актриски вышел весь! Теперь хоть завидовать ей перестанут, а нас пилить закончат…

А какое же это всё-таки наслаждение вздрючить свободомыслящую тварь! У неё хватило наглости хотеть быть свободной?! Мы ей, бл-ди, покажем СВОБОДУ!!!»



Сергею вспомнился древний анекдот, когда клоун на манеже цирка делал из мухи слона. В этом политическом процессе муха потешно задирала лапки вверх, сучила ими и приговаривала, чистосердечно положа одну из них себе на грудь, а другой панически прикрывая от возможных ударов голову и живот: «Да слон я, СЛОН!!! Только не бейте больше по печени!!!»

Серёга прыснул со смеху, но сразу получил сильный удар по затылку мраморным пресс-папье, оставшимся служивым потомкам в наследство от прошедшей эпохи и хранившимся в сейфе начальника как раритет, но всё же используемый в некоторых случаях в практических целях как средство прямого давления на подозреваемого или просто задержанного. Везло Сергею на раритеты, особенно на те, что касались совкового режима.

Его лицо было белее мела, но совсем не выдавало страх, лишь жгучая ненависть к своим мучителям яростно пылала в его неукротимых серо-стальных глазах. Он был сильно избит и пристёгнут браслетами к обжигающей его руки батарее. Лицо не пострадало, зато почки и печень оставляли желать лучшего. Лёгким, позвоночнику и ногтям на пальцах ног и рук тоже достался пакет бесплатных услуг, официально не входящих в ментовский прайс-лист. Испытал он и «ласточку», о которой прежде неоднократно слышал от многочисленных сотоварищей, переживших сей вид гимнастики под надсмотром блюстителей порядка.

Это не та «ласточка», когда гимнаст стоит на одной ноге… Это совсем другая «ласточка». При её «исполнении» задержанный лежит на животе или боку на полу, а его запястья рук сзади привязывают к ступням ног таким образом, чтобы получился «бараний рог». Пытка, крепко смахивающая на монгольскую казнь, заставляла сильно болеть выкрученные суставы, позвоночник и мышцы всего тела, но не оставляла на нём видимых следов.

Дверь в кабинет, расположенный на третьем этаже нового здания, была заперта на ключ изнутри, а его обхаживали двое мусоров в гражданской одежде, один из которых по имени Митрович был в звании капитана и с бородкой, а второго, вроде, звали Саша, но об этом Сергей уже не думал. Он был поражён, оглушён, сброшен со стула, вторично сбит с ног и избит по всем правилам ментовской науки устрашения. Теперь его руки уже не отстёгивались от батарейного радиатора, так что в третий раз Сергей подняться на ноги уже просто не мог. Оба мучителя были из уголовки – это он узнал раньше из их разговора с другими сотрудниками. Такую «честь» оказали гитаристу… только вот за что?

– Не могли просто вызвать по телефону или повесткой, кретины? – поинтересовался музыкант, догнавший, что его метелят не из-за той причины, по которой взяли. Он, еле шевеля онемевшими губами, попробовал что-то добавить, но тут же получил очередной сильный удар по рёбрам. – С… с… ки…

Град быстрых и сильных ударов посыпался на него со всех сторон. Его избивали оба мусора одновременно, и проделывали они это с нескрываемым наслаждением, гордясь своим умением и могуществом над не имеющим возможности сопротивляться музыкантом. Сергей чудом не терял сознания – слишком велика была его внезапная ненависть, уже навеки поселившаяся в его сердце и душе. Раньше ничего подобного к милиции он не испытывал, но теперь ненавидел их всех вместе взятых!

– Ведь ни за что ни про что бьёте, суки!..

Утомившиеся садисты вышли покурить и оправиться. Сергею же такого эксклюзива, естественно, не предлагали. В туалете безбородый уже на выходе спросил у Митровича:

– Как под эту шлюху подкопать, а? Здорово она тебя когда-то облажала, верно? До сих пор обо-ранный ходишь? Она многих облажала. И прокурорских тоже обидела… А ведь ты не простишь, а, Митрович? Ха-ха-ха! Что скажешь, мент? Не простишь же! Я тебя знаю!..

– От…бись, придурок! Я их всех урою…

– Вот этого бугор и требует, капитан. Есть шанс прогнуться. Тебе же майора охота, – и напарник Саша пропел: – Капитан, ты не будешь майором…

Митрович ринулся было вслед шустро выскочившему из сортира в коридор подкольщику, но неожиданно остановился и злостно выматерился.



Сергея пасли от самого театра, где он покрутился в ожидании известий о шахине, но, так и не дождавшись их, двинулся с Юриком (Юра Савок был у них водителем) продавать с рук новую весенне-осеннюю двухстороннюю куртку, которую можно было носить таким способом, каким только заблагорассудится владельцу. Её изнанка была горчичного цвета, а лицевая сторона синей. Оборотка же являлась одновременно и лицевой: выворачивай, как хочешь, надевай и рассекай по проспектам! Для неё самый сезон носки – это прямо сейчас, а значит и цена повыше будет. Куртка унисекс, подходит всем, лишь бы с размером у покупателя срослось. Такой хипповый пошив, а цвета самые модные в этом сезоне. «Сам бы носил, да в плечах мала одежонка», – думал тогда музыкант.

Сергей решил, что новые чешские серебряные струны для акустической гитары ему нужнее «малокалиберной» курточки, и, позвав с собой Юрика, рванул в свободный поиск покупателей, которых пока ещё хватало на улицах большого города: все надеялись купить подешевле, чего уж точно не сделаешь в бутиках и иных магах… Он уже договорился с одной красавицей о купле-продаже, сойдясь в разумной цене, как их и «сняли» работники патрульно-постовой службы, вызванные по рации топтунами из уголовки и действующие по прямому приказу вышеназванных. Серёга после покупки струн хотел вместе с Юриком пустить сдачу на лёгкий пропой из-за плохого настроения и долгого перерыва, ан не вышло. Вместо кира их затолкали в мусоровоз и завезли согласно данной топтунами инструкции, предварительно прилюдно обыскав и заковав в наручники.

Уже в отделении их сходу обозвали ворами, заявив оторопевшим парням: «А шмотка-то в розыске!» Этого никогда не могло быть в принципе, поэтому Сергей попытался было объяснить существующее положение вещей похожему на глист молодому летёхе с глубоким деревенским гыкающим говором, шустренько и корявенько стряпающему протокол «О задержании с поличным» граждан таких-то, но тщетно. Литер рад был стараться и изгалялся, как только умел, поблёскивая ерундированностью и сочными, как ему казалось, каламбурами с подколками.

«Наверно энциклопию за обедом почитывает вперемежку с комиксами, а на страницы мировых знаний капает кетчупом или майонезом, что уж совсем непростительно», – подумалось гитаристу, но смешно ему не было.

Наружники, на всякий случай пасшиеся у театра и узрев в одном из двух вышедших парней своего клиента, последовали за ними. Чуть позже они, сложив два и два, сообразили, что инкриминируя гитаристу что-то уголовно наказуемое, они быстрее его расколют, заставят дать нужные письменные сведения и подошьют к делу Гундеевой дополнительные «добровольные» показания, направленные на полную её дискредитацию, ведущую её под конвоем в зал заседаний местного суда со всеми вытекающими последствиями. Они оповестили о большой удаче своё начальство, которое выслало «на землю» громил из уголовки, и начался андеграунд…

Серёга же оказался «вредным» типом, и менты умылись, так его и не расколов. Не поверилось бы, но это так. Сергей ничего не знал такого, что могло бы навредить дорогой Машке, а что знал, про то бы не сказал и на смертном одре. Для него Маша была чуть ли не святой мученицей, но не мошенницей и воровкой, а уж злостной хулиганкой – тем более.

Ментов такой поворот событий абсолютно не устраивал. Серёгу продолжали колотить, уже вымещая на нём свою подлую злость. Они, взбешённые своим очередным проколом и явным презрением «преступника», всё ещё надеялись выжать хоть что-нибудь «дельное» из непокорного гражданина, но, видимо, зря.



Кроме них самих и им подобных, все остальные были преступниками по определению: родился – преступник! Себя же они, само собой разумеется, к этой категории граждан не причисляли. Они были борцами с преступностью, а это значит, что со всем остальным родом человеческим. Не подумали «борцы», что война даже с подлинными преступниками преступными методами является преступлением, не говоря уже о неповинных людях.

Непричастному к делу Юрке тоже крупно досталось. По первому плану милиция попыталась приписать им кражу вышеназванной куртки. Вот они и «кололи» Юрика, чтобы тот подписался против Сергея, указав на него, как на зачинщика и руководителя кражи. Опять не вышло! Если и уворовал гитарист треклятую куртку, так только у себя самого…

Но ни в чём не повинный Юрка был уже в беспамятстве, а какой-то местный фельдшерюга колол ему «Кардиомин». Ему поломали рёбра. Он ещё несколько месяцев будет мочиться кровью, видимой простым глазом, впрочем, как и Сергей. А сколько лет эритроциты в их моче будут обнаруживаться в сданных в районной поликлинике анализах? Этого они ещё не ведали. А их били даже пистолетами (точно!), которые могли пальнуть в любой момент и убить кого-нибудь из них. Да, всё было более чем серьёзно! Хорошие парни попали под большую раздачу незаслуженных слонов. Сколько лет жизни поганые менты отобрали у добропорядочных граждан?

Мусора потерпели сокрушительный провал и заработали себе новых очередных врагов на всю жизнь! В клубе ментоненавистников прибывало…

Раньше Серому хотелось думать, что не все мусора такие поганые, что есть и нормальные мужики, но теперь в эту сказку ему не верилось вовсе! Слуги дьявола, возомнившие себя неприкасаемыми, будь они неладны! Кого-то из них очень скоро ой как прикоснут, и потом безжалостно кокнут за все радости, причинённые Марии, Серёге, Юрику и другим невиновным, но «очень скоро» – это не совсем конкретная наука. Этого «очень скоро» ещё дождаться надо. Однако скоро – это лучше, чем никогда. Они дождутся… и будет этот кое-кто работать простым ископаемым ментозавром в далёком деревенском музее естественной природы в бессменной должности экспоната, если его, конечно, вообще когда-нибудь сподобятся найти местные юннаты.

В данный момент измочаленный Сергей лежал один под батареей на загаженном полу вонючего кабинета. Юрка же лежал в другом «офисе», но уже не на полу, а на вшивом диванчике, отбросив далеко в сторону все свои благие намерения и мечты. Только повреждённая рука с распоротой пьяным ментовским фельдшером веной и здоровенной гематомой на локтевом сгибе обречённо свисала на пол. По проводной радиосетке передавался чей-то жалостный блюз…



Спустя множество томительных часов, разделённых с самого начала ребят опять собрали вместе и засняли по очереди на видеокамеру в профиль и анфас, откатали пальчики и оставили сидеть одних уже вместе на кривобоком кабинетном диване. Может быть, их записывали, а, может быть, и нет – этого театралы не знали, но им уже всё было по барабану! Сейчас они молча глядели друг другу в глаза. Всё было ясно и понятно без лишних слов!

Не знали они и того, каким образом их нашёл «заблудившийся» судья (вызвал кто, что ли?), но он, беспардонно тыкнув корочками в садистские носы сразу заерепенившихся ментов, быстро зашёл их в кабинет, где находились избитые задержанные. Оглядев место действия, он поинтересовался у музыканта: «К вам применяли недозволенные законом меры?» Мусора, не успевшие отойти от садистского ража, чуть не кинулись на судью, но вовремя тормознули. Они продолжали бешено вращать глазами и скрежетать от бессильной злобы зубами. Психиатрам был бы подарок, если бы они присутствовали при этом. Ментов надо было бы изолировать по «Cito!», что значит: «Немедленно!», и пролечить...

Судья всё видел и терпеливо ждал ответа от великовозрастных ребят. Сергей мотнул головой в знак отрицания. Он не мог говорить по многим причинам. По тем же причинам молчал и Юрик. Митрович же снова начал стращать задержанных и грозить новой встречей, намекнув на круглосуточно имеющийся в их распоряжении свободный подвал. Судья почему-то промолчал. Затем мент для чего-то заставил Юрия десять раз присесть. Юрий еле-еле выполнил требуемое, крепко закусив губу, чтобы не упасть от головокружения, но Сергей даже не пошевелился. Гитарист смотрел всё тем же ненавидящим взглядом прямо в зенки ублюдка, совсем недавно измывавшегося над ним. Эта ненависть у него будет носить перманентный характер во веки веков!

Митрович ломал голову: «Почему, откуда здесь взялся судья? Почему из прокуратуры никто не появился? Или они меня подставили?» Он начинал вонюче потеть…

Тем временем судья просмотрел дутые бумажки, небрежно бросил их на стол, извинился перед задержанными за всех и отпустил с Богом. Напоследок Митрович не выдержал и опять раскрыл свой поганый рот:

– На этот раз я вас отпускаю, но это ещё не конец!!!

– Это точно! – измученно просипел Сергей.

Только когда Юра вышел в коридор, он последовал вслед за ним, стараясь не показывать боли, которую испытывал при малейшем движении. Юрику было не легче…

Спустя несколько мгновений дверь в кабинет внезапно распахнулась. Митрович от неожиданности открыл рот. Было видно, что теперь он уже не на шутку испугался, увидев стоявшего на пороге Сергея с перекошенным от ненависти лицом. В тот момент он струсил по-настоящему. Чуть ли не в первый раз в жизни струсил. Этот страх теперь будет постоянным его спутником и останется с ним навсегда. Этого момента мент не сможет забыть никогда! Скоро, очень скоро он ещё раз испугается, и ещё раз, и ещё… и будет ещё один последний раз, когда страх полностью скуёт все его члены и парализует волю вплоть до прихода ожидаемой смерти…

А Серый увидел перед собой фрагмент кинокартины «Не ждали!», в котором застыла в стоп-кадре немая сцена под рабочим названием «Ё-моё!». Он всё быстренько удовлетворённо оценил и просипел прямо в пунцовое рыло капитана:

– Куртку отдай, сволочь! – слово «сволочь» Серж произнёс беззвучно одними губами.

Он так и стоял в дверном проёме, чуть наклонившись вперёд, как во время старта на кроссе, готовый броситься вперёд на врага, хоть двигаться от боли практически не мог.

Судья встал, заглянул за стол мента, наклонился и выудил оттуда огромную сумку. Открыв её, увидел уже аккуратно сложенную и упакованную в жёлтый пластиковый пакет куртку, которая во время допроса просто летала по всему кабинету. Он скривился от презрения, а затем перевёл взгляд на лицо Сергея и сам подошёл к нему:

– Ваша? Забирайте! И… не волнуйтесь ни о чём…



* * *



Михал Михалыч, заведующий одним из отделений городской психиатрической клиники, неожиданно вернулся из краткосрочного отпуска, в которое его отправило начальство чуть ли не силком. Досрочное возвращение оного на рабочее место изрядно испугало больничное и кое-какое иное начальство. Именно испугало, а не просто всполошило. Крепко испугало.

«Неспроста это! Ох, неспроста! Никогда такого раньше не было, чтобы Михал Михалыч да по собственной доброй воле вернулся к психам, оторвав свой зад от пенька на весеннем бережке речки с глубокой надеждой на возможный обильный клёв? Никогда! Дороже психов у него была только рыбалка. Да и психи ему нужны лишь для самоутверждения, а прилюдно в научном мире его и так довольно хорошо «утвердили», даже с награждениями. Во-о-он какие звания носит и какой пост занимает!

Первый кандидат на место главного врача клиники, но только после ухода на пенсию нынешнего трусливого маразматика, конечно, – думали о сложившейся ситуации заинтересованные лица. – Неужто это из-за лядской актрисульки весь сыр-бор? Её бы по-тихому здесь кончили «по врачебным показаниям», и делов-то! У ментов что-то всё не срастается, а здесь… помучили бы и кончили. Она любит кончать, тварь. Неужели в этой грёбаной Гундеевой кто-то ещё из сильных заинтересован? Да не

может такого быть! Она многим крутым поднагадила порядочно, никто и шевелиться ради неё не станет. Но в чём вопрос? Если не из-за неё вернулся Михалыч, то… что же такое на самом деле происходит, в конце концов? Что творится? Почему такое простое задание вызывает такие большие проблемы? Кругом одни обломы! Кругом тупицы грёбаные! Никогда такого не было раньше, никогда!!!»



А Михаил Михайлович уверенно шагал к своему «родному» корпусу, размахивая на ходу портфелем с кое-какими документами, памятками, бутербродами с сыром, шоколадкой «Алёнушка», палкой сухенькой колбаски, острым охотничьим ножом в кожаных ножнах и бутылочкой пятизвёздочного коньяка «Арарат».

«Самое время будет его употребить по собственному врачебному назначению после разборок с говнюками и говнючками, продавшими свой зад вместе с потрохами хрен знает кому. Хрен не знает, но я, кажется, знаю! Да я, к тому же, официально ещё в отпуске, мать их чтоб! Что хочу, то и ворочу!!! «Арарат», значит? Эту вершинку покорю на раз!» – Михалыч был вне себя от злости, но успел заметить, как мент на проходной, удивлённо на него посмотрев, схватил трубку телефонного аппарата и стал торопливо набирать чей-то номер.

Заведующий кипел, словно чайник, забытый на плите «Гефест», крепко помогающей ему в ковке «смачных шкварок» по-деревенски и жарке картошки а-ля «сделай сам». Не успел заведующий отделением пешком подняться к себе на этаж, как по лестнице вниз к нему навстречу кинулась дежурная врач с тонким длинным носом, хитровредными глазами, спрятанными под французскими очками-хамелеонами, и подобострастным выражением на противном лице.

– Ой, Михаил Михайлович, увидела вас из окна и поспешила навстречу…

– Бросьте! Никого вы не видели, а меня тем более не могли увидеть! Что за лизоблюдство? Вы говорили по телефону и вам сказали, что я иду, верно? С проходной, наверное? Нет? Как нет? А кто?..

– Ой, да вы ничего не знаете!.. У нас… Впрочем, про всё потом, хорошо? А вам сейчас чайку бы с лимончиком, погода ещё прохладная… – дежурной очень хотелось прогнуться.

– Перестаньте, прошу!.. Бросьте!.. Кто звонил, что надо?

– Из райисполкома, интересуются…

– Бросьте, я сказал! Ага, из райисполкома, значит. Говорите! Кто? Это он сказал, что я иду? А откуда узнал? Так быстро? Не «он», а она? Ложь!.. Не хнычьте!.. Ну ладно, она, пусть будет «она»… ага, секретарша, ага, сам не будет говорить со всякими… Не хнычьте, я сказал! Так, слушайте внимательно, уважаемая! Через три, нет, пять минут ко мне все «Истории болезни» на стол. Все «Истории болезни» всех пациентов без исключения, я сказал! И живо! Как я смею? Как я смею!? Я многое смею! Вперёд…

– Вот же, мать её шоб, какая стерва мне попалась… – вслух проговорил заведующий, когда психанувшая врач круто развернулась и утопала в сторону ординаторской. – Шушера!!!

Он зашёл в свой кабинет, а его старинный эбонитовый городской телефон на столе уже вовсю дребезжал от входящего продолжительного нетерпеливого звонка.


Заведующий поднял трубку и буркнул:

– Да?

– Михаил Михайлович, что это вам не рыбачится? – звонил главный врач дурдома. – Что ко мне не заглянули? У вас же ещё масса свободного времени для отдыха есть, а вы в клинике?.. Забыли что-нибудь?

– Да, уважаемый Анатолий Серафимович, кое-что забыл, но решил, прямо сейчас решил прервать отпуск по семейным обстоятельствам, так сказать, и догулять его несколько позже. Как так не бывает? А-а-а, выйти на работу по семейным обстоятельствам не бывает? Бывает, бывает, Анатолий Серафимович, бывает, я сказал! Ну, попробую объяснить: рыбы нет – раз; скоро нерест, лов запрещён – два; и дражайшая моя супруга достала до спинного мозга по самое не желаю – это уже три! Хоть бы её от меня кто-нибудь увёл, что ли! Девять лет хочу развестись, да всё лень! Бросьте!!! Как развод может помешать моей карьере, как? Да никак! Никоим образом. Баба с возу – коню сено!

На том конце провода закудахтал довольный начальник, посчитав сказанное остроумной шуткой, отметающей на некоторое время предположение о взаимосвязи возвращения Михалыча с Гундеевской проблемой, которую шеф пообещал беспроблемно решить. А заведующий отделением выиграл себе немного времени для более подробного изучения настоящего положения дел у него в отделении и принятия адекватных шагов на исправление того, что нельзя назвать врачебной ошибкой!

«Здорово это я использовал «уважаемый»! Конторщики молодцы, что научили. Здорово!.. А сейчас действительно чайку-с бы с лимончик-с-ом!.. «Арарат» подождёт. Не велика гора – осилю лёгко!!!»

Дверь неожиданно с треском распахнулась, а на пороге нарисовалась запыхавшаяся стоящая боком медсестричка из новеньких, держащая обеими руками объёмную картонную коробку и умудрившаяся при этом одновременно почёсывать подъёмом ступни одной ноги икру другой, а полными губами с шумом сдувать с лица выбившуюся из-под шапочки белокурую прядь свежевыкрашенных волос. Открывала она дверь, судя по всему, попой. Или бедром, что тоже вполне сексуально!

«Жаль, что я не видел всего этого увлекательного процесса с самого начала из коридора, – мгновенно промелькнула у Михалыча весёлая ёрнушка. – Занятная, наверное, картинка была! Вот бы глянуть, подсмотреть одним глазком…»

Затем пришли другие мысли.

Вчерашняя выпускница медучилища ещё не нюхала пороху (точнее: спирта) в «требуемых» количествах и слегка растерялась, обнаружив начальника за очень интимным делом, не допускающим постороннего вмешательства. Заведующий, находившийся в тот момент весь в предвкушении грядущего наслаждения и подносивший стакан цейлонского чаю к своему доцентскому, очень чувствительному к ароматам носу, чуть не ошпарил его из-за дёрнувшейся от неожиданности руки. Михалыч не стал давать сестричке разгон по полной программе, но, подавив улыбку, лишь буркнул куда-то в столешницу:

– А стучаться перед входом всё же не помешало бы, уважаемая! Фамилия? – бывшая учащаяся зарделась, но быстро взяла себя в руки, крутнула бёдрами и, так и не представившись по регламенту, сказала именно то, что репетировала по дороге и собиралась продекламировать перед самим впрыгом в кабинет, только при этом слегка перепутала акценты:

– Тут вам Лионелла Светозаровна наказала передать истории…

Михаил Михайлович не выдержал, прыснул и загоготал. Не на шутку испуганная сестричка быстренько бросила коробку на стоявший у входа стул и на всех парах драпанула в коридор. На пороге виртуозно поскользнулась и, еле удержавшись на разъезжающихся ногах, резко обернулась, вновь поскользнулась, чуть не упав вторично, схватилась за край двери и повисла на ней, упёршись очумелым взглядом в лицо Михал Михалыча. Неукротимая свежевыкрашенная прядь непослушных волос быстро колыхалась перед её носом в такт учащённому дыханию. Заведующий захохотал пуще прежнего. До дверной ручки было рукой подать, и сестрёнка, не отрывая взгляда от ухохатывающегося начальства, с третьей попытки всё-таки дотянулась до неё и закрыла дверь, сильно при этом хлопнув ею.

Действие происходило всего несколько секунд, показавшихся юной деве вечностью, но каков был эффект! Каково исполнение! «Цирк уехал – клоуна забыли!» В Голливуде такой трюк произвёл бы грандиозный фурор! Парочка же одиноких больных в коридоре застыла с открытыми ртами. Что с них взять? Психи…

А из кабинета начальства доносились стоны, хрипы, кудахтанье, бульканье, всхлипывания и удары чего-то тяжёлого обо что-то не менее тяжёлое…

Заведующий хохотал от души. Михалыч кулаком и лбом стучался в дубовую столешницу, сотрясаясь в пароксизмах неконтролируемого смеха. Казалось, что у него приступ ярко выраженной шизофрении, и уже никто не сможет остановить его здоровый детский хохот, плавно переходящий в истерический, а затем обратно. Таким переливам мог бы позавидовать и соловей со школой академического вокала из «Ла Скала». Даже лично приготовленный заведующим ароматный чай, всё-таки обжёгший не нос, но его колени, лишь на секунду оторвал кандидата наук от смеха.

По всему коридору эхом разносилось быстро удаляющееся паническое цоканье девичьих каблучков и какие-то неразборчивые восклицания. Михал Михалыч же продолжал ухохатываться, упиваясь совокупностью действ, фраз и образов:

– Ци-и-и-ркачк-к-кха-ха-ха-ха… б-б-б-ли-и-ин… и-и-из… меду-у-у-хи-хи-иии…

– Ли… ли… ха-ха-ха… о… у… нел-л-л-ла, га-га-га-га, сальмо-нелла, ха-ха-ха-ха, Све-све-свето-ааровввнна-ааа… свет души моей, ха-ха-ха, у-у-у-у, не могу!.. И-сстории п-приказала, га-га-га… на-ка-ка-ка-а-ла… ла-заа-ла… о-га-га-га, пер… пер… пер… е… дать, га-га-га!.. Исто-о-ории… Га-га-га-га-а-а-а… Сказочница, блин, га-га-га-га-а… Львица м-м-мелкая, чтоб её мать… ох-хо-ха-кха-га…



* * *



Мария сидела в чьём-то кабинете напротив задержавшего её врача и молча ждала результатов осмотра им тощей больничной карточки, на лицевой стороне которой не значилась её фамилия, но присутствовало лишь имя. Этот факт поразил её всерьёз. В кабинет заглянула остроносая врачиха, которую Маша недавно отчитала, за что и получила лошадиную дозу какого-то страшного препарата типа «Галоперидол», которая и вырубила её.

– Пришёл начальник, отдавайте карточку. Он затребовал все сразу. Что-то ему под хвост попало… Наорал на меня… Идиот!

– Я бы попросил вас, Лионелла Светозаровна!

– Не просите! Не выйдет!!! Карточку мне отдайте, а все остальные вопросы подождут…

Она выхватила листки из рук ошеломлённого таким поведением врача и выскочила из кабинета. Врач в стильном светло-зелёном костюме крякнул, привстал, произнёс что-то вроде «Вот же сука! Сейчас я её разнесу!!!» и направился к двери. Его серые глаза потемнели от гнева. Плечистый медик резко открыл створку и сделал шаг в коридор. То, что он увидел, заставило опешить даже его, умудрённого жизненным опытом врача со стажем. На подоконнике коридорного окна Лионелла Светозаровна, стоявшая перед ним почти раком, нервно заполняла графы с Ф.И.О., датой рождения, профессией и прочими данными пациентки, нетерпеливо и обречённо ждущей его приговора на краешке стула в совершенно разобранном состоянии. Врач хотел наорать на Лионеллу, но, увидев её излучавшее ненависть подлое лицо, которое она обратила на него в момент его выхода в коридор, передумал и закрыл дверь.

– Вот же сука! И что же здесь происходит?!! Милочка, потерпите немножечко, сейчас попробую всё выяснить! Сейчас!!! Твою мать!!! Это я не вам, милочка. Извините. Так вы без шуток Гундеева? Ничего себе!!! Так что? Говорит эта клизма, что начальник пришёл, значит, будем решать все вместе, договорились? Ничего не понимаю! Как и вы, я ничего не понимаю! Расскажите всё ещё раз, договорились, милочка? Мне будет легче объяснить шефу… а что объяснить? Не знаю! Да я знаю, что вы не милочка, извините, милочка…

Мария безнадёжно опустила руки. «Пусть “обзывает”, как знает. Его, наверно, уже не исправить. Но, вроде, всё начало потихонечку проясняться. Нет, не проясняться, тогда что? Короче, дело начало сдвигаться с мёртвой точки. Я возвращаю себе имя… А что дальше???»

– Милочка, я вам чайку налью, хорошо? Да и сам тресну, извините, глотну немного… Нет, извините, кофе нет. Ну точно нет, сам хочу, да вот нет, чтоб их всех! Ужрали всё подчистую, живоглоты. А вы… глотнёте кофейку, а потом всех колотить начнёте? Не волнуйтесь так, милочка, шучу, не волнуйтесь…

С прогулки возвращались больные. Неожиданно в отделении раздался истошный вопль. Через несколько секунд в кабинет залетела одна из медсестёр с криком: «Убили!.. Больная сумасшедшая сбежала!!!» Но она неожиданно заткнулась, увидев «сбежавшую сумасшедшую» мирно сидящей на стуле со стаканом чая в руках…



* * *



Валерий почувствовал некоторое успокоение. Беспокойство не прошло, но ему заметно полегчало на душе. Девчушки принесли квитанцию об оплате заказной пересылки письма на требуемый Валеркой адрес. Не забыли они приложить к квитанции и листочек с его каракулями. Вообще-то, почерк у него был весьма аккуратен и красив, но не на момент заполнения нужных данных, когда ему было очень скверно.

Сестрёнки расцеловали его и убежали по своим делам. Они, скорее всего, двинулись отсыпаться после всех тех нагрузок, пережитых ими в последние ночи. Рана его не кровоточила, он был в состоянии умиротворения, чего уже давно не наблюдалось по множеству причин, на первый взгляд внешне не связанных между собой. Валерий глубоко вздохнул и начал дремать. Потом дрёма незаметно перешла в полноценный лечебный сон без помощи каких-либо снотворных препаратов. Майор уверенно шёл на поправку. Благоприятное состояние его нервной системы тому сильно способствовало. Он был спокоен. Теперь он уверенно знал практически всё, что касалось лично его персоны в ближайшем будущем.

В палату заглянул Леонид Аристархович, начал было что-то спрашивать у больного, но, увидев его спящим с блаженной улыбкой на устах, на цыпочках вышел из палаты и тихонечко прикрыл за собой дверь, а чтобы она не скрипнула, перед закрытием приподнял её за ручку вверх. Затем дал строгий наказ постовой медсестре (как там бишь её? А, неважно!): «Ни за что никого не впускать к его больному! Даже начмеда!!! Все вопросы ко мне лично!..»

Ведущий хирург топал в столовку, а может, просто прогуляться захотелось, благо, что операций на сегодня не намечалось.



* * *



В этот час счастливая Анечка с благодарностью чмокала (никакой, понимаешь, субординации!) расчувствовавшегося начмеда в щёку, с намерением побыстрее «ускакать» к подружке или куда-нибудь ещё, дабы поделиться хоть с кем-нибудь новостью: «Меня взяли в крутой госпиталь на постоянную работу!!! Ура!!! Теперь я хирург, как того и заслуживаю!!! УРА! Йа-ха!!!»

Она бежала вниз, цокая каблучками модных красных туфелек, одетых на стройные спортивные ножки, которые быстренько пересчитывали псевдомраморные ступеньки запасной лестницы госпиталя, где ей предстояло долго и упорно трудиться, чтобы доказать всем (а в первую очередь самой себе и отцу, конечно) свою состоятельность в выбранной профессии. Красные туфельки прекрасно гармонировали с выбранным недавно брючным чёрно-бело-красным костюмом, казавшимся строгим деловым и парадно-выходным одновременно. Что ни говори, а врождённый вкус у Анечки был – этого не отнять! Наверное, от мамы…

Анечка хотела по дороге забежать к Валерию, которого никогда в жизни не видела, но была выше крыши наслышана от папашки о его мужественности. Хотела, да передумала, решив, что больной никуда не убежит, и она ещё успеет его раскусить. Заинтригованная Анечка немного трусила и оттягивала визит, мысленно перенеся его на следующий день. Или на последующий? Не определилась ещё…

Любопытство тоже играло немалую роль во всём её поведении. Любопытство, сгубившее миллионы кошек, она признавать не желала, но взяла-таки себе на заметку и такую возможность опростоволоситься.

«Надо быть во всеоружии!!! – Анечка решилась на подвиг. – И я его покорю!..»

Девчонка ещё, что с неё взять?



Теперь же она настроилась на другой, но тоже мажорный лад и стала думать: «Оповестить отца об этой потрясающей новости тоже надо, но для начала можно и по телефону, а потом уже буду принимать поздравления и подарки в официальной обстановке личных апартаментов размером семь на восемь дюймов. Буду Дюймовочкой, ха-ха-ха! И всё равно папеньки никогда дома не бывает. Да и знает он уже обо всём, давно знает, наверное… Может, знает, может, и нет. Жук ещё тот, хитрюга! Слай!

А как отмечать, а? А с кем? Сейчас, сейчас, сейчас… А-а-а, э-э-э, не придумала ещё. А, всё равно, лишь бы человек хороший попался! Наливай, ха-ха-ха!!!»



* * *



Полковник Васильев направлялся в госпиталь, но почему-то не спешил. Он впервые не знал, как поступать в данных обстоятельствах дальше. Вот был бы Валерка здоров…

«Может, всё-таки сегодня не ходить туда? Или как? Вот же, блин, задачка! Что делать? Сухари купить!!! Или сушки – это круче! И на пиво!!! И рыбки… рыбки хочу!!!»



* * *



Валере снилась Мария: они гуляли по парку, а на них обоих заглядывались все прохожие. И старые, и молодые, и мужчины, и женщины… даже подростки и дети. Ясное дело! Ведь с какой красавицей под ручку идёт! Она, словно сказочная волшебница, притягивала взгляды, как магнитом. Красотища неописуемая! Неописанная… Ну и кто же и что там будет описывать? Судебный исполнитель, что ли? Красоту описывать, что ли? Ха-ха-ха!.. И при чём тут судебный исполнитель? Не при делах он! Пшёл вон, ублюдок!

Ублюдок ушуршал, но обещал вернуться…

А почему вдруг прохожие стали посмеиваться и показывать на него пальцем? Некоторые мужики даже крутили пальцем у виска, намекая на его или её сумасшествие. Чего?!! Да я сейчас…

А почему ему вдруг услышалось, как какая-то неизвестная бабка презрительно пробурчала в их сторону:

– Смотрите, как этот баран в проститутку втюрился! Идиот! Ведь с кем только эта шлюха старая не спала, воровка чёртова?

А почему другая старушка тихонько шептала ему, но уже с сожалением:

– Нимфоманка она, сынок, шлюха дешёвая и нимфоманка. Бисексуалка она, Господи прости! Ты уж поосторожней с ней, не заболей ещё больше, родимый. Окстись, внучек! Заразная она… и любовь её нечистая, грязная… заразная она…

Валерию во сне стало тревожно, но бабкам он всё-таки вежливо ответил:

– Я и так уже болен любовью, что больше некуда!

Бабульки пожали плечами и удалились восвояси.

Там же, в глубоком сне, он попытался рассуждать здраво: «Мне же вся эта байда только снится, так в чём дело? Они мне просто завидуют! И Марии завидуют! Ей всегда завидовали, все завидовали!.. Может быть, когда проснусь и забуду этот непонятный сон, то и вопросы отпадут сами собой? Что ж, посмотрим. А если не забуду? Значит… значит… а что это значит? Тьфу, мысли, на вас! Не мешайте грёзам моим! Отвяжитесь! Мне ведь так хорошо с ней, так хорошо! Она меня любит!!!»

Но в процесс внезапно вмешался Сатана:

– Идиот! Кто тебе это сказал, кретин? Тебя она любит… ага, держи карманы шире!.. Трах она любит, а ты кто такой, калека? Хоть и с родословной, но без племени! Тоже мне, ловелас любвеобильный выискался на мою голову. На себя посмотри для начала, чучело забинтованное! Половой агрессор, ха-ха-ха!.. ЧМО!!!

– Тьфу на тебя, завистливая свинья хитрожопая! Сгинь на …! Без рогатых обойдёмся как-нибудь. Где твоя шлюха, ёлупень старый? Это она тебе, хрен моржовый, рога наставила, а?

– Сам привинтил! А вот кто твоей любви и тебе, козлу, рога приспособит? Не догадываешься, любовничек несостоявшийся?

– Уйди, по-хорошему ведь прошу, уйди к дьяволу! Не мешай, сучий потрох, пока в рог не схлопотал!!! Изыди на фиг…

– Ну, бывай, служивый! Авось и встренемся ышшо, побакла-ним! У нас есть о чём перетереть, убивец! Будь, корефан, не кашляй…

Валерий во сне пожал плечами и почесал потылицу: «Я, наверное, крепко отупел, пока в госпитале валялся да с девками нежился. Пора линять из него. А где Маша?

Машка, ау-у!.. Ну, я иду искать… И где ты? Э-эй…»

Майор всё там же, во сне, побежал по аллейке, увидев за кустами акаций знакомый силуэт, удалявшийся от него в сто-рону. В какую сторону? В чью сторону?

«…Догоню-ю-ю!!!»



ГЛАВА 11



Игнат Петрович полез во внутренний карман пиджака за мобильным телефоном, который бестолково вибрировал, как фаллоимитатор на ядерных батарейках, и заодно проигрывал его любимого Алана Прайса. Этот энергичный ритм-энд-блюз, не вписывающийся в общую стилистическую картину творчества Прайса, в его карманный аппарат закачала дочурка прямо из домашнего компьютера. Не зря же он ей нужные программульки подсуетил. Пусть пока побалуется, раз детство кое-где играет.

А у него хороший мобильник, рассчитан на две симки и имеет разъём для дополнительной флэшки, а ему большего и не надо! Его мобильник обладал и другими нужными функциями типа фотик, видик, спрятанная «клава» для набора вордовских текстов и диктофон с бесконечной длиной записываемого файла формата mp3. Хорошая, нужная вещица. Да при его работе…

«Вот же, Анька, настроила втихаря мобилу одновременно на звук и вибрацию, сучкина дочка. И звук на максимум поставила. А что бы было, если бы он «на ковре» вдруг забарабанил?! А если бы он был не в пиджаке, а в кармане брюк? Ха-ха-ха! Вот потеха бы началась! А если бы я вёз патроны? А если бы макароны? Или яйца… в мешочке… «Молодецкие»… с селеном? Ха-ха-ха… – рассмеялся про себя полковник. – Но, наверное, она неспроста так сделала? А-а-а… Сегодня же она должна была в госпиталь пойти устраиваться! Вот оно, в чём дело-то… Маразматик я старый, чуть не забыл! Как бы порадовалась её мать, была б жива…»

Игнату Петровичу удалось-таки выудить аппаратик на свет божий. За эти доли секунды он успел подумать: «Вот же, осёл старый, если бы я также долго доставал свою пушку, то был бы давно трупом!» С оружием у полковника дела обстояли на несколько порядков выше, нежели с японскими игрушками. Старая школа предпочитала голову, а, в крайнем случае, бумагу.

– Аня? Ха-ха-ха… Что же ты делаешь со мной, шкодница? Ха-ха-ха… Ну как? Что как? Не зря же ты мне телефон поднастроила… ха-ха-ха! Нет, не догадался ещё… Говори!

– Папулик, ура-а-а-а! Я принята!!! Я… я… ну, я…

У полковника сдавило сердце. Как же это здорово, когда твой ребёнок так искренне радуется жизни! Здорово!!!

– Эх, Морозова! Шучу, лейтенант Васильева, доложишь дома! А сейчас: ПОЗДРАВЛЯЮ!!!

– О-о-о, папа…

– Я рад, Боже, как же я рад!!!

– Честно-честно?

– Тесно-тесно!

– Пап?

– А?

– А чего ты не женишься? Почему? Из-за меня?

– Гм… Нет! Из-за себя… Проехали! Ты домой?.. Или?.. Ясно. Значит, или… Ну, будь молодцом!

– А как же иначе?! Я же папина дочка, ха-ха-ха!.. Не волнуйся, всё путём!

– Анька, как ты говоришь?!

– Как папина дочка, ха-ха-ха!!! Прости, я того… этого…

– Того-ентого… Хоккей, проехали, но в следующий раз… сниму штаны – по голой морде надаю!

– Ха-ха-ха, есть по голой морде!!! Пока-пока!

Игнат Петрович вздохнул:

– Пока-пока.

«Вот тебе и пивко с сухенькой рыбкой, Игнатий-Коловратий. Всё, хватит сентиментальничать! Радоваться надо, а не хандрить! Да вот что-то уж больно грустно на душе стало, и расхотелось сразу всё. Интересно, а малая к Валерке заглядывала? Если так, то могут быть проблемы… Да что я молочу? Какие проблемы? Вот же, старый я кретин!.. Как только мог подумать такое? И-ди-от! Так заглядывала она к нему всё-таки, или нет?»

Он бодро потопал через скверик к неприметной кафешке, расположенной на самом его краю. Его взгляд упал на приближающегося к нему какого-то субъекта с толстой


газетой в ру-ках. Игнатий внутренне напрягся, как это бывало раньше в тревожной юности. Сразу оценил на глаз вес газетки: «На спрятанный пистоль не очень похоже. Легкая, вроде бы. Нож, правда, можно спрятать, но это было бы дилетантством. И чего же это я напрягся так? А-а-а… лицо у него какое-то уж больно знакомое…»

Лицо прошествовало мимо него, абсолютно не интересуясь намерениями полковника, и даже не взглянуло на него. «Совсем крыша едет при такой гнусной работе. Пора и мне на покой. В отставку хочу! – подумал Игнатий Петрович. – Я по Валеркиным следам смоюсь на пенсию. Уже можно. Только вот доделаю кое-какие делишки, на пенсию и фьють!»

Полковник резко оглянулся назад. Лицо, вальяжно помахивая газетой, непринуждённо двигалось своим путём и ни на что не обращало внимания. Совсем ни на что. И ни на кого.

«Задумался он, что ли? Или косит под такого? А топает в сторону госпиталя… Может быть, это врач госпитальный? Может, и врач… Госпитальер, мать его. Напряг только меня почём зря, монашествующий рыцарь скальпеля и зажима, блин…

Пора мне самому лечиться. Нет, не пора ещё. Тревога была не из-за этого лица! Вот оно: за кустиками перед заборчиком точила неприметная стоит, а там двое… так увлечённо читают одинаковые газеты… и оба первую полосу с рекламой… ну-ну… Как интересно! Аж жуть, как увлекательно, как познавательно! Так, одного я признал – это водила босса тех чиновников, которые были в деле, но их убрали, и убрали топорно. Значит, теперь эти твари по мою душу… или нет? Да! Ну-ка…»

Он незаметно из-за спины поближе к левой руке передвинул пистолет за поясом брюк, чтобы правой было сподручнее отвлекать внимание соглядатаев, и помахал краем полы расстёгнутого пиджака, чтобы убедиться в быстром его отбросе назад. Для этого у него в глубоком кармане всегда находилась небольшая свинчатка, придававшая скорость поле. Всё было в норме. Пола отлетала назад уверенно и быстро, а рукоять пистолета была направлена вперёд. Вот как надо! Вынимается любой рукой в момент!

Полковник подошёл к машине, между его пальцев правой руки торчала незажжённая сигарета. Он постучал костяшкой указательного пальца в автомобильное окно и знаком попросил прикурить. Окно медленно и неуверенно начало опускаться вниз. Было видно, с какой неохотой его открывает водитель. Затем водила протянул ему зажжённую зажигалку, но полковник «неловко» ткнул огонёк кончиком сигареты, и огонёк потух. Водитель сделал попытку чиркнуть ей снова, но в этот момент Игнат Петрович воткнул хорошо размятую сигарету прямо в его приоткрытый от внутреннего напряжения рот и толкнул ошеломлённое тело в бок. Шофёр инстинктивно вздохнул.

Все эти манипуляции полковник проделал так быстро, что напарник чиновничьего водителя не успел опомниться, а сам водитель закашлялся. Его чуть не вырвало. Нет, всё-таки вырвало! Табак попал ему далеко в глотку и прилип к слизистой возле входа в трахею…

Второй «пастух» от страха и непонимания происходящего вылупил глаза и смотрел уже не в спокойное улыбающееся лицо полковника, а в огромный бездонный тоннель девятимиллиметрового ствола его полуавтоматического пистолета, через который был открыт прямой проход в потусторонний санаторный комплекс укрепления духа без тела. В самом центре этой глубокой завораживающей дыры отчётливо читалось написанное заглавными буквами белым по чёрному страшное слово «СМЕРТЬ».

«Пастушок» знал наверняка, что дух умирает вместе с телом, и, кажется, намочил штаны…

С обаятельной улыбкой повесы и чуть приподняв брови, полковник поинтересовался у них:

– Чего изволите, господа? Ах да, чуть не забыл, – и тут же, применив одну из своих зверских гримас, продолжил: – Документы живо!

Первый «пастух» наконец отблевался и с ненавистью посмотрел на Игната Петровича, ожидавшего подобной реакции.

– Падла!

– Заткнись! Документы!!!

– На…

– А теперь к делу: что надо?

– Нас за вами послали, вас в гости хотят пригласить, – заскулил второй.

– Почему же открытку не прислали? Приглашайте! Вот он я… О, нет, ещё не всё. Вы пока не шевелитесь на всякий случай, чтоб чего нехорошего не вышло, лады? А я быстренько, одной ручкой, добро? Добро, я спросил?! Вот и чудесно!

Полковник открыл двери старой «копейки» и одной рукой обыскал граждан, держа пистолет у брюха водителя. За второго Игнат Петрович уже не волновался. Тот скис.

Оружия, как ни странно, на них и под сиденьем не было. Полковник на шаг отошёл от машины и коротко скомандовал:

– Бардачок о-о-от-крыть!

– Нет там ничего, мы же не кретины.

– А я этого не знаю. Так, хорошо, нет в бардачке ничего. Вижу теперь. Где вы такую тачку отсосали? Это на ней собирались меня в гости транспортировать? Или у вашего ведомства деньги кончились? Где же ваш «Додж», господа хорошие? Неужто забрал кто? Ай-яй-яй-яй… вот же какие бандиты окаянные! Аль пропили? Может, менты на штрафную стоянку забрали за вождение в нетрезвом виде? Ах да, менты же все ваши. Пардон! Забыл совсем как-то в такой суматошной неразберихе, что они и у вас кормятся. Принимайте мои чистосердечные извинения и подарки.

– Нет, мы не должны были вас никуда отвозить, а только лишь пригласить и согласовать время встречи и место, – проблеял второй. – Мы, просто-напросто, не успели…

– А чего кроссвордистами прикинулись, шнурки вы неумытые? Ну да я вас умыл слегка. Документики завтра получите, если всё срастётся, конечно. А ты, водитель, слышишь меня? Да? Молодец! Ты возьми бумажку… Какую-какую? Из записной книжки вырви, осёл! Вырвал? Вот и умница! Ты умеешь рвать, как я погляжу. И врать тоже, да? Пиши, спокойненько пиши, понял? Кто послал и куда ехать на встречу? Написал? Молодец! А, вот ещё: телефончик допиши, а то мне некогда поисками заниматься. Лады? Ну, партизан, давай, проваливай живо, пока жив.

Водила не поверил, что так легко отделался от полковника, и сразу засуетился. Машина завелась с пол-оборота и рванула с места, а полковник уже набирал телефон своего отдела:

– Здорово! Пришли-ка шустренько ко мне пацана какого-нибудь. Всё ему расскажу и передам. Нет, передумал, ничего рассказывать не буду. Сам допрёшь. Да, да, на месте. Найдёте меня в пивной «Три пескаря»! Ха-ха-ха… Да, да… Шучу! Сам знаешь, где искать! Не отпускай с работы почерковеда и дактилоскописта. Ага, пусть прогонит по всем картотекам пальцы того кретина, которого посыльный «принесёт». Понял? Да, и аналитика тоже не отпускай, ага, лучше их двоих не отпускай. Портреты мне будут нужны, ага, психологические, точно… и прочее, прочее. Так, газетка, листок из записной книжки, ага, под микроскопчик его, может быть, что и отпечаталось на нём от прежней писанины. Адреса, памятки… Точно! Ну, жду. Тридцать минут. Вперёд, время пошло! Вот ещё: пусть голоса и физии просканируют, ага-ага. Сам всё увидишь. Сам догонишь. Теперь всё. Чуть что – звони!

Подумать только, что за пару минут общения можно нарыть такую бездну информации из ничего. Профи есть профи!

Через двадцать три минуты молодой на вид хлопец подошёл к столику полковника, наслаждающегося чешским пивом с отечественной воблой, и попросил разрешения присоединиться. Они хотели было пожать друг другу руки, но полковник сообразил, что они пахнут рыбой и, указав на этот факт кивком головы и неопределённым перебором запачканных пальцев, жестом извинился. Хлопец выпил своё пиво, засунул солёную сушку в рот, аккуратно свернул взятую у начальника газету и, засунув её в карман, двинулся к выходу, кивнув Игнату Петровичу на прощанье и в знак уважения за разрешение употребить пивка в его обществе. Игнат Петрович сказал лишь одно:

– Пару фоток скину по электронной почте из дому. И короткие файлики mp3 и AVI к ним. Они к делу. Пальцы не смажь. Ответ к утру. Пока!



* * *



– Простофили, чёрт бы вас обоих подрал! Идиоты! Недоноски! Позорники!!! – орал на своих подчинённых чиновничий босс. – Так бездарно засветиться, так опростоволоситься, как вы, так и памятник Ленину в глухой степи не смог бы!

Личный водитель и внештатный мочила босса нервно бросил:

– Ты бы полегче, шеф, говорил же тебе, что на контору лучше хлебало не раскрывать…

– Заткнись! Говорил, говорил… А мы кто?! Это они должны под нами ходить!..

– Не те времена, шеф…

– Заткнись! Говорил он… Хорошо, что я вам запретил стволы с собой брать, а то бы сейчас в каталажке сидели! Или в морге лежали, что было бы лучше для меня!!! Идиоты…

Тут подал голос второй, не успевший ещё сменить штаны:

– Да всё обошлось же, босс.

– Что обошлось?! Всё только начинается. Если ещё раз проколетесь, то вам обоим и памятничка на кладбище не видать! Учтите, либо вы это дело доведёте до логического конца, и вы – богатые и счастливые, либо финиш… полный капут! Ясно? Приведите себя в порядок, засранцы облёванные, и чтоб из дому носу не казали до завтра. Завтра в десять утра ко мне, не раньше! И не позже… С этим хоть справитесь? И «Копейку» бросьте. Пошли вон!

Босс почесал за ухом и подумал: «Что же это контора возле госпиталя так энергично пасётся? Пора других спецов подключать…»



Уже на улице перед новым «Доджем» водила шепнул своему напарнику:

– Послушай, партнёр сопливый, обмозговать кое-что надо. Давай к тебе. У меня сейчас никак нельзя. Меня, наверное, уже пишут. А то шеф может избавиться от нас, не дожидаясь завтрашнего утра. Как избавиться? Ну ты и сопляк! Не понимаешь, что ли? Мы засвеченные, много знаем, на шефа вывести можем. Не нужные мы теперь.

Нет. Я ещё ему нужен, а вот ты – точно нет! Нам опередить его надо! Это я беру на себя. Но так надо сделать, чтобы деньги забрать смогли. Ты что, не понял, что тебе, интеллигентишка, никто платить и не собирался с самого начала. Карта есть у меня одна козырная, но мелкая, и её по уму разыграть надо. Доходит хоть чуток, напарник, а?

Напарник почувствовал острое головокружение и промямлил:

– Ладно, поехали ко мне, пока жена на работе…

– А ты уверен, что на работе?

Напарник поёжился под колючим взглядом маниакального убийцы, но промолчал. Ему нечего было возразить. Все знали, какая шлюха ему досталась в подарок. Вот именно этим и чреваты браки по расчёту…



Они вошли в вестибюль большого министерского дома. Он был совсем пуст. Все «трудились» на благо Родины в шикарных правительственных офисах, протирая штаны в кожаных начальственных креслах сзади и пачкая их с секретутками спереди.

Квартира «партнёра» была шикарной, но водила видал и покруче! Он без предисловий усадил хозяина за рабочий стол, дал ему указание написать жене записку, в которой бы говорилось о его нежелании более с ней жить под одной крышей, о том, что терпение его лопнуло, нет, истощилось, и он уходит навсегда!

– Зачем это всё, зачем? Ничего не понимаю!

– Дурохлонина ты безнадёжная, партнёр!

– Почему вы меня сегодня всё время оскорбляете?

– Чтобы лучше доходило! Подумай, что тебе лучше: быть гарантированно приконченным через пару часов сегодня или с баблом умотать в Италию завтра? Я давно хочу в Италию! Мне здесь уже совсем не жить. А ты – куда хочешь… хоть в Японию! Или рванём вместе в Рим? Что скажешь?

– Я жить хочу. Неужели всё так серьёзно?

– Угу.

– А-а-а… тут моего ничего нет! Плевать я на всё хотел! Денег много?

Водила стал пальцем в воздухе вырисовывать нолики. «Партнёр» насчитал их целых семь штук. Или даже восемь?

– Не может быть! Ух! В долларах? Евро! На всех, то есть, на нас двоих?

– Не-а, на троих. Я с собой бабу беру, она в деле с самого начала. И трахается, сука, как сука! Крольчатинка такая пушистая. Понимаешь? Но всё дело в том, что только со мной. Доходит? Налево не пойдёт! Иначе… Ясно? Чик-чирик, киздрык, ку-ку, – и он провёл пальцем по горлу. – Погнали лучше с нами. Тебе ведь там защита понадобится, а мне веселее с земляком будет, чем с местными чурками. Ты же экономист по образованию? Фирму свою организуем какую-нибудь. Там же СВОБОДА! Сечёшь, брат?! СВОБОДА!!!

– Я с вами!

– Тогда пиши, а я за водкой. Кстати, где она? В холодильнике или в баре? Ага, в баре коньяк, в холодильнике водка. Всё по уму! В холодильничке – это то, что надо!

Водила вышел из комнаты, стараясь ни к чему не притрагиваться. Он достал носовой платок и стал вытирать липкие руки. На его лице играла змеючья ухмылка.

Он выудил бутылку «Столичной» из холодильника, зажав горлышко у самой пробки указательным и средним пальцами, а мизинцем другой руки зацепил за ручки две больших чайных кружки, стоявших в шкафчике на решётке над мойкой из нержавейки. Затем перенёс всё это богатство в комнату, где прилежно скрипел пером подарочного «Паркера» так называемый хозяин.

На розовой физиономии рогоносца отражалось полное удовлетворение от наконец-то самостоятельно принятого решения, которое принесёт ему долгожданные деньги и свободу. Он счастливо улыбнулся. Как-никак, а он совершил поступок! Просто гигантский шаг в сравнении с предыдущими ничтожными попытками обрести самоуважение.

– Закусон сварганить?

– Не надо, разве что орешки какие-нибудь, или чипсы…

– Какие орешки-чипсы? У нас еды немерено! Сейчас лососинку порежу.

– Лососинку? Это хорошо! Позже, не спеши. Время ещё есть. Давай-ка по глоточку для начала. Где, ты говоришь, твои орешки? Сейчас принесу, а ты перечитай свою писанину, чтобы этой твоей падле больнее было. Сечёшь? Такую суку прощать нельзя!

Хозяин апартаментов просмотрел написанное и дописал ещё что-то. Потом он снова улыбнулся и сказал, подтверждая сказанное его визави:

– Точно, нельзя! – и он не дожидаясь «притыка» заглотил сразу половину большой чайной кружки, которую заблаговременно налил водила. – А чего из такой посуды, ведь фужеры…

– Да брось, кореш, какие фужеры? Знаешь, неси свою лососину, всю неси! А орешки… во!

Когда сразу опьяневший «партнёр» вышел из комнаты, водила длинным ногтем мизинца пододвинул к себе исписанный листок, над которым трудился хозяин, и внимательно прочёл его.

– Вроде, всё хорошо, прямо так, как я и говорил. Эй, партнёр, иди-ка сюда! Смотри, здесь вот чего-то не того, не очень… Добавь, что ненавидишь её за лядство, во, правильно, правильно, пиши-пиши… Уходишь, мол, туда, где не будет стыдно за все её грехи… и что-нибудь ещё этакое вверни, как в кино. Кумекаешь? Пиши. Молодец! А сейчас по полной давай! Ух, чертовка, ух, белокурая Жози! Хорошо зашла! Лососинка, где лососинка? А-а-а, вот она, родимая! Ням-ням, какая вкуснятина! Объедение!!! Ты давай, давай, кореш, ещё по граммульке? Вот и хорошо. А теперь покурим, а? Тащи пепельницу!

Он перегнулся через стол и ещё раз прочёл послание. Всё выглядело безупречно. И какие чудесные отпечаточки оставил корешок! Загляденье! Жирненькие, лососёвенькие!!!

– Ну, наливай, хлопнем и покурим. Порядок? Давай, своими ручками пьяненькими насыпай, давай-давай… Ну, за Италию, за баб-с и бабки! Ура! С локтя пьём, гусары! Эх-ма!..

Клиент поплыл сразу, как только затянулся табачком. Слабо у него было с ферментами, расщепляющими алкоголь, ох слабо…

– Э-э-э… да тебе на воздух надо… У тебя балкон часом не на улицу к подъезду выходит, нет? Во двор? Прекрасно! Пошли на балкон, твоя стерва ещё не скоро прикандыбает. Не боись, браток, давай-давай, пошли-пошли…

Хозяин улыбался уже совсем по-идиотски и делал всё, что говорил ему гость, усадивший его на балконный пластиковый табурет и засунувший ему в рот очередную сигарету. Водила дал экономисту прикурить и оставил наслаждаться алкогольной эйфорией и городским пейзажем одного, сказав, что только сходит в туалет и сразу же вернётся. Сам же прошествовал назад в комнату, завернул лососину обратно в пластиковый пакет и отнёс его на кухню, но потом передумал и переложил на пуфик у входа. Затем он прошёлся тряпкой по столешнице, смахнув крошки с него в пепельницу, а потом все окурки вместе с мусором утопил в унитазе, дважды слив воду.

– Да, хороша записочка прощальная, загляденье! «Ухожу туда, где мне не будет стыдно… Там ты меня уже, стерва, не достанешь!!!» Супер! Чего ещё желать? И замочек на двери самозахлопывающийся! Прелестно, – никого не стесняясь, говорил вслух убийца. – Замечательно!

Он ещё раз осмотрелся вокруг:

– Всё в порядке, вроде? Нет, не совсем. Сколько промилле алкоголя он вживил? Это важно. Так, излишек должен был остаться в бутылке, но я его выпил. Значит мы эту бутылочку бряк-с на бок… во-о… теперь дело! С понтом разлил, ага… Сам не наследил? Точно нет! Хорошо…

Он вышел на балкон, где счастливо грезил обречённый, и улыбнулся:

– Э-э-э, карифан, ты счастлив, да? Тебе хорошо? Чудесно! Мне бы очень хотелось думать, что тебе перед смертью будет очень хорошо… Ну, бывай, проходимец мелкий, здоровья не пожелаю, извини, и до скорой встречи говорить не собираюсь. Мне ещё рано! Что же тебе на последок пожелать? Во, придумал! Ха-ха-ха, здорово, во, слушай: Летайте самолётами Аэрофлота! Га-га-гы-гы… Вот ещё что есть: Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию, сеньор! Гы-гы-гы! Не бойся, вверх не полетишь! Не раньше, чем до земли достанешь, га-га-га!.. Приземлённый ты, кореш, га-га-га-га-а-а… Не обосцысь опять в пике, хапуга. Прощай!

При этих словах он с лёгкостью приподнял пластиковый табурет «на пуп» и вывернул содержимое за балконные перила.

– Бай-бай, кореш, флай эуэй! Летите, ласточки, летите…

Убийца моментально испарился из квартиры, не забыв прихватить с собой пакет с лососиной и орешками. До этого он заприметил несколько долларовых бумажек на комоде, которые утонули в кармане его брюк. Спускаясь по лестнице вниз, он не выдержал и пересчитал добычу, прижав лососину локтем к животу. Двести тридцать восемь долларов США. Ну… неплохо, в общем. А может, зря взял? Да ну их! Обойдутся! Сейчас такой шухер будет… Пусть на ментов думают – это на них здорово похоже. Меня не приплетёшь!

Истошный женский вопль он услышал лишь тогда, когда подходил к машине, стоявшей за углом дома. Вестибюль был как всегда пуст. Ему явно везло, и он подумал: «А, главное, предсмертная записочка на положенном месте, и тело обнаружили, когда я не в квартире был, а чёрт знает где! И не срисовал меня никто! Класс!»

Отъехав от министерского дома на порядочное расстояние, он припарковался в каком-то дворе, достал мобильник, лососину, водку из кармана на спинке чехла его кресла. Затем он выпил из пластмассового стаканчика, слегка пососал рыбий плавник и стал набирать номер.

– Привет, шеф! Не груби, пью я! Знаешь, сиротка наш крепко обиделся на тебя, ага, слушай дальше! Ментов знакомых только вот встретил, так они говорят, что тот с балкона сиганул. А сам записочку нарисовал, что это ты его довёл! Приношу свои соболезнования по поводу безвременной кончины нашего лучшего работника и вашего доверенного лица. Не везёт нашему ведомству в этом году, ой и не везёт! Это уже третий случай со смертельным исходом за две недели! Соображаешь? А, шеф? Ну, до завтра, – и он отключился, отсоединив аккумуляторную батарею мобильного телефона. – Ну-у-у… дела! Пусть теперь зад со страху свой порвёт, гад! В записке-то ни слова про него нет, но пусть побздит, козёл! Поймёт, что меня пока трогать нельзя, а потом, когда бабло будет на месте, я его самого трону, урода! Мне бы до его закордонских счетов добраться… Ладно, посмотрим по обстоятельствам. Да и когти пора рвать за бугор, в самом деле, пора.

Убийца хмыкнул про себя: «Вот и козырь я мелкий разыграл, как по нотам. Умно разыграл. Теперь шеф без меня и шагу не сделает, ублюдок! Хорошо…»

Взгляд его снова вернулся к рыбному деликатесу. Он рефлекторно сглотнул.

Водила опять налил в стаканчик водочки, залпом выпил и стал жадно поедать здоровенный кусок лососины, бывший недавно собственностью «партнёра». Он чавкал, хмыкал и кряхтел, а слюни стекали по его подбородку…



* * *



Апрель 2000 года подходил к концу. Скоро май… Люди пойдут загорать и купаться. На майских праздниках по всему городу будут функционировать открытые эстрадные площадки. Будут играть музыканты-самоделки, но будут и профи. Хорошо уже то, что здесь можно послушать вживую тех рок-н-ролльщиков, которым на радио и TV вход заказан. Среди них тоже есть профессионалы, но их давят, а давят потому, что мешают продавать гнусную никчёмную попсу. Просто косящих под рок-н-ролльщиков много, да играют они хреново. Их не жалко, но и клёвых же исполнителей душат, крепко душат! Несправедливо! Что этим деятелям от шоу-бизнеса мешает, как в шестидесятых и семидесятых было, рок сделать популярным стилем? Подумать только, что тогда «Deep Purple» был поп! А сейчас это эталон хард-рока!!! А остальные: блюзмены, джазмены, исполнители соул и другие антипопсовики? Куда им деваться? Зубы на полку кучками складывать, пока шваль попсовая тугрики бестолково прогуливает и просаживает? Какая глупость! Они что, специально деградируют публику безвкусицей? Точно! Всё спецом!!! Не иначе!.. «Всё из-за бабок!»

«Сколько же я валяюсь со своей дыркой в организме и ничего не делаю? Как же хочется выбраться в парк или на природу… Вот бы сейчас Машу под мышку, и вперёд, на баррикады, ха-ха-ха, то есть на пляж в песочек или на мягкую зелёненькую травку…

Вот тебе и миллениум начался… Мрак! Четыре месяца нового тысячелетия прошло и… никаких сдвигов в лучшую сторону нет. Всё только ещё хуже и запутанней стало, чем было в прошлом столетии. С ума свалиться! Новый век, Новое тысячелетие, а я его наступление так и не отметил! Надо догнать… Вот же жизнь бекова, как говорит товарищ полковник, нас имеют, а нам некого! Кстати, куда он запропастился? Ирод! Мучает меня неизвестностью, а сам и носа не кажет, изверг!»



* * *



К госпиталю из пивной возвращался Игнат Петрович, слегка «подчехлённый» пивком и взбодрённый новыми, принятыми в процессе пития решениями. Что ни говори, а думаться стало гораздо быстрее и продуктивнее. Только чрезмерно употреблять пиво вредно. Впадёшь в ручной тормоз. Однозначно! Да и по печени лишний удар пропускать неохота…

«Надо майора забирать, и забирать надо срочно! Если Анька будет крутиться около него на работе, а чинари про это узнают, то могут её использовать против нас. Чего б худого не вышло… Её и так могут приплести… Вряд ли чинари на это осмелятся, но?.. Тут такие деньги огромные светят!

А не связали ли ещё чиновнички Валеру с провальной зимней «кампанией»? Так! Но про майора никто ничего не знает. Не знают, так узнают. Нет, всё-таки знают. Надо допустить и такую возможность, что разболтали (или записали) разговор в генеральском кабинете те два министерских засланца, которых топорно кокнули. Я же тогда за Валерку бился и его фамилию неоднократно упоминал вкупе со званием. Надо шевелиться! Надо его вытаскивать из госпиталя. И… вот что ещё надо…»

Игнат Петрович не стал дожидаться своего возвращения домой, чтобы переслать запечатлённые им фотографии чиновничьих шестёрок с их голосами, и забежал в ближайший интернет-клуб. Сбрасывать фотки и прочую информацию по телефону он ещё не умел. Мобильник был новой для него игрушкой. Вот он и решил сделать всё уже испытанным методом. Всё вышло прекрасно, но со второй попытки. Материал ушёл по назначению. Гуд!

Полковник вышел из клуба на улицу и вновь достал свой мобильный телефон. Позвонив на работу, он извиняющимся тоном проговорил:

– Привет! Это опять я. Доставил? Молодец парень! Работай. А теперь слушай внимательно: позвони моей дочке, наболтай абы чего, засеки её координаты, если сама не скажет, и пусти троих ей в хвост. Не следить, а защищать! Дошло? Предполагаю, что на неё возможно нападение с целью похищения. Да, оказать же на меня давление надо? Ну вот… Соображаешь, молодец. Угу. Надо было раньше сообразить… мне сообразить… пора на пенсию… Ладно, слушай дальше: если кто на неё прыгнет, особенно тот, кто на фото, то не задерживайте. Нет смысла. Я и так всё знаю… и показания мне его не нужны. Судов не будет! Мочите его сразу! Без базаров мочите! Если даже подойдёт ближе, чем на два метра, то на поражение его, скота вонючего! В ноль его! Всё понял, дражайший мой товарищ? И вот, что ещё: Аньку пасти до тех пор, пока я не дам отбой лично, а остальных командиров на …, пардон, к … матери! И генерала тоже! Никуда он тебя не уволит, отвечаю! Запомни, кроме меня, нет у тебя других начальников! Работай, а на Том Свете угольками сочтёмся… Будь!»



* * *



В это время в генеральской палате над недавно проснувшимся Валеркой стоял Леонид Аристархович и пальцами одной руки прощупывал ему запястье, губами отсчитывая удары пульса, и при этом удовлетворённо кивал головой.

Кашлянув для приличия несколько раз, Леонид Аристархович изволил заметить:

– Замечательно, товарищ, хм, просто замечательно! Очень хорошо, – Леонид Аристархович пропустил «уважаемый», запомнив прошлую реакцию больного, когда чуть было всерьёз не получил по шее. – Шестьдесят восемь! За-ме-ча-тель-но! Так мы с вами скоро распрощаемся. Никогда бы не подумал, что после вашего недавнего приступа всё так быстро нормализуется и войдёт в свою заключительную стадию, ведущую к полнейшему выздоровлению, дорогой товарищ!

– Аристарх… Простите, Леонид Аристархович, дорогой вы мой Леонид Ильич, гхе-гхе, шучу, меня «скоро» не устраивает! Я хочу уже сейчас! Пора, мой друг, пора…

– Куда пора, куда?! На Тот Свет?

– Да нет никакого Того Света, НЕТ! И не было никогда! Потом как-нибудь расскажу…

– А что было?

– Да было кое-что, но про это не сейчас, не сейчас… Сейчас про другое я! Сколько можно пролежни зарабатывать, дорогой Аристарх, хм, Леонид Иль… простите, Леонид Аристархович? Надоело! Не могу больше! Свихнусь я!..

– Странный вы какой-то сегодня, больной, не пойму я… Может, психиатра позвать для консультации?

– Слушай, Леонид Ильич, тьфу, Аристархович, я тебе сейчас такого консультанта позову, блин!

– Ха-ха-ха-ха!.. – не выдержал врач и расхохотался. – Вот таким, дорогой мой товарищ, ув… ха-ха-ха… вы мне больше симпатичны, нежели в качестве вечного страдальца, ха-ха-ха… полового, га-га-га-га…

Валерий моргал одуревшими глазами, пытаясь сообразить, о чём всё-таки ведёт речь медик, а врач, внимательно наблюдавший за его мимикой, начал снова хохотать.

Он самозабвенно ухохатывался, глядя на то, как потешно реагирует на его смех пациент. Леонид Аристархович еле-еле унял своего хохотунчика-самодура, так и норовившего выступить из тени его подвздошной области с новым номером.

– Слушай, майор, давай на «ты»! А то задолбался, наверное, меня с Брежневым путать? Ну и денёк! Хорошо?

– Меня Валерий…

– Знаю. А кто не знает? Ха-ха-ха… Всё-всё, спокойно! Фу-у-у-у… еле отдышался… Меня Лёня. Мы же, как-никак, одногодки… Откуда знаю? Да вот, заполнял я сегодня на тебя целый караван телег из конторы, где чёрным по белому написано, кто ты и что ты. Не всё, конечно, но, думаю, остальное – это не моего ума дело! Верно? Вот и хорошо.

– Очень приятно, Лёня, весьма польщён оказанным доверием...

– Не паясничай, тебе не идёт, паркетный разбойник Валера, ха-ха-ха-ха-ха… «Кто крадётся вдоль забора? Половой разбойник Боря», га-га-га!.. Прости, дружище, прости, удержаться никак не могу. Посмотрел бы ты сейчас на себя… Ох, всё-всё-всё, хватит ржать! Эх, и весело же мне было! Так бы каждый день, но такое раз в год, и того не бывает. А жаль!

– Леонид, а что там ещё в бумаженциях ещё было? Что-нибудь серьёзное?

– Да как тебе сказать? Пожалуй, что новости довольно неприятные. Расстреляют тебя завтра на рассвете! Га-га-га-га… Прости, ну не могу…

– Да не тяни ты кота… Говори живо, что к чему, Эскулап Геморроевич, колись уже! Не зря же… – но тут Валерий не выдержал и прыснул сам, смотря на то, как тужится Лёня, чтобы не засмеяться.

Сейчас они хохотали вдвоём. Хороший вышел дуэт, весёлый, но надо было решать вопросы, а не расслабляться.

– Всё, стоп, хватит! Сколько можно гоготать, в конце концов?! Лёня, это для меня очень важно. Я не хочу пожалеть о том, что выжил, понял?

– Хорошо, расскажу, что я вычитал и что сам написал. Сейчас, секундочку, только дух переведу, уф-ф-ф, а потом ты мне расскажешь про Тот Свет… Мне интересно. Я тоже кое-что знаю. Вот и решу, насколько ты толков, орденоносец. Разговор этот на пару сотен лет, но мы как-нибудь в пять минут попробуем уложиться, если ты таков, как я думаю. Ну как, Валерий Горгонович, ой, пардон, Георгиевич, по рукам? – врач не остался в долгу перед майором, слегка подтрунив над ним и прижав его высочество к виртуальной стене гремучей смесью из игры разума с комедией положений. – Здорово! Теперь точно здорово!

У Валеры давно не было интересного интеллектуально подкованного соперника, не связанного с тёмной стороной жизни, чему он искренне обрадовался. Леонид Иль… тьфу, Аристархович ему определённо был по душе.

– Ну, в общем, дела обстоят следующим образом. Слушай внимательно, майор. Приготовился? Ну? Готов?

– Да не выкручивай ты мне яй… душу, мать твою!!! Говори, жлоб!!!

– Короче, гм, а может, не говорить? Нервный ты какой-то… Вдруг, чего с собой...

– Говори-и-и-и, скотина!!!



* * *



Анечка возвращалась домой от подружки слегка подшофе и в прекраснейшем расположении духа. Все знакомые были заняты кто где, но подружка скучала в одиночестве и была рада принять гостью в своей небольшой квартирке. Вот с ней Аня и испила шампанского. Даже немного коньячку с лимончиком и шоколадкой отпробовала. Анютке вдруг захотелось пораньше вернуться домой, и она, чмокнув подружку в щёчку, отправилась в путь пешком, благо, что та живёт рядышком. Её не насторожил странный телефонный звонок…

А сейчас она уже подходила к дому, когда к ней подрулила навороченная иномарка типа «Jeep», но гораздо большего размера. «Как же эта марка называется-то?» – попыталась вспомнить девушка. В голове приятно шумело. Аня надеялась, что завтра к началу её смены все алкогольные испарения улетучатся.

Стекло у «Доджа» (именно так называлась иномарка) начало плавно опускаться, но не до конца. Оно остановилось где-то на середине форточного пространства. Оттуда появился чей-то нос и рука, манящая её к себе якобы для уточнения какого-то вопроса. Анна уже было сделала один шаг по направлению к крутой машине, радостно думая про себя, что и она сможет кому-то помочь.

«Заблудившийся водитель?» – именно так она расценила создавшуюся ситуацию. Но вдруг, откуда ни возьмись, появилась загулявшая парочка. Он и она были сильно пьяны и ожесточённо ругались между собой. Как ни странно, но они не матерились. Анечке стало не по себе, но этот факт её сильно удивил…

В тот момент, когда она собиралась уже переступить бордюр для беседы с «заплутавшим» шофёром, один из ссорящихся побежал в её сторону. Им оказалась женщина лет тридцати на вид, а мужик с непонятным криком типа «Ухытыыпаадлуубюю-ю-ю» схватил то ли булыжник, то ли кирпич с тротуара и со всей дури запустил в убегающую со всех ног собутыльницу.

«Подружка» психа именно в этот момент поскользнулась и упала навзничь. Кирпич (или это был всё-таки булыжник?) просвистел над её головой и всей своей мощью врезался в нижнюю часть приопущенного стекла «Доджа», разнеся его в мельчайшие тонированные брызги, и, видимо, бабахнулся в водительский нос и во что-то там ещё…

Послышался дикий рёв шофёра.

Анечка остолбенела и не могла прийти в себя несколько долгих секунд, за которые она успела услышать целую коллекцию специализированного современного мата со всеми бонусами, исходящими из кабины иномарки с уже разбитым боковым стеклом, и увидеть её подпрыгивающий холёный зад, на всех парах удирающий с места происшествия.

Упавшая женщина неожиданно быстро встала, и «пьяная парочка», резко перестав прилюдно «выяснять внутренние отношения», подбежала к оторопевшей девушке.

– С вами всё в порядке? Извините, у вас всё нормально? Мы вас не задели? Ой, простите, простите, вы такая бледненькая… Может быть, вам будет лучше сейчас быстренько бежать домой, принять душик и попить чайку с лимончиком, а? Лимончик дома есть? – наперебой говорили и ухаживали «алкаши» за Анечкой. – Наверное, уже и папа волнуется? Где, мол, доченька моя? Домой, давайте быстренько домой… Топ-топ, ножками, давайте, ну же!

Анечке с самого начала их поведение показалось очень странным, но больше всего её удивило полное отсутствие алкогольного запаха, который должен был бы у них присутствовать. Только от «мужика» слегка пахло пивом, и то очень слабо.

«Интересно, что они вспомнили про папу, а про маму ни слова не сказали?» – подумала Анечка, поднимаясь на лифте на свой этаж. Она оглянулась по сторонам: «Чего это я вдруг шарахаюсь от каждого шороха? Не буду больше мешать «шампунь» с коньяком. Это вредно!»

Анюта повернула ключ в дверном замке. Он щёлкнул, как ему и положено. Аня открыла дверь настежь, но что-то её остановило от входа в квартиру. Она хлопнула дверью, а сама осталась стоять на лестничной клетке в позе манекена и затаила дыхание. Прошло несколько секунд. Никто больше не хлопал дверями, никто не заходил в подъезд и не находился на лестничных клетках. Анна чего-то ждала.

Не было слышно ни звука, но вдруг до неё ясно донёсся звук чьих-то неторопливых шагов, эхом пролетевший по пустому подъезду. Аня испугалась, только сейчас испугалась. Раньше всё произошедшее казалось ей забавным приключением, и не более того. А сейчас ей стало страшно. Звук шагов исходил снизу, а человек, издающий их, вроде удалялся. Так оно и есть. Наконец хлопнула входная металлическая дверь. Аня постояла ещё пару минут. После этого больше никаких других посторонних звуков в подъезде не возникало, естественно, кроме тех, которые явственно исходили из-за закрытых дверей соседских квартир.

Девушка распахнула дверь, заскочила домой и быстренько захлопнула её за собой, а затем сразу повернула ключ нижнего замка. Верхний же замок автоматически был закрыт сам собой и щёлкнул первым непосредственно после её входа в квартиру.

Аннушка подскочила к телефонному аппарату и сняла трубку, чтобы срочно позвонить папе, но вспомнила-таки многочисленные наказы отца, требующие особой и постоянной бдительности. Первое отцовское правило, которое чадо довольно часто и упорно игнорировало, гласило: «Не будь самоуверенной дурой!»

Она вслух отрапортовала:

– Есть не быть дурой!

И тотчас допустила очередную глупость: телефонную трубку она не вернула на контактные рычажки, но положила её рядом с аппаратом, а сама на полном серьёзе собралась «не быть дурой». И именно в этот напряжённый момент ей перезванивал взволнованный отец, вкратце проинформированный об инциденте наружкой, но натыкался уже на короткие гудки отбоя, хоть раньше были длинные, но такие же безрезультатные.

«В туалете, что ли, утонула, засосало в унитаз вместе с телефоном, – нервничал папа. – Верёвку с узлами проглотила? То трубку никто не поднимает, то всё время занято. Что за чёрт?! С кем столько трепаться можно, если это она… Она же мне должна была сразу позвонить! Или не всё предусмотрел я? Да что ж она делает?!!»

А Анна же в это время блюла бдительность, и со зверским выражением лица, держа в одной руке мухобойку, а в другой утюг, по-шпионски на цыпочках обходила по периметру свою квартиру, заглядывая во все щели и тёмные углы. От радио на кухне до неё доносился звук заглавного саундтрека из «Розовой пантеры», и Анна, двигаясь в такт музыке, по очереди заглядывала в ванную, туалет, за газовую плиту, под обе кровати и даже под диван в зале, под который когда-то не мог протиснуться даже их растолстевший под старость домашний кот, земля ему пухом. Никого!

Аня облегчённо вздохнула и пробормотала вслух:

– Ну, папусик, шпион гадский, застращал когда-то меня, а мне сейчас мучайся… Мерещатся уже всякие убивцы да террористы киллернутые. Фу-у-у-у… Вроде, всё спокуха! Да, вот! Надо же бате позвонить!

Она подбежала к тумбочке с телефонным аппаратом на ней, и чертыхнулась:

– Вот же… какая же я ворона, чёрт возьми! И трубку на место не вернула… Ну и задаст папашка мне сегодня жару, если дозвониться не смог. Тьфу! И батарейка в мобильнике сдохла. Что за ёпрст?! Слово-то какое хипповое: «Ёпрст»! Ха, ха, ха.

А полковник, звонивший теперь из уличного телефона-автомата, ругался и продолжал крутить диск автомата – такие ещё остались кое-где на улицах города.

«Почему так долго занято? А свой мобильник я сейчас не могу включить, чтобы эти гады меня у Валерки не вычислили. Чтобы мне без риска его активировать, надо из района госпиталя убираться прочь. Засекут же в сей момент, собаки, как только аккумулятор подключу! И она мне позвонить из-за этого не сможет.

Кто там с малой, чёрт возьми? Ну, возьми и положи трубу на рычаг, шкодница!!! Ладно, толку мало. Она может и два часа трепаться. Наружное наблюдение говорит, что после попытки «наезда» она спокойно дошла до квартиры. Значит, не стоит психовать и паниковать. Перезвоню через двадцать минут. А вдруг кто-то другой у нас дома её поджидал, что тогда? Да нет, вряд ли бы он стал по телефону говорить. А вдруг специально трубку снял, чтобы видимость присутствия создать? И почему не шлёпнули его, как я наказал? Ах да, там же малая была… зачем ей лишние душевные травмы? Всё равно, молодцы. Много не знаю. Надо узнать подробности – это может быть интересно… Потом перезвоню. Потом-потом, тьфу…»

Полковник снова схватил трубку таксофона и начал бешено вращать диск, набирая домашний номер…

Анечка, в этот самый момент, тыкала кнопки домашнего аппарата, набирая номер мобильника отца…



* * *



– Га-га-га-га!.. Говори, на кого работаешь?! На кого работаешь?! Говори, сволочь красная!.. Ха-ха-ха-ха… ты меня до приступа доведёшь, майор! У тебя же точно так всё было, а? Ладно, уболтал, начинаю колоться: по состоянию своего здоровья тов. Долгорукий В.Г. освобождается от занимаемой должности с переводом в запас на срок (бессрочно) вплоть до повторного обследования и соответствующего решения медицинской комиссии в мирное время. Это я не цитирую, а своими словами… Там, вообще-то, много всякой чепухни написано, но я главное сформулирую: комиссован ты и свободен, яко птаха весенняя. Понял всё? Или повторить?

– Повтори…

– А плакать не будешь? Я так и думал! Комиссован ты…

– Ура-а-а-а!!!



ГЛАВА 12



Михал Михалыч, только недавно отошедший от хохота, встал, подошёл к умывальнику, снял с крючка длинное махровое полотенце и протёр им мокрые от пролитого в смехе чая брюки. Он ещё раз хохотнул, помотав из стороны в сторону головой, но, взяв себя в руки, включил холодную воду, тщательно вымыл с мылом руки и умылся, приговаривая:

– Сальмонелла Имудоновна наказала передать, ух-ля, – у Михал Михалыча вместо слова «передать» получилось «пердать», и он чуть было снова не прыснул, – какая командирша тут выискалась на мою голову!

Сказанное навело врача на мысль: «Интересно, а кто из фармакологов такой юморной, что названия препаратам прямо матерные приспосабливает? Наверное, сам мысленно ухохатывался, когда комиссии предлагал такие названия как, например, тот же «Имудон». Анмудрил какой-то, не иначе. Или они вместе с комиссией гоготали, когда предлагали народу «новую» марку иммуноукрепляющего, мол, покупайте, имудонцы, лекарство клёвое и хипповое, платите денежку, обогащайте нас, дорогие замудонцы, а мы за вас на юга съездим, и там мы уж сами на красном вине, фруктах и йодистой водице свою драгоценную иммунную системку восстановим! Но, пардон, имудонцы, уже без вас… уж как-нибудь…»

Дверь в кабинет открылась, и нелёгкая на помин Лионелла квакнула:

– Можно?

– Нет!

– ???

– Вы же уже зашли. Так что спрашиваете? Неужели трудно было постучать и дождаться ответа?

– Что это вы на меня сегодня всё время орёте?!

– Я ору?!! Да вы ещё не знаете, что такое «орать»! Одной дуры дома мало, а тут ещё эта сальмонелла… – последнюю фразу он проговорил как бы про себя, но подлая врачиха всё-таки услышала её. – Что вам надо?..

– Держите! – она бросила карточку Гундеевой ему на стол и вышла из кабинета, сильно хлопнув дверью.

Михаил Михайлович заработал нового врага, точнее, врагиню. «Ну и чёрт с ней!» А Лионелла, желавшая поговорить с начальником с целью выпытать его планы и выведать прочую информацию, наткнулась на неожиданное препятствие в виде уже полного неприятия начальством её драгоценной персоны.

«Какая муха его укусила?! Да как он смел так со мной разговаривать?!! Не прощу! Ни-ког-да-не-про-щу!!! Я ему отомщу!!! Я ещё что-нибудь придумаю и отомщу!!! Обязательно придумаю!!! А всё из-за этой поганой звезды! Сука!!! Я с неё, суки, глаз не спущу! Я её, суку, уничтожу!!!» – кричала про себя взбешённая психиаторша.

По дороге к себе в ординаторскую она почём зря оскорбила одну больную и пожилую санитарку, которая, не щадя сил своих, более двадцати лет трудилась в отделении.

Тут до неё донеслось:

– Убили! Сумасшедшая сбежала!!!

Лионелла Светозаровна сразу напряглась и побежала в сторону крика.

«Неужели опять эта Гундеева что-то натворила? Так это же просто супер! Вот теперь ей конец, если это всё из-за неё! Я её прикончу!!! Сбежала?! Невозможно!!! А если и да, то мне это как раз на руку будет, как раз этого мне и надо! Эх, и помучаю же я эту стерву!..»

Она подбежала к открытой двери палаты, где вернувшиеся с прогулки больные в страхе прижимались друг к дружке, а на полу валялось толстое тело медсестры, такой же подлой курвы, как и сама врачиха. Морда медработницы, изволившей прилечь, была художественно обработана ножкой Марии Михайловны и оставляла желать лучшего.

Вторая медсестра хлопала глазами и истерично верещала, размахивая при этом руками:

– Убили… Смотрите, смотрите, что наделала эта сумасшедшая психопатка! И сбежала!!!

– Хватит орать! – осадила словесный понос подчинённой Лионелла Светозаровна. – Бегите быстрее на пост и вызывайте милицию! Сейчас мы ей покажем… Бегите, говорю! Пусть с проходной милиционер придёт! Он уже знает, что надо делать. Давайте…

Тело на полу начало подавать первые признаки жизни, потом его долго рвало, а затем оно начало нещадно материться:

– …Где эта млядь, где? Я убью эту сволочь! Я ей череп раскрою, падле! Я…

– А ну тихо, гнида, тихо! Заткнись! Как ты могла так опростоволоситься, а? Как?! Как, я тебя спрашиваю, дура толстая?!! Ложись и лежи, пока милиция не придёт, и прикинься ветошью, идиотка, чтобы факт твоего… тьфу, несостоявшегося убийства был налицо! Лучше бы тебя она пришила, дура! Лежи и молчи, а когда милиция придёт, вот тогда стони и причитай. Плачь побольше, жалуйся на отбитые органы. Мы тебе нужные справочки организуем, ясно? Заткнись и делай, что говорю!!!

Новенькая медсестра бежала звонить, но не на пост, а в ординаторскую, чтобы успеть побольше народу «обрадовать» свеженькой новостью, обломав этим своим поступком подлые планы гнусной врачихи. Заскочив по дороге в чей-то кабинет, она с превеликим удивлением обнаружила в нём «сбежавшую сумасшедшую» и перестала голосить. За столом со стаканом горячего чая мирно сидела до предела расстроенная Гундеева.

Психиатр в светло-зелёном костюме посмотрел на медсестру, а затем перевёл взгляд на Машу. Он догадался, что паника началась именно из-за Марии, но всё-таки спросил:

– Убитая жива?

– Да! Не знаю…

– А всё-таки?

– Жива, кажись…

– Тогда извольте выйти вон, милочка!

– Я только позвонить хотела… в милицию… ведь убили… и сбежала…

– Ага, убитая сбежала, сошла с ума и сбежала. Давно лечилась, милочка? Может, тазепамчику или чего покруче? Не-а? Точно? А кто послал милицию вызывать? Ах, Лионелла… Тогда стой здесь и ни шагу в сторону, то есть из кабинета, – врач хотел было выйти, но передумал и спросил: – А кто ещё там из врачей?

– Никого. Только больные.

– Тогда Лионелла сама справится. Не волнуйся. Она без тебя, милочка, сама прекрасно со всем справится. А ты присядь на кушеточку и помолчи.

Он внимательно посмотрел на Марию. Она скромно улыбнулась, сыграла партию глазками, кивнула, пожала плечами (мол, «ну я это, но она сама, а пускай не лезет!») и развела в стороны руки. Всё вышесказанное Маша проделала одновременно, чем внутренне восхитила психиатра. «Как играет! Точно, это она!»

– Меня зовут Олег Афанасьевич, милочка. А вас, простите, Мария... Михайловна. Да, точно, – он повернул голову к медсестре и добавил: – Я сейчас с Марией Михайловной к заведующему, а вы сидите здесь и ни гугу, ясно? И не дай Бог вам что-нибудь самостоятельно предпринять! Запомните: никакой милиции. Всю ответственность беру на себя, ясно?

Он подал Гундеевой руку, помог встать («Боже, какая же она лёгкая! Просто пушинка…»), вывел в коридор («…но как она смогла завалить такую здоровенную кобылу?») и придержал её под локоть, пока шарил в карманах брюк в поисках ключа от кабинета. Затем Олег Афанасьевич достал-таки ключ и закрыл кабинет снаружи. Забыл ли он, что в нём находится медсестра, или сделал сей шаг по привычке автоматически – этого мы так никогда и не узнаем. В любом случае – это было правильное решение…

На счастье Марии, медсестра особым умом не отличалась и не воспользовалась телефонным аппаратом, который врачом не отключался и не прятался в какой-нибудь закрывающийся ящик или шкаф. Она была донельзя обескуражена и осталась сидеть на софе в полнейшей прострации, сдувая с глаз упрямую крашеную блондинистую прядь. Новенькая ничего не понимала, а её желание прославиться в роли «старшей по плохим новостям» позорно провалилось.

Михал Михалыч увидел на своём пороге Олега, и на некоторое время его мгновенно испорченное «сальмонеллой» настроение улучшилось.

– Привет, Афанасьич! – заведующий первым привстал со стула и пошёл навстречу другу, в приветствии протягивая ему руку. – А кого это ты привёл, друг любезный? Больно бледненькая она у тебя какая-то. А тут мне Лионелла, чёрт бы её, курву, простите, подрал. Вот же где заноза в заднице! Уму не постижимо! Как её только земля-матушка держит?!

Заведующий подумал, что с Олегом пришла обычная больная (выглядела Мария действительно прескверно и никак не тянула на звание звезды с мировым именем), и не стеснялся в замечаниях и выражениях. Сейчас ему было не до них.

– Олег, слушай, здесь до неё, до Лионеллы, такая картинка была!.. Я, наверное, минут двадцать хохотал, как шизик конченный. Чуть пупок не подорвал… Ух! Одна медсестра новенькая мне «Шапито» показывала. Вот же где умора!..

– Михалыч, так она сейчас у меня в кабинете колотится в страхе…

– Из-за меня? Неужели я своим смехом так крепко её напугал? Да не может быть! Не может быть, дорогой мой друг!

– Нет, не из-за тебя, а из-за Лионеллы… Она её послала милицию вызвать. Ха, не на тебя, не волнуйся. Вот из-за неё и «убитой ею наповал» старшей медсестры, – тут Олег Афанасьевич улыбнулся, кивком головы указывая на Машу. – Не волнуйся, все живы, всё под контролем, но Лионелла, как всегда, воду мутит. Кстати, ты же эту больную ещё не видел? Тогда разрешите представить: Мария… да, Михайловна. Мария Михайловна, а это Михаил Михайлович. Это наш добрый заведующий нашим странным и смешным психиатрическим отделением. Вот именно с ним мы и будем вести разговор по поводу всего происходящего у нас и с вами, милочка, простите, Мария Михайловна. Михалыч, я почти ничего не понимаю, но всё-таки до кое-чего успел сам додуматься. Позже с глазу на глаз расскажу кое-какие детали, но прежде хочется добавить, что Мария Михайловна является…

– Вот и я уже догадался… Это именно вы мне не дали порыбачить, а, симулирующая бандитка Гундеева?!

Оба врача разом засмеялись, увидев выпученные от удивления глаза артистки.

– Миша, так это про неё ты мне по телефону вчера вечером рассказал, да? А я всё голову ломал, чего же это ты на работу вернуться решил? Да, понимаю, ради встречи с такой примой… Милочка, наш заведующий будет к вам очень внимателен. Он хороший психиатр! Да не бойтесь вы так. Я специально, милочка, пошутил! Интересно ведь… А сейчас мы и устроим разбор полётов, верно, командир?

– Кстати, Олег, её карточку недавно отдельно от остальных Миньзюй принесла, сальмонелла. Вот она, на столе брошенная и одинокая валяется, а в ней НИЧЕГО! Абсолютно ничего!!!

– А что в ней может быть, если её Лионелла только пять минут назад на подоконнике в коридоре заполняла? Пора бы нам почистить наши ряды, Михаил Михайлович. Пора бы тебе занять кресло главного… Ну я же на твоё место мечу, так чего уж там скромничать, ха-ха-ха, а, будущий главный? И мне уж больно хочется на ступенечку повыше встать.

Тут в дверь нетерпеливо забарабанили, оборвав разговор на интересном месте.

– Войдите!

В кабинет с уже подготовленным к крику открытым ртом влетела «сальмонелла», но увидев спокойно стоящую рядом с начальником виновницу переполоха и широко улыбающихся врачей, один из которых нежно поддерживал «убийцу» под локоток, замолкла на половине восклицания. Потом она быстро пришла в себя, и, указав на Марию пальцем, заявила:

– А-а-а… Я послала за милицией, которая скоро прибудет. Пусть её переведут в одиночку и «Галоперидол» введут! Она напала…

Михаил Михайлович удивлённо приподнял брови, но Олег Афанасьевич быстро сориентировался и отрубил:

– Нет! Милиции не будет! Все живы! Преступления не было! Больная была со мной! Вам ясно? Медсестре скажите, чтобы оторвала свой жирный зад от дивана (или, где там у вас она страдает?), перестала врать и была готова к издержкам профессии!

– Так, какая медсестра? Ага… эта… Ну так идите и скажите ей, что она уволена! Как это я не могу её уволить?! Вы мне надоели, Лионелла Светозаровна, вы свободны. Ах, вы будете жаловаться… ага… главврачу… ага… Подождите! – заведующий поднял трубку внутреннего телефона, набрал короткий номер и сказал: – Да, это опять я, уважаемый… да-да, обязательно сегодня зайду, и… да-да, и мне надо с вами поговорить. Кстати, я только что уволил одну нерадивую работницу, хамку и лгунью, но мне говорят, что я не имею… ах, всё-таки имею… Да-да, спасибо, до встречи, уважаемый, да-да, да, да… обязательно! Как только, так сразу, Анатолий Серафимович. Да-а-а, у нас многое надо поменять… Я в силах, если мы найдём… Найдём? Это же просто изумительно, уважаемый Анатолий Серафимович!

Затем заведующий набрал другой номер, представился и сказал:

– Отдел кадров? Я уволил только что… так… заявление «по собственному». Она вам сама передаст, если не хочет по статье за профнепригодность… да, да, с завтрашнего дня… Не забудьте у неё изъять пропуск и прочее. Пусть бухгалтерия рассчитает, как положено. Чем быстрее, тем лучше! Всё, до свидания.

Он посмотрел на Лионеллу и поинтересовался:

– Так чего я не могу? Вас это тоже может скоро коснуться, если вскроются факты!.. Вы меня поняли, Лионелла Светозаровна? Да? Хорошо. Вы свободны, уважаемая… И не дай вам Бог хоть что-нибудь!.. А захотите забежать к Анатолию Серафимовичу, то не забудьте меня поставить в известность, а то есть и такая статья. Нарушение субординации в специализированном режимном учреждении, называется… а, неважно, как называется. Идите!

Проклиная всех и вся, Миньзюй вылетела из кабинета, ломая голову над тем, как несправедливо поступила с ней судьба. «Теперь и денег обещанных не получу. И что в райисполкоме сможет сегодня сделать для меня заказчик? Что? Он и пытаться сделать даже не попробует, когда узнает настоящее положение вещей. Теперь я ноль! Но не факт… может, дать ему, привязать, а? Вот тогда я им всем покажу!»

– Ну-с, Мария Михайловна, рад познакомиться! Меня зовут Михаил Михайлович. Извините за… Впрочем, сами должны понимать, что такое есть издержки занимаемого поста, но всё вам на пользу, только лишь во благо, так сказать.

– Да, милочка, Михалыч прав, извините…

– Короче, так: сейчас мы втроём хорошо побеседуем, всё хорошенечко обмозгуем, и все мы всё поймём. Хорошо?

Мария широко улыбнулась. Она уже давно поняла, что теперь у неё неожиданно появилась сильная защита, а это именно то, что ей и надо. «Я бы и полюбила их двоих, если бы мне это помогло, но Боженька за меня, и всё обошлось, кажется», – подумала Мария, а вслух сказала:

– Да я всё понимаю, всё нормально. Не беспокойтесь за меня!..



* * *

Игнат Петрович без труда нашёл генеральскую палату, где был у Валерия «в гостях» лишь один раз, но и того короткого визита было достаточно для того, чтобы запомнить дорогу. Открыв дверь палаты, он с удивлением обнаружил там лицо в белом халате, недавно повстречавшееся ему в скверике, но уже без толстенной газеты в руках. Рука полковника инстинктивно метнулась к поясу за пистолетом.

Валерия он ещё не видел из-за угла, мешавшего обзору, но полковника всполошило выражение глаз у человека в белом халате.«Убить его пришёл?! Неужели опоздал?»

– Стоять! Не двигаться, руки за голову, живо!!! – скомандовал Игнат Петрович и ввалился в помещение.

– Га-га-га-га!.. – раздался смех майора. – Петрович, какая муха тебя укусила, командир? Всё в порядке! Это Леонид Иль… тьфу, Аристархович, мой ведущий врач. Мы тут юморили с ним чуток. А ты что подумал, что он по мою душу, вражила, босиком подкрался?

Лёня шумно выдохнул, а затем произнёс:

– Так и родимчик можно поймать! Что, собственно, происходит? Валерий Георгиевич…

– Да брось ты, Лёня, это же свой, мой прямой начальник и командир. Испугался за меня, наверное. Познакомьтесь, Игнат Петрович, Леонид Аристархович… Петрович, что с тобой?

– К тебе никто с дурацкими вопросами не заявлялся? – Игнат был на удивление взвинчен, но руку от пояса всё же убрал. – Что смотришь? Тут произошло всякое-разное, долго объяснять… Убираться тебе надо отсюда. Срочно! Хорошо, что твой врач на месте. Бумаги вам посыльный передал? Не посыльный, а начмед. Прекрасно! Он всё уладил? Не он, а вы. Хорошо, ещё лучше! И что? А, уже под печатями и подписями? Великолепно!!! А он, – тут Игнат Петрович кивнул головой в сторону майора, – знает? А-а-а, только что узнал. Так вот чему вы радовались, когда я зашёл… Ясно. Напыжились, словно индюки… наверное, ржали и радовались, что контору провели, а? Что, симулянт, сейчас на расстрел поведу…

– Ну я же тебе говорил, что на расстрел, только думал, что он на рассвете будет, как положено… – Леонид Аристархович хмыкнул и покрутил головой. – Да что случилось-то?

– Брось, Лёня, полковник у нас так шутит. Он умелец пошутить…

– Шучу! Где шмотки? Что нет? Шмоток нет? Как?! Ах, да… Да хоть в пижаме! Уматывать надо, быстро уматывать. Уже попытка была на Аньку наехать, но наши помешали.

– Как наехать? Что с ней? Как она? Что случилось, рассказывай, да Лёня же сам под присягой, не волнуйся…

– Под присягой или нет – это не важно! Знать ему не положено! Да и на рассказ потребуется много времени, даже тебе сразу не въехать. Ты же ничего не знаешь. Скажи спасибо, что смог тебе комиссию устроить…

– Спасибо, но…

– Пожалуйста. Ты ещё не уволен, так что официально всё ещё мой подчинённый, изволь исполнять! Будешь Маньку чесать, так и уволиться по-людски не успеешь. Собирайся!

– Куда собирайся, как уматывать?! Ему же нельзя! Вы его убить хотите?

– Хочу. Собирайся!

– Подождите, подождите. В таком случае, я помогу. Я уже свободен. Сейчас ссобойку соберу, – Лёня имел ввиду необходимые препараты и перевязочные материалы, которые обязательно пригодятся майору. Врач предположил, что квалифицированной медпомощи Валерий уже долго не получит. – Как я понимаю, он не в санаторий направляется?

– Нет, на первое время ко мне, но будет там сидеть безвылазно! А Анька за тобой поухаживает в медицинском понимании… Понял? Понял, я спрашиваю? Хорошо!..

– А она у вас кто, врач? – поинтересовался Леонид. – Или как?

– Или как. Скоро вы с ней познакомитесь. Она принята в ваш госпиталь на работу в хирургическое отделение.

– А… так значит, что это она новенькая, гм, новый хирург?

– Едрёна вошь! Да как ты мог мне про всё не рассказать, командир? Как ты мог? – Валерий разозлился. – Вот где ёпрст!!!

– Как мог, как мог? Молча! Что не шевелитесь? Сейчас разнесу, чтобы служба мёдом не казалась! Чего штаны подтягиваешь? Так у тебя точно никакой одежды здесь нет?

– У меня даже трусов нет!

– Вот же, ёлка-палка, ладно, так поедешь! Миллионер круто-подпольный, – Игнат Петрович вдруг спросил: – У кого сотовый есть? Я свой не могу использовать… временно…

Лёня протянул полковнику свой дешёвый «Samsung». Игнат Петрович схватил его и стал тыкать по кнопкам пальцем, показывая всем видом, чтобы все замолчали. В палате наступила тишина.

– Анька, Анна, чёрт бы тебя подрал! Ты дома? Да что я спрашиваю? Дома, естественно. С тобой рядом никого нет? Уф-ф-ф, слава Богу! Никому дверь не открывай! Никому!!! Всё потом, сейчас никаких вопросов. Сиди и жди. Нет, не меня. Зайдёт Валентина, да, ты её узнаешь. Откуда? Догадаешься, когда увидишь. Она тебя к себе отвезёт. Да, не спорь. На работу выйдешь, как положено, но отвезёт тебя она же. Понятно? Договорим потом. Собери всё, что надо, да, с собой собери… документы там и прочее. И что на работе надо будет, да-да, собери. Это на день-два… и делай, как я сказал. Без вопросов и взбрыков. Первый раз прошу. Вот-вот. Потом вместе посмеёмся. Приступай. Скоро увидимся. Бай!

– Ни фига себе! – это сказал Валерий.

– Да уж, кажется, что всё определённо очень серьезно, – а это пробурчал Лёня, а потом добавил: – В таком случае вот что: вам без меня уж точно не обойтись! И корыто моё в вашем распоряжении. Его никто и знать не может, если что… Может, его вы в погонях диких разобьёте, вот тогда-то я с министерства и потребую возмещения ущерба, ха-ха-ха, пусть какой-нибудь «Мерседес» взамен дадут! А то мой ржавый «Фолькс» рассыпается уже на составные... Как я? Хитро, а?! Ха-ха-ха…

– Да я тебе тогда новый куплю, проходимец в белом халате, если новое «Дело о врачах» не организую, чтобы не платить, – съюморил полковник. – Ну? Что стоим? К делу!..

– А новый – что? «Мерс» или «Фолькс»? Шучу я, шучу. Погодите, я сейчас за медициной в перевязочную сбегаю, но только вы ни шагу без меня. Договорились? Я помогу, Валерию одному никак сейчас нельзя! Да, бумаги захватить? Да, подписанные и с печатями. О’кей.

Леонид сорвался с места и рванулся исполнять задуманное. В палате на краю кровати остались сидеть два сослуживца. Валерий произнёс:

– М-да, слишком уж всё скоропостижно… Хоть бы с девчушками попрощаться дал время.

– Слушай, половой гигант, потом письмо напишешь… Я тебе конвертик дам. Иначе и прощаться не с кем будет, если узнают… Если ты внимательно слушал, когда я с дочкой говорил, то должен был бы понять, что это ненадолго. День-два, думаю, что этого времени хватит. А там… На что хватит? На то, чтобы тебе уволиться окончательно и бесповоротно, и удалиться на покой мерзко богатым. Спрашиваешь, где работать будешь? А тебе это надо? На меня будешь… или, если точнее, то со мной. Не понимаешь? Отупел ты, братец, отупел… тебе вредно много с бабами вошкаться! Ладно, всё потом… Да! Как всегда – потом!!!



* * *



– Да, кто там? Валентина? Какая Валентина?

– Терешкова, ёлки-палки… Как там ваш папа говорит? Ёлка-палка? Дошло, ёпрст?

– А всё-таки?

– Что «всё-таки»? Он должен был недавно позвонить и предупредить на мой счёт. Значит, вам «всё-таки» подавай… Сейчас подам: собралась ли ты, девушка бледная, чайком с лимончиком ненапоенная, душик принять не успевшая? Узнаёшь?

– Ха-ха-ха-ха-ха… Так это вы? Сейчас открою. Я уже собралась…



* * *



– Послушай, Миша, у тебя в загашнике нигде кофеёк не завалялся? Звезда наша, смотри, какая измученная. И поесть, может, чего найдётся? И я не откажусь…

– Халявщик ты, Голубков. Шучу. Ты же не Лёня… У меня как раз кое-что и завалялось. Как чувствовал, что пригодится… Короче, подождите минуточку, – Михал Михалыч полез за фонендоскопом, передвинул стул поближе к Марии и взял её за руку. – Ух, какая у вас рука холодная! Сейчас приспособим вот эту штуковину. Тонометр это, чтобы давленьице померить ваше артериальное. Как знаете, откуда? Болели раньше, раз сталкивались? Так, а теперь подробнее…

Выслушав краткое и неполное изложение Машиных проблем, он сразу же начал строчить неразборчивым почерком в её карточке, заполняя пустые графы в истории болезни пациентки с её слов и беря «на карандаш» бывшие в анамнезе «звёздные» болячки, составляющие для науки один большой пробел. Все заболевания носили терапевтический характер. Мария, естественно, и словом не обмолвилась о своих видениях… и, конечно, о неудачах в личной жизни из-за нестабильного либидо.

«А зачем позориться? – раздражённо думала Мария. – Что от этого изменится, если и скажу? Ничего! Неужели я действительно нимфоманка? Не может быть, но как тогда расценивать желания, возникающие на «ровном месте» без малейшего намёка на интим со стороны собеседника? Сейчас надо решать другие мои проблемы, а не эту мелочь, если она в действительности существует…»

Михаил Михайлович обратился к Олегу:

– Я кое-что записал. Предпосылок пока не вижу. AD такое… На, перепроверь и ты. Ну, какое давление у Марии Михайловны? Правда, очень плохо прослушивается? У меня вышло меньше ста, где-то девяносто семь, будем считать, что девяносто пять на пятьдесят пять. Низко! Я сейчас ей кофеина проколю и кофейку ещё дам; да, вам обоим дам! И кое-что ещё!!!

Олег Афанасьевич кивнул. Сам же позвонил на пост и приказал сестре принести «Кофеин» в ампулах, «Кардиомин» и запакованный одноразовый шприц.

– Ей не к нам надо, а в Первую!

– А она там и была, но про это пока ни слова, понял, Афанасьич? Погоди-ка, на тебе банку «Нескафе» и три здоровенных кружки. Пейте медленно, не спешите. Вот бутерброды и ёмкость – в ней сваришь яйца. Они долго лежат в холодильнике, но, вроде, не испорчены пока. Уничтожайте их спокойно. Не уходите. Меня дождитесь обязательно! Я к главному по делу. Нет, я быстро. Да, проколи Марию Михайловну сам. Всё, я побежал, – он схватил тощую карточку и выскочил из кабинета.

– Ну-с, милочка, вам действительно не нравится, как я вас «милочкой» обзываю? Странно…

– Ну, называйте, если очень хотите, – поиграла глазками актриса. – Я не против. У вас тон хороший, добрый, мягкий. Только мне нехорошо сейчас… Думать трудно… Я, наверное, такая некрасивая сейчас?

Она явно напрашивалась на комплимент, и врач купился.

– Да что вы, милочка, милая вы наша Мария Михайловна! Вы неотразимы!

– Врёте, но всё равно приятно. Видели бы вы меня неделю назад!..

– О, представляю! Надеюсь, что у меня ещё будет возможность насладиться вашей красотой в ближайшее время.

Олег вдруг подумал: «Что я молочу? Что мелю? Я же психиатр, как-никак, а не пацан сопливый!» – а сам произнёс, принимая из рук постовой медсестры заказанные по телефону медикаменты:

– А… вот и лекарство прибыло, буду очень рад вас уколоть… Боже, что я несу?

– Ничего, ничего, мне даже приятно…

– Вот видите, ничуточки не больно, правда? Я хорошо ввёл? – он спрашивал Марию и не видел, как она вся сморщилась в момент укола.

– Правда, у вас рука лёгкая. Хорошо ввели, – врала Мария. – Всё время теперь буду вас просить мне что-нибудь ввести…

– А сейчас чайничек поставлю, водички вскипячу, кофеёк взбаламучу. Расскажите лучше, что вы помните, что предполагаете в связи с вашим странным перемещением в нашу клинику? – даже психиатры иногда тупеют в присутствии звёздных дам.

Мария как-то странно посмотрела на Олега Афанасьевича, оскорблённая прекращённым ухаживанием (именно так она расценила их разговор), и немного грубовато ответила:

– Не знаю! – а затем она отвернулась к окну и стала ждать обещанный кофе.

За всё последнее время она даже не вспомнила о том, о ком так долго мечтала. Она ни разу не задалась вопросами: «А как поживает Валерий? Жив ли? Умер? Как он смог забраться в меня без моего ведома и выбить нож из рук, когда я хотела покончить с собой? Не он ли входил в меня ещё раз, когда я потеряла сознание и память? Как его отблагодарить?»

Было ли ей стыдно перед собой? Вряд ли. Действительно, у неё были проблемы… А проблемы такого рода есть только у неё или у всех? Нет желания долго разбираться с этим вопросом. И так всё понятно.



Кофе только что заварился и источал замечательный запах, от которого у Марии сразу же поднялось настроение. Она была заядлой кофеманкой – это факт! Без кофе она просто кончалась.

Дверь открылась. Зашёл Михал Михалыч и удручённо промолвил:

– Не успел я к главному. Секретарша говорит, что он убежал в райисполком или куда-то там ещё. Кто-то из шишек ему позвонил, и он, раздосадованный чем-то, убежал.

Говорит, что даже не попрощался. А ведь ему так хотелось со мной побеседовать… Что бы это значило, а? Я, вроде бы, знаю. А вы, уважаемая Мария Михайловна?

Мария пожала плечами. Сейчас ей не хотелось говорить. Ей хотелось кофе. Ей ещё кое-чего хотелось…

– Так, а я смотрю, кофеёк поспел. Я к столу! Хорошо. Нет, погодите, сейчас пересменка, посмотрю, кто там в ночную заступает, а там начну вас удивлять… только инструктаж проведу, договорились? Олег, а новенькая всё ещё у тебя сидит? Пора бы и выпустить её…

Он опять вышел, но вскоре вернулся.

– Всё в порядке. Сегодня свои. Мешать не будут. Новенькая удрапала домой, ха-ха-ха…

– Чему мешать? – заинтригованная Маша посмотрела прямо в лицо заведующего.

– Увидите!

Машины надежды исполнятся, но только на четверть, а пока она наслаждалась кофе, по-кошачьи мурлыкая и постанывая от удовольствия. Она не и знала, что психически больным кофе категорически запрещён! Значит, её таковой уже не считали. А кем её считали?

У обоих мужчин, с интересом смотревших на неё, одновременно появилась одна и та же мысль, и они переглянулись. Олег пожал плечами. Миша почесал нос.

– Михалыч, ну как я кофе сварганил? Хорошо вышло, правда?

– Бесподобно! А инъекцию давно делал? Ну-ка, посмотрим ещё разок на давление. Дайте ручку, мадам, – и он хихикнул, вспомнив «Неуловимых мстителей», где белый офицер сюсюкал: «Разресите посисовать васю руську», а Маша вскинула вверх брови и заморгала.

Он снял показания тонометра, записал их и проговорил:

– Что ж, неплохо, неплохо, но могло бы быть и лучше. Сто пять на шестьдесят пять. Ну, сейчас мы... Поднять давление очень сложно, Мария Михайловна, но у меня за плечами огромный опыт поднимания всевозможных тел в твёрдом и жидком состояниях, хи-хи.

Мария внутренне напряглась, а Михалыч продолжил:

– Итак, будете участвовать?

Маша была уже на грани… и кивнула.

– Вот и прелестно! Олег, домой звонить не будешь?

У Марии закружилась голова!

– Не-а, а что? Есть что?

– Есть!

– Круто!

– Участвовать в чём? – с опозданием простонала Мария.

– Ха! В опыте по подниманию…

У Маши на лице было нарисовано такое смешение чувств, что оба врача расхохотались. Выглядела она довольно потешно. Маша не знала, куда деваться и чего ожидать? Такого с ней ещё ни разу не было! Может быть, и было что-то, да она не желала помнить? Возможно, но это уже не нашего ума дело. А тут ещё Олег наклонился и, не отрывая от неё взгляда, прошептал что-то начальнику, который рассмеялся и погладил живот.

«Всё, капут, приехали, сейчас начнут, – обречённо подумала Мария. – Сейчас они меня…»

Олег же говорил Михайловичу следующее:

– Миша, с ней точно чего-то не того. Видишь?

– Ха-ха-ха-ха, вижу. Давно вижу. А ты не понял ещё? У-у, блин, живот урчит, есть охота. Выпьем? Я кое-что прихватил!

– Догадался уже, подпольщик, насыпай!

– Мария Михайловна, тут такое дело…

Маша вжалась в стул.

– Вы, наверное, голодны, а яйца варёные не едите. И к бутербродам не прикоснулись… Что такое? Бунт на корабле? А ну, живо приступайте к трапезе! А я сейчас десерт приготовлю и кое-что ещё, и кое-что другое, о чём не говорят, чему не учат в школе, – и Михалыч, перегнувшись через неё, полез в портфель.

Маша была готова упасть на обе лопатки, но не могла пошевелиться. Так неожиданно быстро всё происходило…

– Ну-с, Мария Михайловна, а теперь по моим личным врачебным показаниям…

Маша брякнулась на пол.



* * *



Анечка под прикрытием Валентины садилась на заднее сиденье автомобиля, где за рулём сидел «уличный псих и скандалист», засветивший водителю «Доджа» булыжником (или это был кирпич?) прямёхонько в фэйс, влёт пробив автомобильное стекло. Он широко улыбнулся:

– А я и не знал, что у полковника такая красивая дочурка! Рад познакомиться!

– Он всегда рад, – вставила свои пять копеек Валентина. – По себе знаю!

– И она тоже радуется нашему знакомству, правда Анечка?

Анна кивнула головой.

– Вот видишь, Валька, а я что говорил!

Тут Аня засмеялась:

– Это вы такой спектакль на улице ради меня учинили?! Просто класс! Так всё выверено, до мельчайших подробностей прямо! Супер! Станиславский рядом не валялся!!! А я и не догадалась даже, ворона! Вам в театральную академию надо было, а не к папашке!!!

– О чём речь, Аннушка? Ваш папашка и есть ректор этой академии. Мы же на одном голом импровизе и энтузиазме сцену вытащили! Нормально вышло?

– Супер, я же говорю, что супер!!! Только вот думается, что это на меня хотели наехать или прикокнуть, раз всполошилось всё таким макаром… Теперь мне жутко и страшно, страшно жутко, но всё равно смешно! Здорово!

– А батя знает, что вы такая…

– Какая? Тупая?

– Да нет, что вы! Бесшабашная, безбашенная такая. Другая колотилась бы в истерике, а вы хохочете! Молодец! Хвалим!!! Правда, Валентина?



* * *



– …коньячку!!! – Михал Михалыч удивлённо посмотрел на друга. – Эй, Олег, что за дела, в рот бутерброд?! Смерь давление. Как сто сорок на девяносто? Этого не может быть! Уже?.. Это и для меня многовато! Сто двадцать на семьдесят – это да! Хоть в космос отправляй, но… сто сорок на девяносто… ясно, что очень резко поднялось.

Гипотоники, ёшкин свет! Никогда не поймёшь, как поднять без проблем и не скачкообразно. А как «скокнет», так сразу плясь… и лапки вверх. Не зря она без кофе жить не может! Постоянно себя в тонусе держит. Плавно. А тут и инъекция, и напиток, и перепугалась она. Или ждала чего-то? Но ты видел, как она напряглась?.. Понял почему? Патология, по-моему. Разобраться надо. Писать пока ничего не буду. Понаблюдаем её. Она же всё время передком думает, понимаешь? И… вот ещё… извини, конечно, но не трогай её, ловелас. Я её вижу, а этого достаточно. Держи её на расстоянии. Не шелести перед ней. Договорились? Когда отправим её баюшки, тогда расскажу тебе всё подробненько. Тут такая сногсшибательная информация про неё в наличии – закачаешься! Она такого наворотила… но находится под защитой, крутой защитой. И враги у неё не менее крутые… А сейчас отдохнём слегка. На, налей ей коньяк прямо из горлышка в рот. Сейчас быстро очухается, красавица. Я уж знаю! И ты знаешь… не спорю… Смотри, какая прелесть! Пять звёзд! А у нас вон шестая, ха-ха-ха, сейчас мы её… рот её под носом! Под носом, Олег, а не под халатом! Фу-у, Олег! Фу!!!

Он показал этикетку Олегу, который не мог оторвать взгляда от ног примы.

– Гора целая звёзд! Арарат! Олег… Ну мы же договорились, Афанасьевич. Ну, право слово, словно дитё горькое, в самом деле!



* * *



– Леонид Иль… тьфу, Аристархович! Простите, это меня Валерий заразил. Он всю нашу контору поговорками, присказками, прибаутками и прочей ерундистикой заразил. Сейчас уже все ходят и ни к селу ни к городу ёпрсткают. Что-нибудь ввинтит такое, и всё… понеслось, ё-к-л-м-н! Будьте с ним предельно осторожны! Не снимайте ОЗК!

– Это «Общевойсковой защитный комплект», если я ничего не перепутал, верно?

– Он самый.

– Я в нём на рыбалку хожу, ха-ха-ха, не в нём, конечно, но там переодеваю, чтобы мокрым не ходить. А на большее он всё равно не годится. У меня один знакомый рыбачок заядлый есть – он в психиатрии большой ас, – так всё ко мне подкатывает, хочет купить или выменять на что-нибудь этот кондом. Надоел уже. Кто он? А… Михал Михалыч такой… доцент, короче говоря, кандидат наук…

– Ну-ну… – вдруг заинтересовался полковник. – Кто таков?

– Игнат, а что это вдруг тебя заинтересовала психиатрия? – Валерий тоже навострил уши.

– Потом, я сказал, всё потом.

– Не меня ли хочешь через него провести? Почему? Кто сказал?

– Что сказал? Про тебя мне и говорить никому не надо, параноик чёртов! Вот, полюбуйтесь, Леонид, шиза косит наши ряды! – Игнат Петрович указал пальцем на Валерия. – Долбанат полный, и точка! Кстати, это его присказка… Какая? Да и та, и эта! Все его, мать его!!!

– Чего это ты, Петрович?..

– Да потому, что тебя это без шуток касается! Правда, касается, но только одним боком… левым, здоровым, а это значит, что и меня, и дело наше! Коза Ностра… Не понял? Я же говорил, что он больной! Ничего не понимает, австралопитек. Сказал же тебе, ироду, что всё, понимаешь, ВСЁ ПОТОМ!!! – тут полковник обернулся к врачу и спросил: – Ну как? Всё собрали, что намеревались с собой захватить? Прекрасно. Бумаги сразу мне! Остальное… как хотите. Отдайте этому гиганту мысли. Пусть сам таскает свои тампоны!

– Послушайте, Леонид Иль… тьфу, Аристархович, простите!

– Короче!!! Зовите меня НИКАК! Или Лёня, просто Лёня! Договорились? ЗАДРАЛИ!!!

– Ха-ха-ха-ха, уй, не могу! – Валерий ухохатывался. – Здоровые, называется!..

– Послушайте, Леонид, – полковник старался не обращать на Валерия внимания, но не выдержал и засмеялся, следом закудахтал Аристархович. – Пора к… к… Михалычу, га-га-га-га!.. Подарочек ему буде-е-ет!.. Сюр… сюр… при-и-из! Ха-ха-ха!!!

– Всё, хватит ржать, кони восточноевропейские!!! Лёня, где твоя машина, ха-ха-ха, немчурская? Народновагонная, ха-ха-ха… «Фолькс» вагонный, ха-ха-ха, народный «Ваген», га-га-га, всё, капут! Аллес капут!!! Трындец! – Игнат Петрович выдохнул, собрался с силами и продолжил: – Всё, хватит, я сказал! Серьёзно, стоп! Так где?

– У приёмника стоит, а что?

– Снимай халат! Молодец, что без вопросов. Валера, прикинь. Норма? Порядок! Лёня, дуй заводить своё корыто! Заведётся?

– Лёгко! Чай, не зима!

– Тогда через пять минут во дворе того дома жди. Видишь, за углом въезд в него? На улице не маячь! Усёк? Вперёд! Время пошло…

– Валера, а что у тебя с Гундеевой?

– Откуда?..

– Что откуда?

– То!..

– Я так и думал. Значит, и тебя посчитали бабы… Жаль… Ладно, что-нибудь устроим.

– Что с ней? Где она? С ней что-то случилось?

– Что-то со всеми случается. Что с ней? Жива пока. Где? У Михал Михалыча!



* * *



Анютка протянула руку и оперлась на заботливо подставленный Димой локоть. Она легко выпорхнула из салона отечественного автомобиля, а удовлетворённый Дима спросил:

– Валя, а тебя как вытаскивать, за уши? Поторопись. На улице маячить не следует. Это так, на всякий случай. Я вас сейчас до самого дома доведу… Аня, давайте вашу сумку. Знаю, что она лёгкая и вам не мешает. Мне тоже. Зато ей от Валюхи отмахиваться хорошо!..

– Не верь, Анна, глазам этого проходимца! Это я тебе ответственно заявляю!

– Точно, не верь мне, но до дома всё-таки доведу. Валя, вперёд с ключами, мы следом.

– Дима, а вы кто по званию?

– Гауптштурмфюрер.

– ???

– Что-то вроде капитана полевого.

– Капитан, значит?

– Ага.

– А Валентина?

– Что-то вроде подкапитана…

– Ха-ха-ха, старший лейтенант, значит.

– Откуда знаете? Ах да, папа… Он и вас муштрует?

– Да нет, не особо.

– Валенька, спасибо за компанию, всё было вкусно и очень весело! Анечка! Пока-пока.

– Дима, подожди! Стой, я тебе говорю. – Валя повернулась к Анне и сказала: – Вы располагайтесь, я одна живу, – тут она зыркнула на Дмитрия. – И, наверное, ещё долго одна буду… Так что устраивайтесь, вон холодильник, там соки, еда и пиво, по-моему, есть, если немец этот не сожрал всё. А я сейчас, секундочку. Заходите же!

Валя быстро прикрыла за Аней входную дверь и обернулась к напарнику.

– Значит, я подкапитан, засранец?! А?! Сейчас посмотрим, кто снизу будет!!!

И она уверенным шагом направилась к потешно пятящемуся партнёру…



Анна поёжилась: чужая всё-таки квартира, всё незнакомо…

«И я, кажется, стала виновницей «семейного» разлада. Только слепой не заметил бы внутреннюю связь между этими двумя милыми и, безусловно, талантливыми людьми. Неужели Валентина приревновала? Да не может такого быть! Всем же понятно, что Дмитрий просто балагурил, а клины не забивал. Дай-ка я гляну, что там творится. Я же видела, как они могут ругаться. Правда, там было «понарошку», но… чтобы не прибили друг дружку всерьёз…»

Аня осторожно на цыпочках подошла к дверному глазку и заглянула в него, а там…



* * *



– Ну что, Мария Михайловна, пришли в себя?

У Маши выкатились глаза. Она не могла вдохнуть, но потом она закашлялась.

– Что это было?

– Коньяк! Хотите ещё? Вам сейчас в самый раз будет, только кофе больше не надо. Часто у вас так давление скачет? То никакое, то под потолок? Не знаете? Надо будет проследить. Сейчас карту наблюдений дозаполню, и – порядок. Так хотите или как?

– Хочу!

– Ещё бы, а кто не хочет? Ну-у, за здоровье и на здоровье! За знакомство! За доброе и длительное сосуществование! Ура! Эх, хорошо! А теперь ешьте! Вот колбаска, вот… Ах я растяпа!.. У меня же вот что есть!

Михал Михалыч широко улыбнулся и выудил из портфеля шоколадку с видом победителя рыболовных состязаний. Маше вспомнился покойный Игорь со своими ящиками дорогущего шампанского «Дом Периньон». И креветки, эти проклятущие вонючие креветки! Ей стало противно.

Шоколадка «Алёнушка» и «Дом Периньон» – это две несопоставимо большие разницы, но дешёвая шоколадка умилила Марию. С какой радостью заведующий предъявил её! Он искренне радовался, что может угодить своей «гостье», и Мария расчувствовалась. Эта шоколадка была ценнее всех «Дом Периньонов» вместе взятых!

– Михаил Михайлович, вы просто душка! Спасибо, огромное спасибо!

– Да, он прелесть, не правда ли?! А кажется таким занудой…

– Заткнись, Олежек, дай насладиться триумфом!

– Ну, ребята, вы и даёте! – порозовевшая Машка попадала в свою стихию…

Врачи опять переглянулись, но Михал Михалыч чуть было всерьёз не прослезился. Ни с того ни с сего он заявил:

– Никогда больше не женюсь!

– Это вы к чему?

– Ко второму тосту! За самый прекрасный и нужный пол!

– За паркетный!!! – вставил свои пять копеек Олег.

– За нас… мужики!!!

Дружное «Ха-ха-ха-ха!» эхом раскатилось по больничному коридору, безлюдному в это время дня.



* * *



…а там Валентина взасос целовалась с Димкой. Он на секунду оторвался от неё и нежно погладил по голове:

– Ах, ты, подкапитанша моя, сладенькая моя, скучать сегодня буду… Один, совсем один, яко перст, ха-ха-ха…

– Поцелуй ещё, да я побежала. Нельзя девочку надолго одну оставлять! Ну, чего ждёшь? Целуй быстро, антихрист окаянный… мой… только мой… Я б тебя убила бы…

Он, подзадоренный своей любимой, жадно припал к ней. Он целовал её губы, шею, задрал маечку и, освободив её упругие натренированные груди спортсменки из узкого бюстгальтера, был готов их проглотить.

Аня, увидев такую страстную картину любви, отшатнулась от глазка и густо зарделась. «Ой, как же стыдно!.. Ох… меня бы кто так любил…» Она пошатнулась и попробовала ухватиться за первое попавшееся ей под руку. Первым попавшимся оказалась вазочка с засохшими цветами на худосочной стойке, одиноко торчащей возле вешалки. Ваза не долго сопротивлялась такому напору и с грохотом рухнула вниз, следом грохнулась стойка…

Валя оторвала от себя партнёра, заглянула ему в глаза и спросила:

– Слышал?

– А кто не слышал?

– Морковка, наверное, подглядывала, ха-ха-ха… Ох и хохма! Ей же на такое смотреть нельзя! Ночью не заснёт же. Она, по-моему, ещё в девицах ходит… Всё, Бармалей, побежала я. Работа есть работа! А так отрываться не хочется…

– Ты её не громи, ладно? Лучше покорми. Она и так сегодня натерпелась всякой всячины. Поаккуратнее с ней, хорошо?

– А что это ты такой вдруг заботливый стал, а? А, я спрашиваю?!

– Да вот думаю, как от тебя сбежать… э-э-э, шучу, шучу, не бейся, ой, ну… На! Получай!!!

Он схватил якобы разъяренную Вальку, развернул к себе спиной, обнял обеими руками за грудь, поцеловал за ухом и легонько наподдал ей под аккуратненький спортивный зад коленкой. Валька рассмеялась, буркнув: «Говнюк!», а он заспешил прочь, повернулся, чмокнул в воздух:

– Пока-пока, красавица, долго не трепитесь, маленькой на службу завтра. Не забыла? Э-эх, опять один, совсем-совсем… Прощая, подруга боевая, не рожай без меня!..

– Бармалей, ты дубина!

– Ага! И счастлив! А ты?

– Угу, проваливай. А то сейчас за тобой погонюсь – совсем глупо получится…



– Валечка, я это того, извини, пожалуйста. Тут вазочка…

– Брось, малая, ерунда всё! Не это главное! Видела?..

– Мммм-м… прости, ладно?

– Да-а, как я смотрю, ты точно ещё нецелованая. Эх, где мои семнадцать лет? На Большом каретном!

– Мне не семнадцать!

– Да я не про то… успокойся. Пиво хочешь? Не смотрела ещё, осталось ли чего или как?

– Да, хочу. Нет, не смотрела.

– Чего ж ты менжуешься? Пошли, попьём, поболтаем о нашем, о девичьем… телик включим с киношкой. Тебе завтра на какое время будильник ставить? А вот и сыр к пиву… Здорово живём!



* * *



Игнат Петрович сделал вид, что это именно он нуждается в помощи медицинского работника, хоть на самом деле сам поддерживал майора, но делал это таким образом, что со стороны казалось обратное. Валерия никто в лицо не знал, вот и пришлось Петровичу закамуфлироваться. Бледный Валера кивнул в сторону неоновых ламп и тихо проговорил:

– Не волнуйся, командир, при таком освещении никто не разберёт, кто из нас ранен в тело, а кто в голову.

– Что ты имеешь в виду, гад? Я тебе сейчас сам головёнку сверну…

– Не пыли, начальство! А как сам на меня бочку катил? Хоть бы с портвейном, так такой порожняк нёс, что не приведи Господь! Правда, в твоих словах… ах, это была шутка, в твоей шутке была доля шутки, Петрович, понимаю и зла не держу. Но ты всё-таки поаккуратней с помелом. Договорились?

– Это у тебя помело! Держись, не падай. Молодцом! Всё хорошо, улыбайся и поддерживай меня, супербольного. Пошли-пошли… Немного уже осталось. Я самый больной в мире человек, который живёт на крыше! Ты меня можешь вылечить печеньем, вареньем, пивом с рыбой и хорошей доброй бабой.

Они прятали лица от прохожих медработников и тужились, чтобы не захохотать. Только иногда всё-таки прыскали, но сразу же брали себя в руки и шествовали дальше к выходу из приёмного покоя. Со спины картинка была ещё та!..

– Уотсон, найдите извозчика, – голосом Василия Ливанова говорил Валерий. – Ваш кэб, сэр! Куда изволят джентльмены? Джентьельменты, хи-хи-хи…

Полковник хрюкал, похохатывал, но сам не забывал остро смотреть по сторонам.

– Стой, Валера. Стоп! Снимай халат. Дай мне. Постой здесь, – он открыл дверцу военной перевозки с красным крестом, тыкнул корочками в нос какому-то прапорщику со змеёй, кусающей чашу, в петлицах и заявил: – Сейчас вы меня быстренько транспортируете через вот эту дорогу в вон тот дворик, ясно?

Без вопросов! Через три минуты будете здесь же. Никто ничего не заметит, зато мне не придётся на себе переносить это тело.

Полковник кивнул в сторону майора, оставшегося в одной пижаме.

– Понимаешь, друг, нас дамы ждут, мы в самоволку. Вопросы?

– У матросов нет вопросов!

– А вот тебе на пиво и рыбку, или на пиво и пиво. Газуй!

Он втащил Валеру в салон через боковую дверь. Втащил, пожалуй, не то слово, скорее – переместил. Исполнил это полковник чрезвычайно нежно и аккуратно, но довольно беспардонно. Валерий молчал, но было видно, что ему больно. Пока водитель крутил головой, высматривая лучший путь для выезда из госпитального двора, а потом предъявлял пропуск и документы на КПП, полковник сунул в карман Валериной пижамной куртки ПМ. Пистолет Макарова невелик, но туп. Зато с близкого расстояния положит любого, если будет в этом необходимость. Это была не очень хорошая копия полицейского «Вальтера»…

– Не забыл, что это такое? Извини, свою пукалку тебе не дам. Сейчас ты её не удержишь. С этой пока поиграйся, сынок, ха-ха-ха.

– Садюга, издевается ещё…



Никто на КПП (контрольно-пропускном пункте) не поинтересовался содержимым салона военной медперевозки, и полковник заметил:

– Вот так и ядерную бомбу на дуру можно скоммуниздить!

– Угу, легко даже! Лёгко!!!

– Вот, смотри, заворачиваем. Всё, давай выбираться отсюда. Пока, командир!

– Пока! А как назад? – осведомился прапорщик. – Если что, то я могу заскочить…

– Не надо. Мы надолго! Бабы уж больно бабливые!..

Они вместе заржали.



– Вот и закончился первый этап исчезновения. Приступаем ко второму. А прапор-то, прапор каков! Заскочит он за нами, ха-ха-ха, на пиво же как-то надо зарабатывать, верно?

– Сплошная фигня! И за эту фигню мы кровь проливаем? Бред!!!

– Всё, притопали, вот и Архангелович. Смотри, сам подъезжает. Молодец! Валера, а как ты в низкую кабину засунешься? Справишься без…

– Раньше надо было думать! Как, как? Боком! Раком! Как-нибудь! – майор подмигнул Лёне и стал забираться на переднее сиденье рядом с водителем.

– Стой, паразит, ты куда? Это моё место!

– Обойдёшься! Паразит… Слышь, Архангелыч, у нас не побег, а сплошной мьюзик-холл, блин! Ржём всю дорогу – это не к добру. Ты так говоришь, полковник?

Леонид только плюнул в форточку.

– Уже Архангелыч, докатились!.. С вами не соскучишься.

– Точно, с нами не пропадёшь, но горя хлебнёшь! – это сказал Игнат Петрович, а майор добавил: – А почему не Архангелыч? Архе – это старший, получается старший ангел, вернее, один из них. Правильно? А ты прямо послан нам всеми ангелами хранителями на свете! Что, «нет» скажешь? В общем, ты, Лёня, есть ангельский засланец. И мы тебе свечку поставим при первом удобном случае. Где, где, да хоть в синагоге! А какая разница?

Тут Леонид Аристархович неожиданно согласился:

– Точно, я в религиях разбираюсь. Изначально – никакой разницы! Согласен!

– Ты просто чудо медицинское! Кстати, Петрович, снимай халат, не светись – это частная машина. Прямо ворона белая в этом прикиде. Оставь его хозяину. Вот прямо в машине и оставь. И при мне пока не курите, иначе я скопычусь, а сам жуть как хочу… Дьявольщина!!! Ну, командуй, полковник.

– Выезжай и сразу налево, Лёня.

– А мы всегда только налево, правда, Лёня?

– Вы в конторе все такие долбанутые? – Лёня не имел представления, как себя вести с ними.

– Не-а, остальные намного хуже! И злее! Они бы тебя сначала убили, а потом уж заставили баранку крутить. Давай, водитель, топай налево. Это есть гуд!

Убедившись, что они отъехали далеко от госпиталя, полковник достал из одного кармана сотовый, а из другого батарею, и попытался подсоединить её.

– Да как же эта зараза защёлкивается? Чёрт её подери совсем! Когда разбирал, то думал, что оторву её вместе с мясом. А, спасибо, Лёня, что подсказал. Вот и включилось моё средство связи, чтоб его… Придумают же…

– А ты бы хотел с таксофоном за плечами ходить и антенной-куликовкой на три метра? Да, и чтобы ручка заводная была, как у «БелАЗа»? Алле, алле, барышня, будьте любезны Смольный; Смольный, Смольный… Ха-ха-ха…

– Валер, тебе не надоело смеяться?

– Но у меня истерика! Ведь именно так при ней себя и ведут? А что, не видно невооружённым глазом? Проваляйся сам столько месяцев кряду, а там я на тебя погляжу. Я же адаптироваться быстрее должен, значит, адреналин в кровь запустить надо для начала. Вот я этим и занимаюсь! Как почувствую разбитую усталость, то сразу прекращу. Это будет значить, что уже перебарщиваю. А потом спать захочется. А потом я буду здоров и адекватен. Верно же, дорогой мой товарищ младший архангел?

– Как ни странно, но почти верно. Ты молодец, майор, а я думал, что ты просто кретин, ан нет. Прости, ошибся, но это к лучшему! Верно, Валерий Георгиевич?

– Вот я и устал. Всё, выработался я на сегодня. Спать хочу.

Полковник вопросительно посмотрел на врача.

– Всё нормально, так и надо. Но он сейчас не уснёт – переживаний много…

Так они проехали ещё несколько кварталов. Потом Леонид начал кружить по незнакомому району так, как указывал Игнат Петрович. Затем Васильев скомандовал: «Стоп!», а сам стал долго и напряжённо всматриваться в окно заднего вида. Валерий одним глазом смотрел вперёд, другой же глаз был прикрыт. «Профи, – подумал врач. – Местность параллельно осматривают. А так бы и не сказал, если бы со стороны наблюдал…»

Полковник же открыл телефонную панельку и стал звонить сначала Валентине, а затем на работу. Всё было чудесно. Валерой пока никто не интересовался, но наружка засекла около госпиталя подозрительную машину. Из неё пока никто не выходил. Васильев наказал пробить номера – это пара минут, даже меньше. И добавил, чтобы никого не трогали, если всё будет тихо, но всех игроков чтобы красиво срисовать второпях не забыли. С ними ещё работать надо будет…

– Как малая? Спит? Правильно! Петрович, а за мной всё-таки приехали? Вот же гадство какое! – не открывая прикрытого глаза, проговорил Валерий. – А я уж понадеялся на наш родной авось… Значит, не пронесло. Просчитали они меня. Это плохо. Да? Кстати, кто это они? Не забудь просветить, командир. Документы же мои у тебя, командир? Вот и славно! Я подремлю одним глазком, а вы поговорите. Я послушать настоящую речь хочу, а то бабское ля-ля меня так задрало, что не приведи Господь! Чего ржёте? Вам бы так!

– Не дай Бог, Валерка, не дай Бог! Мы так не желаем, мы по-другому хотим, – ну очень серьёзно проговорил Игнат Петрович.

– По-другому гораздо приятнее, и не забеременеет никто, – не менее серьёзно подтвердил Леонид Иль… тьфу, Аристархович.

Валерий открыл прикрытый глаз, посмотрел на мужчин, сидевших с непроницаемыми физиономиями и увлечённо смотрящих каждый в своё окно, и выдал:

– Гады!

Прохожие хором оглянулись, когда из неприметного на вид «Фольксвагена» раздалось дружное строевое:

– Га-га-га-га-га-га-га-га…



ГЛАВА 13



Коньяк медленно, но верно делал своё дело. Измотанная Мария Михайловна быстро хмелела. Она была истощена как физически, так и психологически. Плюс остатки транквилизаторов и прочей химической мути в её крови соединились с коньячными алкалоидами, повлияв на Машино поведение и состояние. Она раскрепостилась и смеялась, рассказывая театральные как байки, так и былины. Выдавала подробности из своей личной жизни так легко, как будто делилась сокровенным со своей лучшей единственной подругой, а не с незнакомыми мужчинами, не задумываясь о последствиях ею сказанного. Врачам-психиатрам было крайне любопытно наблюдать за своей пьяненькой пациенткой, коей уже официально и являлась Мария. Они видели в Марии то, чего не усматривала критика и пресса. Они видели многое. Но они были всего лишь простыми людьми, а не пророками. У них были свои стереотипы, которые ограничивали врачебную и общечеловеческую объективность.

Марии много коньяка не наливали, но и этого хватило. Врачи же «уговорили» «Арарат», и Олег Афанасьевич предложил Михалычу «раскулачиться» на этиловый спирт.

Тот был не против.

Маша была довольна компанией, но не понимала, что её не стесняются и разрешают употребить спиртное в первый и последний раз лишь потому, что она никогда не сможет этого подтвердить ни перед кем. Она официально находилась в психиатрии со всеми вытекающими из этого факта последствиями. С ней могли сделать всё, что только угодно…

Официально она была «больной», и точка! Но Михал Михалыч и не собирался с ней делать «всё, что угодно». Он хотел лишь одного: защитить её на первых порах, а потом, когда контора даст «добро», отпустить восвояси. Ему доводилось видеть и слышать куда более занимательные истории, нежели чисто женские заморочки примы.

А проблем у него и своих было выше крыши.

Мария вела себя пока нормально для женщины в её положении, и никто бы из простых людей не увидел бы в ней признаков психического отклонения. Но кто из нас идеален? Кто не болен? Кто абсолютно или «практически» здоров? Таких в природе не существует вообще – их просто нет! Больны все, только в разной степени.

Есть совсем не леченные, недолеченные, пролеченные, непролеченные, недопролеченные, недонепролеченные, неизлечимые и вовсе никакие. Может быть, есть ещё и другие категории «практически» здоровых и нездоровых граждан, но излеченных нет! А какое нам до них дело? Они – это и есть мы, а у нас другая история.

Врачи не волновались насчёт Марии Михайловны, так как прекрасно знали, что она теперь будет им век благодарна и не попытается испортить их репутацию. Это было невозможно. Мария прекрасно понимала свою зависимость от врачей и желала умно обратить свою слабость в силу, что прекрасно выходит у представительниц её пола. Психиатрам не было смысла волноваться по этому поводу. Маша будет паинькой. Правда, Маша?

А Маша болтала и мечтала… Про «своего» Валерия она даже не вспомнила. Врачи балдели и смеялись. Всем было весело. Михаил Михайлович в процессе пития потихоньку вводил Олега в курс дела, который только разводил руками и приговаривал: «Ничего себе!»

У Маши начинали слипаться глаза. Она уже хотела спать.

– Олег, она у нас в тринадцатой палате? Кто там с ней? Бандитки есть?

– Да так, осталась одна шушера мелкая. Их старшую по палате изолировали. Да ты же не знаешь совсем, что её Мария вырубила? Нет?!

– Вот это номер!!! Нет, не знаю. Интересно, очень интересно!.. Никогда бы… А вообще-то могу представить, но только представить. Не более. Кстати, ей инкриминируют аналогичное нападение. Та «пострадавшая» (о ней позже) тоже здоровенной коровой была, но оказалась вырубленной таким же макаром… Наша медсестра старшая (бывшая уже) тоже корова ещё та… и тоже вырублена. Вот это да! А Мария Михайловна, смотри, чуть ли не на ладан дышала, пока коньяк не выпила. Тут нам с тобой непочатый край работы, – друзья говорили всё это при Маше, зная, что она их уже не слышит, рассказывая очередную «звёздную» историю. – Да уж, интересный феномен.

– Слушай, Миша, а может, ты её сейчас выпишешь ко всем чертям, а? На дьявола она нам здесь нужна? Или переведёшь её в кардиологию Первой клиники, пока утром Миньзюиха Сальмонелловна не заявилась? Как там оно? Баба с возу – бабки целы! И нервы! И горючее!!! Наши нервы и наше горючее!!!

– Нет.

– Что нет? Почему? Хочешь, я сам в приёмник Первой позвоню, они перевозку пришлют? Или ради такого случая я её сам на такси туда доставлю. И всё тихо и мирно для нас окончится. Я бы её по дороге…

– Нет, Олег, нельзя ей туда!

– Отчего же, извольте спросить?

– Убьют её там. Попозже дорасскажу. Ты же не всё ещё знаешь. И у нас в клинике могли убить, и убили бы, если бы добрые люди меня не предупредили. Теперь «у заказчиков» планы лопнули, и они нам в этой связи доставят ещё огромную кучу неприятностей. Хорошо бы от неё избавиться, конечно, сплавить в другую клинику, например, да не велели!.. Неважно кто! Я за неё отвечаю головой, значит, и ты, дорогой мой! Усёк? Хорошо.

– Думаешь, попытаются снова?

– Думаю. Ты Миньзюй к ней не подпускай, и от главврача как-уж-нибудь уворачивай. Одна шайка-лейка! Да, есть и хорошие предположения. Первое: главного могут на пенсию убрать. Он опростоволосился и теперь уж точно никому не нужен. Понял?

– А второе?

– Не факт, что именно я главным стану. Я же им дорогу перешёл…

– Плохо! Плакал мой новый пост… шучу. Но ведь сам сказал, что не факт, значит, обратное тоже возможно!

– Посмотрим, а сейчас с Марией надо разобраться. Слушай, Афанасьевич, оставь-ка в палате только двоих самых тихих… Там трое? И все тихие? Нет, всё-таки только двоих оставь. Переведи одну «лишнюю» прямо сейчас. Дай-ка из той коробки её карточку… Да кому она жаловаться будет, наркоманка паршивая? Брось дурное! Я тут начальник, и всё, точка! Вот так… оставь двоих тихонь, а звезда третьей, ха-ха-ха, будет; и пусть привыкает, разговорчивая наша Маша, к тишине и порядку. Опохмеляться не давать! Кофейку втихаря дай ей пару кружечек с перерывом, но пусть про это молчит, как рыба об лёд. На банку с собой. Я вызову завтра толкового кардиолога, пусть обследует по полной программе и назначение нарисует. Укольчики ей пока какие? Пока все те же, и таблеточку «Конкор» или «Бисопролол» по 0,5 – это же одно и то же, только «Конкор» получше фирма... Да, ей «Бисопролол» не повредит, особенно утром. Да, один раз в день. Да, пока кардиолог не осмотрит…

– Будет сделано! Что ещё?

– Тут я подумал… а домой ей хоть звонили, предупредили родственников?

– Не знаю. Даже не подумал об этом как-то…

– Сколько времени? Не поздно ещё, как думаешь? Ладно, сейчас сам позвоню…

Он слегка толкнул задремавшую на кушетке Машу и поинтересовался номером домашнего телефона. Сонная Мария произнесла вслух номер, и опять заснула.

– Везёт же некоторым, спят, когда хотят, где хотят и с кем хотят.

– Прекрати, Олег, не до этого сейчас!

– Всем до этого!

Заведующий набрал названный примой номер, но там долго не снимали трубку. Как оказалось, дома у Марии всё было спокойно. Никто из деток не интересовался местонахождением звёздной мамашки, считая её банально загулявшей. Очень удивились, узнав, где она находится, но восприняли информацию чересчур уж спокойно для ближайших родственников. Из вопросов детки задали лишь один показательный: «А она у вас там надолго?» И всё! Больше они ничем не поинтересовались. Правда, поблагодарили и повесили трубку.

Заведующий пожал плечами и сказал:

– Да, детки у неё – просто золото проржавевшее. Да уж…

– Ладно, предупредил, и будь доволен. Какое тебе дело, в конце концов? Думаешь, очередной научный труд про неё писать? Ищешь истоки заболевания? Не ищи! Смысла нет.

– Есть смысл, но только для неё. Действительно, что я вдруг?.. Ну, давай, исполняй инструкции, Олег Афанасьевич, действуй, а как закончишь, то прямо ко мне иди. Поговорим подробнее о делах наших скорбных, – он глазами указал на разграфлённый пузырёк с прозрачной жидкостью. – Кстати, Афанасьич, я бы хотел не только поделиться с тобой информацией, но и твоё личное мнение выслушать по нашему, ставшему большим, вопросу.

Третья больная недовольно что-то бурчала, но собрала свои нехитрые пожитки и в сопровождении дежурной медсестры потопала на новое место дислокации. В палате остались Вера и Юля, которые молча держались за руки, протянув их друг другу через прутья железных кроватей. Они были рады, что остаются одни, но и боялись неожиданных изменений, происходящих с бухты-барахты в маленьком неуютном привычном мирке. Весь наш народ всегда боялся изменений, особенно неожиданных.

Они всегда ни к чему хорошему не приводили, чему свидетельствует вся история всех стран, некогда входивших в состав Советского Союза. Боязнь каких-либо перемен была записана у народа в памяти крови чуть ли не на генном уровне, независимо от социального статуса и расовой принадлежности.

Когда Олег Афанасьевич убедился в готовности палаты принять «звёздную» больную, тогда он вернулся за Машей в кабинет, разбудил её и отвёл на положенное место, погрозив пальцем оставшимся больным.

– Вашу бывшую старшую скоро выпишут и передадут в руки закона. Не погуляет перед зоной, крыса. Ей уже не спрятаться. Всё! Лафа кончилась! А вы должны быть паиньками…

Он попугал ещё немного «девчат» и оставил Марию одну. Она, качаясь и спотыкаясь, неровно прошла к своей кровати, села, сняла халатик и откинулась на подушку. Голова её кивалась из стороны в сторону, глаза закрывались сами собой, а перед ними возникали удивительные картины, нарисованные её воспалённым сознанием. Все они касались лишь одного: искусной, фантастически изобретательной и изощрённой плотской любви. Она что-то бормотала в дрёме, похожее на «Ну ещё, дай мне… ещё, прошу… поцелуй…»

– Вера, чем её накачали? Вот бы меня так заглючило! Кайфует, царевна, даже завидно стало!..

– Юлька, может быть, её врачи поимели, а?

Вера встала, подошла к Маше, наклонилась и принюхалась.

– Ба-а-а, так от неё же вовсю пойлом прёт! Ни хрена себе! Во, дела-а!!!

– Я ж тебе говорила, что она из крутых! Осторожнее с ней! Не зря же всё в палате переколбасили, – она взглядом обвела пустую палату. – Ей место расширили… и ширнули чем-то.

– Это точно! Так ты говоришь, что трахнули её? Сейчас проверим… я осторожно.

Она наклонилась к самому паху спящей Марии и понюхала. Мария, словно услышав её присутствие, но перепутав её с видениями во сне, продолжала бормотать: «…целуй же, ну… быстрей…»

Вера резко отодвинулась и тихо засмеялась. Юлька тоже подхватила этот нервный смех…

– Юлька, глянь, что она хочет… ха-ха-ха-ха… как раз для тебя, малолетка!

– Брось дурное! Может, она специально прикидывается?

– Ага, прикидывается… Бухая она в сиську, а не прикидывается. А ну, погоди, я сейчас проверю кое-чего. Не бойся, я аккуратно. Не бойся. Тихо, я говорю! А чуть что, то мы тогда её к нам привязать сможем. Нам её защита не помешает, полезной она может быть нам. Понимаешь, малая? У неё же крутые кореша! Соображаешь?

– А если… тогда знаешь, какой нам каюк будет?..

– Дальше зоны не сошлют, а ты сама туда хотела отсюда сбежать. Или забыла, как ныла, что здесь плохо? Сейчас я… зато потом будет, что вспомнить, хи… Вот бабы наши поржут!

– Дура! Не смей! Меня возьми лучше! Убьют же… нас убьют, если узнают…

– Хорошо, тогда я бабам ни слова, и ты молчи, поняла?! Но я попробую всё-таки, а вдруг… Задумала я кое-что, авось и получится. На будущее задумала… Иди сюда, посмотришь! Я сейчас такое заверну…

Она легонько дотронулась до Маши. Маша застонала. Подошедшая Юлька панически отпрянула в сторону, но любопытство и желание взяло верх, и она вернулась на свою позицию наблюдателя, замерев в ожидании.

Вера осторожно опять притронулась к Маше, затем аккуратно приподняла ночнушку и слегка погладила Марию по бёдрам изнутри. Мария вздохнула и раскинула ноги в стороны.

– Во, я же говорила, что всё получится, смотри, а она без трусов, ха! Смотри, что дальше будет! Что я сейчас делать буду!.. Глянь-ка, как я её… описаешься сейчас, малолетка!

Она протянула руку и дотронулась до лобка Маши, а затем засунула пальцы под него и немного глубже. Мария сильно сладострастно застонала, а Юля и Вера замерли.

Теперь они уже не смеялись, а их полуоткрытые рты жадно хватали воздух. У Юлии началось обильное слюноотделение, Вера же провела языком по сразу пересохшим губам и шумно выдохнула. Им одновременно очень захотелось секса, хоть такого, но секса! Юлька наклонилась и лизнула Веру в губы. Та не отстранилась и даже пододвинулась поближе к подружке. Они посмотрели друг на друга. Их глаза говорили о полном согласии...

– А что с ней теперь делать? Вынимай быстрей руку, и пошли… пойдём ко мне, ну же…

– Погоди, Юля, я ещё не всё…

Она вытащила свой влажный палец и снова понюхала его.

– Нет, не трахал её никто. Я бы учуяла сразу, как пить дать, учуяла!

Она опять аккуратно вставила свой палец туда, где он недавно был, повернула его несколько раз и снова вытащила. Потом она поднесла его к своим губам и лизнула.

– Сладкая какая. Хочешь попробовать, Юля, хочешь? На и тебе…

Юля взяла палец подруги в рот и пососала его.

– Жаль, что её нельзя. Было бы интересно. Она вкусная. И ты вкусная… Мне уже так охота стало! – и тут Юля мечтательно мяукнула.

Тут Вера решилась на отчаянный в её состоянии шаг. Она слегка поменяла положение ног Марии, раздвинув их ещё шире, встала перед кроватью на колени и вплотную приблизила своё лицо к Машиному паху. Мария не проснулась, но стала дышать так часто и напряжённо, что лесбиянки завелись ещё сильнее. Их начала колотить крупная дрожь…

– Юлька, пока я с ней, лезь под меня. Ниже… ложись на пол. Вот так! Давай теперь… Так!

Вера встала поудобнее для подружки, широко разведя свои колени и облокотившись о край кровати.

Тринадцатая палата погрузилась в сладострастный чувственный бред.

Маше снился секс. Валерия в этом сне не было…



ГЛАВА 14



Валерий, пару минут отдохнувший в салоне древнего «Фольксвагена», теперь был более-менее в форме, но желания рассмеяться у него уже не наблюдалось. Рана стала болеть ещё больше, а хорошее настроение улетучилось прочь, как и не было его вовсе.

Они стояли перед дверью, а после того, как Игнат Петрович отпер входную дверь, закрытую на оба замка («Молодец, Анечка, что не забыла закрыть нижний!» – промелькнуло у полковника в голове), втроём зашли в квартиру полковника и огляделись.

– Давно же я у тебя дома не был, Игнат Петрович, а у тебя, смотрю, так ничего и не изменилось. Ремонт не делал?

– Какой ремонт, Валера? О чём ты шепчешь, драгоценный ты мой? Тут заваруха за заварухой… Когда?!

– Ну да… Я понимаю.

– Мужики, заходите. У меня, вроде, всё прибрано и чисто. Анька молодец! Вон там тапочки. Сейчас посмотрю, что из еды есть поесть. Вам не хочется? А я жуть как хочу! Это после приключений всегда так.

– Это точно! Я тоже хочу!

– Да и я не откажусь, господа, – вставил Леонид. – А приключения были смешными и волнительными!

– Ага, они всегда смешные, особенно когда стреляют, а вокруг лужи крови и блевотины. Так смешно, аж жуть. А ещё живые просятся к мамке или чтобы их спасли… или не расстреливали. Вот же где веселуха…

– Валера, ну брось ты. Чего это ты вдруг так? Не это я имел в виду. Я только лишь про сегодняшний конкретный случай, про один…

– Ладно, извини, что наехал. Хорошо, что я почти уволен. Быстрее бы через все ковры пройти, и… Good bye, America, о, где никогда я не бывал, – грамотно пропел Валерий и улыбнулся Леониду. – Не обижайся. У нас столько мути на работе, что любая отдушина спасительна. Поэтому и ржём, как сумасшедшие, над всем, чем только можно. М-да, и на тем, чем нельзя… Внутри мы другие, но спасать это «внутри» тоже как-то надо. Понимаешь? Иначе, тпру-у-у, свихнёшься к чёртовой матери напрочь!

– Да и мне тоже так кажется. Всё верно. У меня в хирургии крови не меньше, и страданий тоже. Я понимаю!

– Хорошо, мужики, что вы мужики! – Игнат Петрович стоял с бутылкой водки в одной руке, а во второй была длинная селёдочница с… СЕЛЁДКОЙ!

– УРА!!! – закричали гости. – Здорово!

– Леонид, а ему можно? – спросил полковник, кивнув в сторону майора.

– Думаю, что да, – Лёня, в уме прикинувший пол-литра на троих, счёл увиденное малой дозой для русского офицера и не узрел в употреблении оной вреда. – Думаю, в данной ситуации даже полезно!

– Ур-р-р-а-а-а-а-а-а! Насыпай, Игнат Петрович, а что ещё из еды есть? Есть хотим!!!

– Сейчас, живоглоты, сейчас! Только давайте по маленькой для начала, надо в норму нервы привести… Ух и добро же как, как хорошо-о-о… Уф… И селёдочка с икрой попалась. Чудо, просто чудо!!!

Улыбающиеся офицеры, жуя на ходу селёдку, не сговариваясь потопали на кухню. Тут Леонид начал вспоминать старый анекдот, точнее, его часть:

– Хорошо-то как, Маша! / – Да я ж не Маша! / – А… всё равно! Хорошо-то как!!!

Все дружно рассмеялись, но Валерий был невесел. Полковник кивнул ему и тихонько произнёс:

– Не волнуйся за неё. Она под нашим полным контролем. Ничего с ней не сделают!

– А могут?

– Не знаю, могли – это точно, но «потом», о котором я тебе говорил, ещё не пришло. Постепенно из разговора сам поймёшь. Не всё, но многое. Остальное с глазу на глаз объясню, если понадобится, конечно. Отдыхай пока! Для восприятия требуется чистая голова.

– Лёня, наливай по второй, пока суп греется. Анна приготовила! Наверное, вкусный... М-м-м, а пахнет как замечательно! Валера, как ты?

– Хмелею быстро, хотя, вроде, не с чего.

– А чего ж ты хочешь? Чай не молодой ужо! Да и раненый… Не бойся, постепенно всё вернётся на круги своя.

– Да, понимаю. Хлопну ещё, а там посмотрю на себя и самочувствие своё. Раньше, чтобы закосеть, мне много надо было. Разоренье одно! Сейчас другое дело. Ослаб я, но, надеюсь, что быстро очухаюсь, Игнат Петрович.

– Лёнь, а тебе на службу завтра с утра с самого? Или как?

– Да, с утра. Операционный же день у меня. Так что я много пить не буду.

– А много и нет, – ответил полковник. – Значит, операционный, говоришь?

– Ах, да-а-а… Как я упустил из виду? Завтра же ваша дочь приступает к исполнению…

– Что, вот так сразу и за операционный стол?

– А чего тянуть? Начмед только «за!» будет. И не звоните ему! Пусть Анна сразу встанет, ассистенткой у меня побудет. Договорились? А как вы хотите? Всё только живьём…

– Не буду я никому звонить.

Тут раздался телефонный звонок. Полковник знаком показал, чтобы все замолчали, и взял трубку. Он что-то коротко спрашивал, уточнял, кивал головой и рассоединился.

– Так, мужики, вы остаётесь у меня. Лёня, тебя никто не ждёт? Сможешь с Валерой побыть? Ага, значит, и перевяжешь его заодно. Хорошо. Вот кровати, диван, а-а-а, разберётесь сами, а я убегаю. Дела, блин, неожиданным боком повернулись. Тут ещё один чиновничек якобы с собой покончил, а он по нашему делу, Валера, проходит. И вот ещё: к той машине, что у госпиталя засекли, вопросы имеются. Знаешь, что наши утворили? Перестреляли всех в тачке! Один, вроде, жив, но еле дышит. Без сознания. Его почему-то не в госпиталь определили, а гражданскую клинику потащили, хоть рядом… Идиоты! У нас всегда так… Впрочем, если и скончается он, то я не расстроюсь. Уже личность его известна. Тот ещё козёл! Садист мрачный, блин. Про таких говорят: «Его за зверства из гестапо выгнали!» Понимаешь? Но для нашего дела он никто. Пешка. Судов не будет – не тот случай. Пусть уж сдохнет в больничке, если на улице «не повезло». А вот к его боссу не подлезешь пока. Не тот случай! – он постоял, похлопал себя по левому боку, проверяя наличие оружия, и добавил: – Вон телевизор, включите. Сейчас начнут барабанить по всем каналам о трагической гибели слуги народа… Валерий, пушка у тебя же? Под рукой? Хорошо. Лёня, стрелять умеешь? Шучу. Сейчас никто ко мне не сунется. У них сейчас «в штабе» такая паника, что не приведи Господь! На всякий случай ребят к подъезду подошлю. Не спорить! Завтра, возможно, всё закончится. Но не обещаю…

– Игнат, всё плохо? Или всё хорошо?

– Не знаю пока. Надо кое с кем поговорить. Заинтересовать надо. Тогда всё хорошо. – Петрович стоял уже на пороге. – Всё, в квартире сориентируетесь сами. Вот Валера знает, где и что. Пока!

Уже выйдя на лестничную клетку, он произнёс:

– А выживший – не тот водила, который на Аньку охотился. Из другой команды. Наёмники, суки… Сволочи, поесть даже не дали по-людски. Я этого босса лично так уговорю и заинтересую…



* * *



Часом раньше люди босса сидели в машине. Один из них всё сетовал на плохое предчувствие и предлагал отказаться от операции, но согласился потом, что деньги ему нужны больше, чем неоплачиваемые страхи. Они решили, что приступят к реализации своих планов сразу после подтверждения их «полномочий» дополнительным звонком.

Для начала им надо было преодолеть самое первое, но незначительное препятствие в виде КПП. Дальше уже было сложнее. Госпитальные корпуса, коридоры, переходы, незнакомые люди… Кого они будут должны «выцарапать» из госпиталя, то есть похитить? В каком он состоянии, окажет ли сопротивление или «купиться» на байку о переводе в другое отделение? Не тормознёт ли их кто-нибудь в момент «рабочего процесса»? Или придётся сразу всех «мочить», а заказанного в первую очередь? Ответов не было, но они привыкли принимать решения в последний момент…

Так, вот и КПП. Сидит какой-то лох и жуёт бутерброд, запивая чаем из термоса. В нём они угрозы не увидели, расслабились, а водитель небрежно протянул свои документы: пропуск, командировочное предписание с печатями, военный билет…

«Лох» вышел из помещения, взял документы у шофёра, высветил фонариком трое носилок с лежащими на них «больными» контрактниками. Именно ими прикинулись наёмники. «Прапорщик» стал протягивать ему свои «корочки», но жующий «лох» отмахнулся от них. Уж очень было неохота выпускать еду из своей левой руки, а правая уже была занята фонариком и теми документами, которые он взял у водителя в самом начале проверки.

Никто из незваных гостей не догадывался, что «лошком» прикинулся Дима, поднятый из холостяцкой постели в самом начале ночи неожиданным звонком, так и не успевший толком заснуть. Настроения, естественно, это ему не прибавило. Мало того, что с Валей побыть не получилось, так и поспать не дали!

Настоящий дежурный по КПП в момент осмотра подозрительного «УАЗ-а» с красным крестом в белом круге находился неподалёку, а если точнее, то за спинами товарищей… из конторы, которые «запретили ему дышать». Сами же «захватчики» незаметно рассредоточились в кустах и за стволами деревьев, окружавших въезд в госпитальный двор. Было уже темно, а фонари почему-то «забыли» включить…

Дима подошёл к водителю и поглядел на его часы. Водитель подумал, что тот хочет узнать время, и сам начал называть его, но Дмитрий перебил речь шофёра вопросом:

– Интересно, а сколько стоят твои котлы?

Водитель крепко опешил и заёрзал, выбитый из колеи ну очень простым вопросом «лоха». Человек в форме прапорщика занервничал и решил начать кричать. Такое поведение можно было посчитать нормальным в армии, но Дима не доставил ему такого удовольствия, продолжив рассуждать вслух:

– Наверное, тысяч восемьдесят-восемьдесят пять, не меньше…

Водитель хмыкнул, но Дима говорил, не останавливаясь на выслушивание ответов:

– Долларов или евро? Скорее всего, евро. Вопрос, а откуда у контрактного бойца такие крутые котлы за восемьдесят пять тысяч евро? Не снял ли он их с трупа залётного ваххабита? Да нет! Откуда у залётного ваххабита такая цацка могла взяться? Он что, снял её с трупа залётного Абрамовича? Нет-нет, не может быть! У залётного Абрамовича котлы раза в три, а может, в пять раз дороже. Так откуда у нашего контрактника часики с кукушкой за такие бешеные деньги? Наверное, папашка прислал на день рождения? Угадал?

– Угадал! – выкрикнул водитель, и медленно, чтобы не ухудшать ситуацию, полез за стволом, но в это самое время створки железных ворот начали смыкаться за его спиной.

«Прапорщик» потянулся к автомату, стоящему у его правой ноги, но водитель слишком резко отпустил педаль сцепления, и машина сильно подпрыгнула, дёрнулась и «потухла».

– Эй, они вооружены! – заорал Дима, а его рука, бросившая фонарик в лицо водителя, уже схватила его за волосы и колотила головой о приборный щиток и руль.

Брошенный им огрызок бутерброда влёт схватил «залётный» воробей и «сделал ноги». В левой руке Дмитрия «материализовался» пистолет, нацеливаемый в подпрыгнувших и хватающихся за оружие «больных». Дима успел пару раз нажать на гашетку. Кто-то из псевдобольных успел дать очередь через окно машины, кто-то пальнул просто в пол, кто-то попал в своего, и тут началось…

Свистопляска закончилась так же быстро, как и началась. Только тело пока ещё дышащего водителя с разбитым в кровь лицом и пулевым отверстием в боку свисало из открытой двери «УАЗ-а» и конвульсивно вздрагивало. К нему подбегали ребята из группы с автоматами в руках, стволы которых были ещё горячи и дымились.

– Вот и поговорили о Швейцарии, – грустно проговорил Дима.



* * *



Чиновничий босс ждал звонка от посланных наёмников, но его всё ещё не было.

«Да где ж они, сучьи дети, запропастились? Козлы, чтоб из всех! За это время можно было бы эвакуировать целый госпиталь… А почему я, чёрт меня подери, не выставил дополнительных наблюдателей? Они бы мне хоть что-нибудь да сообщили. Эх, денег пожалел, кретин. Нет, это они кретины, раз такого простого задания выполнить не могут без задержек!

И менты, сволочи, суки, все дела профукали. Ничего поручить нельзя! Гундеевская морда кайфует сейчас в клинике и смеётся надо мной, курва, чтоб её!.. Миньзюй сообщила, что её шеф крепко наорал на неё, унизил, забрал «больную» к себе под крыло, запретил её колоть… Откуда, чёрт старый, узнал? И Анатолий Серафимович, старый педрила, мычит и толком объяснить ничего не может, маразматик хренов! Пора его менять! А на кого? Знаю! Начальник Миньзюй мужик, видать, совсем не дурак. И он же первый претендент на кресло Серафимовича. А что, если его таким макаром купить? Всё равно бойня за кресло начнётся нешуточная, так пусть повыясняют пока отношения. Таким образом и Гундеиха забудется, а там… Нет, лучше её всё-таки сейчас не убирать. Я ей вот что сделаю: помучаю, хорошо так помучаю, замучаю так, что сама в петлю залезет, сука трипперная!

Что с Лионеллой делать, а с Чирейко? Так, Чирейко для суда пока нужна, а Лионелла? Нет. Неуравновешенная садистка, меня неплохо знает, козни против своего шефа начала вести, а мне он нужен. Против своего начальства роет, значит, и против меня запросто сможет. К тому же она всё норовила на колени встать, ха-ха-ха… Как будто у меня своих шкур мало? Ну и дура, раз решила меня пристегнуть. Она же отвратительна! Не дам гарантии, что и под меня скоро копать не начнёт. Её в расход! Много знает, психиаторша наша…

Так, почему же не звонят бойцы, а?

Финансист, придурок, с ума сошёл… Идиот! Нажрался и с балкона сиганул. Что это он так? По-моему, ему водила, гад, помог. Точно – это его рук дело. Не зря меня всполошил звонком, чтобы я понервничал. Хочет нужность свою показать. Молодец, показал, а теперь прощай! Интересно, его уже убрали? Я же ясно приказал его сегодня же кончить под любым предлогом, пусть хоть убийство при ограблении или угоне транспорта. Всё одно!»

Раздался телефонный звонок:

– Да! Водила как? Ага! А тачка? С разбитым стеклом уже была? Странно… Но нам сгодится. Это даже хорошо! Отгоните её куда подальше и бросьте, магнитолу выдерните, ну и там… сами знаете. А кто же ему морду так разнёс? Месиво? Странно… Кончайте!

«Ну и хрен с ним! У нас на этой неделе один сплошной траур, ха-ха-ха… И ладно! Кто водилу разукрасил? Конторские? Не похоже. И он толком ничего перед смертью не объяснил. Можно подумать, что его действительно пьяный мужик с бабой отделал, как он говорил… Да никогда не поверю!

А эти сукины дети всё не звонят. Что же там происходит, в конце концов? Мне этот заслуженный конторщик из генеральской палаты ой как нужен!.. Кого послать на проверку? Нет, подожду ещё. Время пока ещё есть…

Гундеиха, сука, убивать тебя сейчас мне не с руки стало. Покопать вокруг тебя надо. Живи, но готовься!»

Он взял в руку трубку телефона, набрал нужный номер и произнёс:

– Привет! Не поздно? Телик смотришь? Видик… Ясно, порнуха, значит, ха-ха-ха… Да, брось, я шучу! Наш разговор по звезде помнишь? Работай её… ага, к суду. Начинай! Пока.

«Вот и хорошо, красавица, зря мы тебя в психушку определили, зря. Это мой недочёт! Сам напортачил, сам и перепортачу! Моя рука – владыка, ха-ха-ха!»

Телефон снова неожиданно резко затрезвонил, а шеф вздрогнул, но трубку поднял:

– Да, ничего больше не сказал? Плакал, просился, говоришь? А как же иначе?! От него рыбой и пойлом пахло? Крепко? Здорово, самое то, что надо! Так уже можно свечку ставить? Отлично! Вам премия за хорошие новости! Как он помер? Бритва?! Хорошо! А теперь дополнительная работа по ночному тарифу, ха-ха-ха! Готовы? Пиши адрес… Зовут Миньзюй… Ага, ну, повесь её, что ли… для разнообразия… да!.. Записочку пусть накатает; проколи её тем, чем сама любит других колоть, садюга. Всё напишет, а там нашим «друзьям» позвони и сообщи о «находке». Слышь, под язык проколи, понял? Где кончить её? Ну в лесопарке, что ли… Или на лестничной клетке. Только не дома! И не в клинике, конечно! А какая разница? Да, раздень её догола. Ага! «Друзья» тебя прикроют… Точно! Работай!

«А водила-то мой покойный, ха-ха-ха-ха, на руку мне сыграл… Теперь за моей спиной почти никого из осведомлённых не осталось! Теперь я… у-у-ух!!!»

Босс открыл створки дверей своего шикарного кабинета и выглянул в приёмную. Там за столом скучала новенькая секретарша. Она при виде своего шефа привстала и заискивающе улыбнулась. Босс жестом пригласил её в свой кабинет:

– Уже ночь, почему не ушла домой? Никто не ждёт?

– Уже нет. Я его бросила!

– Тогда раздевайся. Хочу напряжение снять. Ты согласна? Хорошо. Иди и двери закрой, а… чёрт с ними, всё равно никого нет! Давай живее ко мне сюда, вот так, молодец… Снимай… становись так… вот…

– Как скажете.

– Вот это ответ! Правильный ответ! Хорошая шлюшка, ну, давай…

«Ну где же эти черти?!!»



* * *



Игнат Петрович на месте разузнал всё, что хотел, и принял решение: он должен зайти к боссу прямо сейчас, среди ночи.

«Он такого действия точно не ждёт, сучий потрох! Сейчас должно решиться всё!!! Генерала по боку! Или? По ходу определюсь! – полковник знал, что в таких случаях загадывать наперёд никак нельзя, иначе всё сорвётся, а как всё повернётся, того не угадать. – А наёмник-то не выжил, но чинарь этого не знает. Отлично!»

Он быстро выяснил, где находится мафиози «в законе», прикрытый своей «неприкасаемой» должностью, и двинулся к нему «в гости». Игнат был абсолютно спокоен. Его ничто не пугало. Он наверняка знал, что делает.

«Главное – это хорошо отрепетированная импровизация! Меня он попугал, пусть теперь сам, козёл, пугается – ему это полезно!»

Полковник, предъявив на входе дежурным милиционерам своё удостоверение и расписавшись в журнале посещений, потопал пешком по запасной лестнице на нужный ему этаж. На вопрос дежурного по этажу, куда он направляется, он ответил, что это простая дополнительная проверка в связи с трагической гибелью его далеко не боевых товарищей, не более того, а он лишь исполняет инструкции, которые обязывают его побеседовать с ночными дежурными на всех этажах. Милиционера такой ответ вполне удовлетворил, и он пошёл закрывать двери запасного выхода на специальную скобу, полковник же только улыбнулся.

Дежурный ничего странного в поведении погибших сотрудников не заметил, сказав, что всё было, как всегда. Полковник пошёл вдоль коридора, оглянулся и, не увидев дежурного, потрогал ручку двери нужной ему приёмной. Дверь поддалась сразу и мягко открылась, ни разу при этом не скрипнув.

«Хорошие двери, дубовые, петельки смазанные…»

В приёмной было пусто, а двойные двери в начальственный кабинет были приоткрыты. На полу лежал толстый ковёр. Полковник тихонько подкрался ко входу в кабинет, прислушался, но ничего внятного так и не услышал. Было что-то напоминающее на «ням-ням-ням», но Игнат Петрович не смог так сразу идентифицировать эти звуки.

«Он что, ест, что ли? Да нет, непохоже… А-а-а-а, – наконец дошло до него. – И двери открыты… Вот это я попал! Нет, это он попал, и круто попал!!! Сейчас я только двери приёмной за собой изнутри закрою хорошенько на ключик».

Ключик он взял на столе.

Он подготовил телефон и перевёл-таки его в режим фотографирования: «Вот это да! Чувствую, что сейчас начнётся нечто весьма забавное и увлекательное! Ох, и посмеёмся же мы с Валеркой… если живы останемся!»

«Ням-ням-ням-ням» за дверью участилось, и полковник решился: «Пора, самый момент! Поломаю ему, гаду, кайфушу!»

Игнат на цыпочках прокрался в огромное помещение босса, устланное толстенным персидским ковром с замысловатым восточным узором. Босс его присутствия даже не заметил: он стоял со спущенными штанами, откинув голову назад и прикрыв от наслаждения глаза, а пред ним стояла на коленях абсолютно нагая секретарша и качественно исполняла минет. Она, издавая нечленораздельные звуки, вдохновенно трудилась над задачей, одной рукой хватая своего шефа за зад, а второй интенсивно шерудя у себя между ног. Голова её быстро двигалась туда-сюда в почти горизонтальной плоскости, а гибкий позвоночник интенсивно изгибался, подбрасывая её маленькую попку немного назад и вверх.

Движения всё ускорялись и ускорялись, а вместе с ними учащалось и их прерывистое дыхание. Она часто сопела носом, шумно выдыхая через него воздух, а он уже вовсю хрипел открытым ртом. Наступало время оргазма...

Полковник, стоя на самом пороге, облокотился о дверной косяк, подпёр ладонью свой подбородок и состроил уморительную гримасу. Он вытянул вторую руку с телефоном вперёд, поймал в окошечко, исполняющее роль видоискателя, всю картинку целиком и сделал подряд несколько фотоснимков.

Быстрые вспышки сыграли роль нескольких вёдер холодной воды на головы не подозревающих о его присутствии сластолюбцев. Босс с каким-то нечеловеческим воем сорвался с места, но запутался в своих же штанинах и плашмя рухнул на ковёр лицом вниз, крепко разбив его при этом.

Полковник как профессиональный папарацци следовал за объектом, продолжая делать быстрые снимки. Секретутка, чуть от испуга не оттяпавшая острыми зубами причинное место у начальника, отшатнулась назад и упала на спину, широко раскинув довольно красивые ноги в стороны. Игнату Петровичу всё было видно, как на ладони, и он пожалел, что не включил видеосъёмку, однако продолжал интенсивно снимать кадр за кадром.

– Здорово! Какая красотища! Вот это кадры! По пяти тысяч баков за кадр в любой газете! А интернет?! Я уже миллионер! Ну кто бы мог подумать, что простые открытые двери приносят такое богатство и славу! Просто «День открытых дверей» какой-то! Браво мне, брависсимо! Милая, а теперь потрепли себя по… Ну, чего же ты? Поработай пальчиками! Ха-ха-ха, вот дела, она уже пошевелиться не может… Ноги можешь не сводить, мне так больше нравиться! Панорамный снимочек сделать? Хлоп, оп-ля, готово! Какой блин! А ноги, ноги!

Секретарша сразу же свела их вместе, но кричать со страху передумала. Тело на полу зашевелилось, а Игнат Петрович сочувственно спросил у шлюхи:

– Он тебе хоть кончил? Нет, как я погляжу… Ай-яй-яй… Значит, тебе не повезло. Голодной осталась, бедняжка, ха-ха-ха-ха… Ненакормленная… Ха-ха-ха-ха-ха!..

Ненакормленная оставалась всё в той же позе жабы с открытым ртом, хоть подходи и гланды лечи... Она же только моргала глазами, а с губ и подбородка текли вязкие слюни.

– Вытрись! Такой портрет не эстетичен! Позировать ещё будешь? Что молчишь? Вафля во рту застряла? Вставай!

Шеф оторвал от ковра голову, покачал ею и очумело посмотрел по сторонам. Из его носа текла кровь, а губы были прокусаны насквозь. Петрович наслаждался этой картиной. Здорово, когда твой смертельно опасный враг смог так колоссально опозорился, да ещё при свидетелях в лице конторщика и подчинённой шкуры! И его позор запечатлён на века! Ничего лучшего и придумать было нельзя! Полное поражение! Полнейшее!!! Теперь Петровичу точно этого не простят, но… но есть один небольшой нюанс – после такого позора этому горе-боссу в пору самому удавиться, чего, естественно, мы не дождёмся. Он жалок!

«Он сейчас полностью в моих руках! Он носа до пяток! Весь мой!!! И отомстить мне ему уже никак и никогда не получится. Значит, скоро в отставку пойдёт, ха-ха-ха, по собственному желанию. Я ему и потом шансов не оставлю! И за бугор уже не драпанёт, козлина! Не выпущу, урода! Вот ведь, как всё чудненько срослось-то!!! Как там говаривает Валерка в таких интимных случаях? А, вот: «ФАЛЛОСАЛЬНО!!!» У-у-хо-хо-хо-хо-о-о… Надо бы с его козлиными счетами заграничными поработать. Не все ещё мы знаем. Да и зачем покойнику деньги? А генерал уж как доволен будет!.. Но нельзя недооценивать противника, пока он жив!»

– Чего хочешь, денег?

– Штаны одень, Казанова. Шлюшка, а ты подойди ко мне. Ближе, вот так!

Секретутка нагишом подошла к полковнику, решив, что самое страшное уже позади, и стала вести себя гораздо раскованнее и наглее, выпячивая свои прелести напоказ, но полковник парой фраз быстро обломал её гнилую натуру:

– Документы свои принеси. Пока не одевайся, а то ещё с пушкой прискачешь…

Опозоренный и униженный босс прятал глаза и кряхтел, пытаясь побыстрей застегнуть вдруг заевшую молнию на ширинке, но прищемил себе кое-что и взвыл. Полковник презрительно хохотнул и вырвал сумочку из холёных рук подошедшей секретарши, не дожидаясь, когда та достанет требуемое. В сумочке оружия не оказалось, что крепко порадовало Игната, а он достал документы и стал проверять их намётанным глазом. Убедившись в их подлинности, он положил их назад, затем взял чистый лист со стола и проговорил:

– Давай, лапочка, пиши домашний адрес, фамилию (первую девичью тоже), имя и отчество. Так, и телефончики запиши. И мобильный тоже запиши, а как же иначе? Хорошо? Да, своей рукой напиши, а не диктуй мне. Молодец. Записала? Гуд! Давай сюда. Иди и оденься теперь. Нет, постой, подойди, ещё разок хочу на тебя посмотреть. Не против? Я так и знал! Да, красива, хоть и плоскогруда… но ты же другими местами трудишься? Они в норме!

Он похлопал по её голым ягодицам рукой, одобрительно покивал, легонько покрутил в пальцах вновь отвердевшие коричневые соски и… отпустил одеваться в приёмную.

– Не вздумай никому звонить! Пугать не буду, а просто убью, если что! Вот что: и не выходи никуда без разрешения, даже пописать. Итог будет тем же. Ясно тебе? Завари там что-нибудь. Да завари, чего сама хочешь, но только двери в кабинет не вздумай закрывать. И говори что-нибудь, но только тихо. Я просто хочу тебя всё время слышать! Шевелись!

Полковник вдруг посмотрел на хозяина кабинета и решил немного изменить свой приказ, отданный секретарше. Он знал, что сейчас больнее всего для шефа будет дополнительное унижение. Им должно было служить овладение его собственностью, т.е. секретаршей.

– Постой, красавица, лучше здесь одевайся, встань напротив меня и одевайся. Только с поцелуями ко мне лезь! А я понаблюдаю за тобой до тех пор, пока твой шеф не перестанет за яйца держаться и сможет ответ держать. Мне за ним наблюдать нет охоты, а вот за тобой, лапуся, – это совсем другое дело. Эй, повернись-ка вот так (щёлк), красота! А теперь так (щёлк), ещё разок (щёлк)! Умница. Тебе же это не в новинку, да? Можешь не отвечать. И не строй мне глазки! Дай-ка я тебе ещё раз по попке шлёпну. Хочешь? Тогда на! (Плюх). Нравится? Ну, оделась? Всё, топай за чаем-кофе.

Он повернулся к шефу:

– Водка есть? А то я из-за тебя, ублюдок, выпить нормально не успел. Эй, секретарша, бутерброды или что другое есть? Неси! Ох, с икрой! Отлично! Ну, что там с водкой, большой начальник? Открывай! После поговорим, а сначала выпьем…

Босс всё делал молча. У него отняло речь, руки тряслись, а рефлексы давали сбой.

– Ох, и не дам я твоей секретарше спокойно умереть, большой начальник! Ох, не дам! Эй, иди сюда. Что это ты мне написала, а? Ну вот это… Это чья фамилия? Ты написала, что Л. Ярославцева. Не хочешь ли сказать, что ты знаменитая актриса Людмила Ярославцева?

– Я Ярославцева! Я не актриса Людмила, я просто её сестра! Родная сестра… Младшая… Я самая младшая в семье была… Я Лариса, а это моя девичья фамилия.

– А-а-а, теперь понятно. Ну, ступай, готовь там чего-нибудь нам горяченького с лимоном.

– Как Ярославцева? – у шефа прорезался голос, и он кукарекнул: – Кк-к-как?

– Ну, Ярославцева, актриса, подруга Марии Гундеевой. Не знал такую? Знал! А это её родная сестра. Значит, этого как раз ты и не знал. Её сестра по прозвищу Крыса… Не слыхал разве? Вот тебе и раз! Под кого только эта Крыса не ложилась?!! О-о-о, да я смотрю, тебе фамилия Гундеевой ой как не нравиться… и все её друзья-подруги тоже… Ну, это не моя проблема, ха-ха-ха… Эй, Крыска, под меня ляжешь, если попрошу? Ну вот видишь… ляжет. Ха, ты её уволишь? Не смеши! Она настучит на тебя всем СМИ в округе, если что! А ты её теперь и убрать не смо-жешь, ха-ха-ха… НУ ТЫ И ПОПАЛ!!! Будешь теперь ей зад вылизывать, ха-ха-ха-а!.. Она, как я наслышан, если её хороше-нечко попросить, конечно, то и бабу удовлетворить сможет. Как тебе такая тихоня? Секретарша преданная, блин.

Красный как бурак от прилившей к лицу крови, чиновник уже снова сидел на полу, пытаясь сделать вдох, что никак у него не выходило. Петрович подумал, что того схватил апоплексический удар, но, к сожалению, ошибся.

«Так и этот боссик, вижу, против Гундеевой! Смотри, как его перекосило-то! Может быть, это отсюда ноги растут? Ну-у-у, тогда ой! Тогда срослось!»

Полковник помолчал немного, а потом выпил водки и, глядя на потерявшего человеческий облик большого начальника, произнёс:

– Ну ты и скот! Я тебе сейчас мразь, кое-что расскажу, а ты подумай. Потом скажешь про то, как ты хочешь своё бабло сохранить за собой. И про то, что для этого сделаешь, тоже сам расскажешь, а я посмотрю, подходит ли мне твоё щедрое предложение или не подходит? Да или нет? До утра ещё далеко! Ты, вроде, посылал за мной. Вот видишь, мой визит нельзя назвать неожиданным и беспардонным. Ты звал – я пришёл! Ты хотел – ты получил!

– Итак, – продолжил Игнат. – Вопрос только задам: зачем тебе майор понадобился? Ах да, забыл сказать… сейчас твои оперу хором пишут «Иисус Христос Суперзвезда», ага! Опер велел им про всех написать! А как поют, как заливаются! По твоему либретто – отдельно…

Босс упал на спину и прикинулся шлангом. Полковник выпил ещё, потом взял бутылку, подошёл к телу и полил прямо ему в закрытые глаза импортной водкой из широкого горла плоской бутылки. Раздался вопль, который полковник приглушил краем ботинка, засунутого ему в рот. Затем полковник всё же наклонился и врезал чиновнику по голове…

– Будешь жить… пока я того хочу, – вслух сказал Игнат Петрович. – Один вопрос: как долго я буду этого хотеть? Эй, Крыса, иди сюда… На… водки выпей. Мне одному скучно, а твой босс без памяти лежит. Заодно и рот прополощешь. Будешь? Вот и ладненько! Возьмёшь, пока то да сё? О, тогда совсем другое дело! Пиши расписку «О неразглашении государственной тайны» под страхом смерти! Ха-ха-ха… Вот тебе и бланчик фирменный. Две подписи поставишь и заполнишь, естественно, сама. Ты её в любом случае напишешь, даже если откажешься от моего интимного предложения. Тогда, говоришь, не откажешься, ха-ха-ха! Твоё дело, шлюшка, а я только предложил. На меня работать будешь, ясно, шлюшка? Вот и порядок, Крыса. Ну что, поухаживаешь за мной или как? Ага, сама, говоришь, захотела взять. Вот и договорились. Сейчас, погоди, только водочки ещё глотну для куражу…



* * *



Валера тоже не стал больше пить. Трёх рюмок для начала его возвращения в мир живых и активных людей было достаточно. Он даже сделал две или три затяжки, но сразу бросил окурок в пепельницу, поняв, что на сей момент это не лучшее средство восстановления. Голова его закружилась, а Лёня, глядя прямо ему в глаза, произнёс:

– Как погляжу, ты не стремишься окончательно завязать с курением? Ну как? Не пошло? Всё верно! И зачем тебе это надо? Я вон сколько пытаюсь бросить, но ничего не помогает, а ты, считай, уже бросил! Зачем начинать?

– Не выйдет ничего! И не бросал я, раз даже в мыслях курю. Ещё пара пьянок, и всё по новой начнётся. Да сам же знаешь, как бывает. Не мне тебе рассказывать. Где Петрович сейчас? Интересно бы узнать!.. Ладно, я ещё половинку рюмки и… Спокойной ночи! Пока! Да, спасибо за перевязку.

– Не за что…



Когда Леонид Аристархович выходил на работу, Валерий ещё мирно спал. Ему ничего не снилось, и Машу он тоже не видел. Может, видел, но забыл? Да нет, не видел. Связь прервана! И в локалах его больше не ждали. Кому он там нужен? А он уже и сам не торопился заглядывать туда с татаро-монгольским «визитом вежливости». Любое его перемещение в локалах из-за незнаний и отсутствия навыков в этой тонкой сфере деятельности непознанного сильно напоминало экскурсию мамонта по посудной лавке американского антиквара, дорожащего своей «бесценной» коллекцией глиняных, стеклянных и иных прошлогодних «раритетов и артефактов».

Каким образом он попадал в эту субматерию – неизвестно. А чем? Только сознанием! Вероятнее всего, именно так и было. Если мы есть субматерия Бога, то выходит, что и наша подматерия со всеми локалами, процессорами, винчестерами и корзинами для временного хранения наших файлов сознания (душ) с их последующим окончательным удалением входит в сферу Божественных интересов. Однозначно! Вполне возможно, что Творец (Творцы) сохраняют копии наших сознаний в каком-нибудь архиваторе в хорошенько сжатом виде, дабы не занимали много места… Вот и весь секрет Конца и Воскрешения…

Но разве у Всевышнего имеется интерес в использовании самопальной или пиратской программы типа «Recovery», когда столько миллиардов человеческих программочек, набитых всевозможными плагинами и файлами, пока ещё довольно прилично функционируют, превращая наши радости и страдания в увлекательную настольную игру или опыт?

А мысли о Марии у майора никуда не делись и периодически терзали сознание и тело выздоравливающего, заставляя его снова и снова переживать все страсти-мордасти, пройденные потерявшим контроль влюблённым, начиная с их первой встречи…

Перед выходом Леонид написал записку, в которой указывалось на то, сколько кубиков и чего надо будет ввести Валере самому себе внутримышечно с самого утра.

«Он майор, а значит и в задницу себе попасть сможет, стрелок. Не велик труд! Пусть привыкает. Это ему не раз ещё в жизни пригодится!»

Валерий лежал таким образом, что была видна его забинтованная грудь. Пятен крови на ней не было. Всё хорошо! И повязка не сбилась. Валерий не крутился во сне, что помогло спасти его белоснежную перевязь от скатывания.

«Вечером сделаю ещё одну перевязочку, но пора уже переходить на пластыри. Хватить бинты тратить! Ни к чему они уже!» – на ходу думал врач.

Он вышел из подъезда и подошёл к своей машине. К нему подскочил какой-то человек со свежей щетинкой на лице и попросил огонька. Лёня протянул ему зажигалку. Человек поблагодарил кивком головы и сказал:

– Вы Архангелович?

– Не понял?

– Да или нет?

– Ну?

– Игнат Петрович попросил присмотреть за Анной, но не ограничивать её в работе, если это возможно. Про оценку скажете ему сами. Дверь закрыли? Хорошо… Тогда удачи на дорогах!

– До свидания!

«Хм, погоняло уже прилепили, гады! Да нет, это чтобы я догадался, что свои беспокоят. Ну да ладно. Чувствую, что они меня всё-таки до конца дней Архангелычем звать будут. С них станет! Не буду обращать внимания. Тогда, может, и отцепятся от меня…»

Машина посвистела стартером, но тпрукнула и завелась.

Лёня не выспался на новом месте, а у него, как-никак, сегодня ответственный день. Он немного прогрел свой древний «Фольксваген» на холостых оборотах, чтобы хорошо разогнало масло в движке, воткнул первую передачу и тронулся на службу.

«Вот и познакомлюсь я с тобой, Анна, сегодня через… через… Через двадцать семь минут! Вот же блин, ОПАЗДЫВАЮ!!!»

ГЛАВА 15



Валентина встала сама ранёхонько, привела себя в порядок, а уже потом сыграла побудку Аннушке, включив телевизор и прибавив погромче звук. По всем новостным каналам страны прокручивалась одна и та же сенсация: показывали тело чиновника-самоубийцы; его дом, в котором он счастливо проживал вместе со своей верной драгоценной супругой; балкон, с которого изволил спрыгнуть в состоянии тяжелейшей депрессии молодой подающий огромные надежды финансист. А это кровь! Кровь на асфальте, на бордюре, на клумбе… Затем показывали его супругу, которая металась и театрально рвала на себе ухоженные волосы. Потом в кадр попал некий мужчина в строгом деловом и очень дорогом фирменном костюме, пытающийся успокоить новоиспечённую вдову поглаживаниями по голове и… простите господа… и дамы… посмотрите на его руку! Она нежно придерживает вдову за талию… вот-вот-вот… и, простите, за попу! Какой конфуз! С вами было «НТВ»…

«Россия» менее кровожадно отреагировала на смерть чиновника. В кадре был заместитель прокурора, говорящий о возможном убийстве… Мол, не сходится многое с психологическим портретом возможно убиенного товарища…

Валя настороженно смотрела на экран, а Анна в этот момент делала макияж и приговаривала: «Ерунда какая-то творится с нашим народом. Зачем, почему? Наверное, тяжело было в личной жизни…», на что Валентина отвечала: «Да брось ты! Из-за денег всё! Могу поспорить… Собирайся быстрее, нам ещё позавтракать надо успеть. И не спорить у меня!»

Телевизор же вещал, что утром в лесопарковой зоне нашли повешенный труп женщины. Ею оказалась …летняя уроженка… работавшая в психоневрологическом диспансере в должности… Повешенная была без одежды, которую обнаружили на пне рядом с телом… Предсмертная записка была написана от руки на клочке бумаги предположительно рукой покойной, а находилась данная записка в складках её аккуратно сложенной одежды… милиция уверена в суициде… Это совпадало с её

психологическим портретом… Некто не согласен с версией правоохранительных органов… вскрытие покажет…

– Да не будет никакого вскрытия! И дела никакого не будет! Могу поспорить!!! – Валя начинала крепко злиться. – Поспорим? Ешь, Анна, не зли меня! Не спорь!!!

В самом конце криминальных новостей показали фотографию жертвы нападения с целью овладения движимым имуществом в виде иномарки «Dodge», который обнаружили с разбитым боковым стеклом в другом районе города. Жертва была садистски избита и зарезана бритвой…

Изуродованное лицо на фото Анне крепко напоминало кого-то, а Валентина вся напряглась и спросила:

– Что? Знакомого увидела? Мне он напоминает… Сейчас, погоди-ка, я минуточку…

Она вышла в коридор, позвонила на работу, спросила и услышала ответы, а потом вплотную подошла к Анне:

– Ну что? Не вспомнила ещё? Меньше пить надо! Это тот ублюдок, который вчера хотел на тебя наехать! Узнала теперь?

– Мама, это что же такое…

– Не мама, а папа! Тебе повезло, что он не успел тебя похитить или убить. Не трясись, тебе ещё работать надо! Нет, не волнуйся, это не мы его кончили. Лучше бы мы… Значит, в этом деле он не одиночка. Я буду всё время вместе с тобой!

– Не пугай меня, у меня операции… и со мной ты не будешь! Никто тебя в операционную не пустит!

– Вот и хорошо! Я сырого мяса не люблю!!! В коридоре буду…

– А со мной же как?

– Полковник позвонит и скажет. Он должен быть в курсе. Надеюсь, что это не на неделю…

– К Диме хочешь?

– Хочу!

– Вот бы и мне так…

– Вот же дуры-бабы! – Валентина явно не причисляла себя к таковым. – Только что плакала и боялась убийц, а теперь ей любви захотелось… Ха! Заработай её сначала, а потом хоти! Не обижайся… Я это так… Так, доедай быстрее, уже меньше часа осталось!



* * *



Серый все эти дни пролежал на диване и смотрел телевизор, благо, что каналов с фильмами предостаточно. У него болело всё. Ему трудно было ходить в туалет, трудно поворачиваться с боку на бок, было больно даже есть и, простите, мочиться… Он не мог играть на гитаре. И если бы даже мог, то не стал бы: не то настроение! А отбитые внутренности очень серьёзно предупреждали его о явных и скрытых нарушениях в деятельности внутренних органов его организма и одноименного министерства.

Юрий Савок находился в таком же незавидном положении, но за ним дома ухаживала красавица-жена, бывшая на одиннадцать лет моложе своего супруга. Он тоже смотрел TV, но всё подряд. Неожиданно он увидел на экране колотившего его мента на одном новостном канале и сразу же позвонил «подельнику».

– Серёга, ты видел по телику этого ублюдка, видел? Переключись быстрее… а теперь видишь?

– Да. Вот же… сука!

– А тебя не вызывали?

– Нет, а тебя? Что за вопрос тупой! Я даже думать не могу… К врачу ходил?

– Да, Серый, Ирка завела. Прописали всякого-разного. Врачи спрашивали, кто меня так отколбасил, надо, мол, в милицию сообщить, а рёбра простынёй стягивать! Ха-кхе-кхе…

– А ты чего?

– Я им говорю: сообщайте! Менты же меня и отутюжили, говорю, ха-ха, смеяться не могу… Врачи в момент заткнулись, и ни слова!.. Засцали… Глазки попрятали… Так ты ходил к медикам?

– Не-а! Смысла нет. Что они мне сделают, чем помогут? Я только на организм свой надеюсь, что он восстановится как-нибудь, а витамины «для поддержки штанов» и прочее я всё равно не в состоянии покупать. Денег ведь нет ни хренища! А дешёвые витамины сдохли давно! Сейчас это шик, а шик стоит дорого!!! О Маше слышал что-нибудь? Может, выйдет из больницы да получку организует? Вот тогда другое дело.

– Ага, ищи другую работу.

– Не понял?!

– Машку нашу забрали из Первой прямиком в дурдом! Вот такие пироги! Хана премьере. И получке полный аут! Не будет тебе гонораров, брат! Сейчас все про Маню говорят, но в газетах ничего пока не пишут, а это довольно-таки странно. Не находишь?

– Ё-моё, да что же это твориться такое?! Музыкантов менты бьют, артистов в дурдом сажают! Опять сталинизм, что ли? Полный абзац!!! Ладно, Юрка, мне подумать надо… А кем сейчас работать? Кабаки все затыканы лабухами… Даже и грузилой не смогу… И ты вряд ли сможешь… Всё, пока! Будешь жив, звони.

«Надо отлежаться чуток. Интересно, а недели на поправку хватит?» – подумал Сергей. Что-то внутри его ответило: «Хрен тебе, а не неделю на поправку, хи-хи-хи!..»

Сергей встрепенулся и уже вслух сказал:

– Эй, алё, что за хрень? Ни фига ж себе, как меня заглючило! Нет, выпить надо!..



* * *



Начмед привёл Анечку в ординаторскую и представил коллективу. Леонида Аристарховича он оставил на закуску:

– Вот, Анна Игнатьевна, познакомьтесь – это наш ведущий хирург, умница, ангел со скальпелем (тут Лёня как-то косо глянул на начальство), это он в начале года с Того Света одного тяжелораненого вернул, а мы уж думали, что всё, конец… И он же есть самый главный лентяй госпиталя, ха-ха-ха-ха!..

– ???

– Ну никак не могу это светило за диссертацию засадить, – ляпнуло начальство, но быстро поняв свою ошибку, засмеялось, – ха-ха-ха-хи-хи… Вот наши хирургические сестрички пытались на него повлиять, но дело дальше хирургического стола так и не продвинулось… А жаль, жаль, Анна Игнатьевна! Не равняйтесь на него в академической лени, но лишь в работе!!! Тут он просто гений!!!

Грустная и заплаканная Варя посмотрела большими глазами побитой собаки на начмеда и спросила:

– А куда же вы этого тяжелораненого дели? Он что, умер?

Начмед удивлённо обвёл взглядом ординаторскую и развёл в сторону руки:

– Ничего не понимаю! Кто умер? Когда умер? Ничего мне не говорили!!! Что за…

Леонид Аристархович понял, что пришла его очередь сыграть первую скрипку.

– Видите ли, мне пришлось срочно его «эвакуировать» по не зависящим от меня причинам. Противопоказаний не было. Больной числился у нас как выздоравливающий. Ну а я, я приготовил все документы по комиссии на него, всё так, как вы и приказали…

– Погодите, погодите, так ведь рано ему на выписку! Вы что?..

– По личному официальному требованию соответствующего компетентного органа, представителем которого был полковник Васильев Игнат Петрович, больной перемещён… Впрочем, все бумаги уже у вас на столе, осталось их только подшить… и в архив. Больной уже таковым себя не чувствует, всё подписано, единственное, что он забрал с собой – это госпитальную одежду и медицинскую карту. Вы не против? Госпитальную одежду перешлют нарочным. Пожалуй, это всё. В той организации свои методы реабилитации.

Начмед вздохнул свободнее и не заметил, как заблестели глаза Вари и Нади.

– Ну… это совсем другой коленкор! Значит, бумаги в порядке и у меня на столе? Прекрасно, прекрасно! Учитесь, милейшая Анна Игнатьевна, у нашего ангела-хранителя! Не бойтесь принимать ответственных решений без моих подсказок! Больше самостоятельности, а... вот… передайте папе, чтобы сообщил мне приватно о… Впрочем, не надо, я ему сам позвоню!

– Вашему папе? – чуть ли не хором затрещали сестрички. – Это он Валерку стащил? А куда, мы хотим узнать, куда?

– Да не знаю я ничего, девчонки, право, не знаю!

Леонид тем временем задавался многими вопросами, но было два, тревожившие его более остальных: «Что же так Варя по Валерке скулит?» и «В должности, блин, начмед меня понизил, бюрократ! Был младшим архангелом, а стал каким-то там хранителем. Пора возвращать заработанный честной кровью авторитет! Ох, чувствую я, что этого «архангела» мне надолго «в погоняло» прилепят!!!»

Анна смотрела на рабочую обстановку глазами, полными надежд. Её, однако, поразило то, что отец ничего не сообщил ей про свои вчерашние передвижения по госпиталю. Ей хотелось присутствовать при всём, что его касалось, знать все подробности госпитальной жизни и принимать самое активное участие в этой самой жизни.

Молодо – зелено!..

Начмед от греха подальше сделал ноги из ординаторской, оставив Анну одну и без поддержки, а Анна оказалась в полукруге «атакующих фурий» в белых халатах, а если точнее, то в светло-зелёной хирургической спецодежде.

– Анна, как вас там, Игоревна?

– Игнатьевна, пожалуйста!

– Пожалуйста… Так вы Валерия Георгиевича хорошо знаете? Так где же он сейчас?

– О нём знаю, лично его – нет! Не имела чести, дамы.

– У вас есть…

– Варя! В позу!!! Сейчас поколочу… Надя, к ноге, мать вашу, – командовал Леонид. – Операционная готова? Больной? Сейчас привезут? Добро! Вы готовы?

– Девушки, у меня есть предложение! – Анна широко и миролюбиво улыбнулась и продолжила мысль: – Зовите меня просто Аня. Разрешаю! При больных не тыкать! Вырублю!!! А так – можно, если всё будет тип-топ. По рукам?

Леонид спел из «Трёх мушкетёров» фрагмент песни Ришелье: «Разрешите звать вас просто Анна!» и захохотал. Настроение начало подниматься. Варя всё ещё выглядела насупленной, но хирург шепнул ей: «Если будешь паинькой, то я для тебя узнаю кое-что, но только т-с-с-с! Ты не знаешь, что такое быть паинькой? Я на твой зад уже не претендую. Быть паинькой – это не хамить своей начальнице, а Аня и есть твоя начальница. Будешь выпендриваться – затрахаю! Или нет… это слишком уж просто, а тебе не наказание, а полный кайф! В санитарки переведу. Точно, страдалица, и без разговоров! Всё, давай буську на счастье! Пошли геройствовать…»

– Эй, дамы, за работу. Больного привезли! Где этот анестезиолог? Где этот чёртов анестезиолог?!! Найти мне живо анестезиолога, мать вашу!!! Через минуту этот грёбаный анестезиолог должен быть у меня в операционной, шушера!!! Урою, порву-у-у!!!

Могучий рёв Лео разносился по всем запасным выходам и коридорам огромного военного госпиталя, эхом проносясь с одного этажа на другой. Начмед, говорящий в это время по правительственному телефону с кем-то из очень-очень больших людей, прижал поплотнее трубку к уху, чтобы лучше слышать, прикрывал микрофон рукой, чтобы лучше слышали его, а не рёв хирурга, оказавшегося в своей родной среде обитания, но потом ему пришлось-таки дать пояснения собеседнику:

– А… это… Это полным ходом идёт успешная (без малейших сомнений!), повторяю, успешнейшая подготовка к немедленной операции вашего больного! Нет, в исходе я ни грамма не сомневаюсь! Так точно! Ни грамма!..



* * *



В кабинете Большого начальника стояла гробовая тишина. Большой начальник был сильно пьян, но сидел за столом и пытался припудрить разбитое от падения в пол лицо.

Секретарша, чрезвычайно довольная собой и всем тем, что произошло с ней в эту насыщенную приключениями ночь, блаженно улыбалась, сидя за огромным дубовым столом с по-кошачьи прикрытыми глазами счастливой шлюхи, наконец-то получившей плату за особые услуги вперёд, да ещё в тройном размере. Она впервые в жизни очень ярко почувствовала свою значимость и ложное ощущение незаменимости.

Сидя в приёмной и давая всем звонившим и заглядывающим одни и те же ответы: «Шеф занят с представителем правоохранительных органов и никого не принимает! Извините, но для прессы у него нет времени… Попробуйте записаться на следующую недельку! Соболезнования принимаются в письменном виде в трёх экземплярах», она неотступно проигрывала в голове различнейшие варианты своего возвышения, которое контора просто обязана ей обеспечить. Не за даром же она стала внештатной сотрудницей этой уважаемой фирмы, вызывающей у всех страх и трепет. А то, что она подписала бумажку «О неразглашении», так это же сущая безделица! Ей просто не терпелось с кем-нибудь поделиться такой сногсшибательной новостью. Может быть, ей стоит навестить одну из своих любовниц или любовников? Пускай позавидуют!!!

Её рука под столом гладила себя по внутренней части бёдер и всё время норовила подняться немного выше. Однако Крыса (теперь это «имя» стало уже её оперативным псевдонимом) совсем не желала внезапных прерываний своих сладострастных действий каким-нибудь срочным телефонным звонком или вторжением на свою территорию какого-нибудь «лоха» из сотрудников; и она сняла трубку аппарата, положила её на стол, а дверь заперла изнутри на ключ. Доведя дело до конца, Крыса приняла кое-какое решение, но для начала помыла руки над корзиной для использованных бумаг, поливая их из графина кипячёной водой.

Она была большой хитрой чёрной крысой, но по своей сути полнейшей дурой и абсолютной пустышкой, завидующей всем и вся, кто в чём-нибудь хоть на йоту превосходил её. Единственное, что она умела – это более-менее прилично петь, но с каждым годом голосовые связки, обрастающие узлами, давали всё больше и больше сбоев. Как же она завидовала сестре Людке и её подружке Машке!!! Как она их люто ненавидела за это!!! Их обоих надо уничтожить и втоптать в грязь их имена навсегда!!! Это она и только она достойна быть королевой эстрады, королевой сцены и телевизионных передач на всех каналах!!! Это Гундеева с сестрой отобрали своим талантом у неё возможность быть суперзвездой, ведь на их фоне она была Ничто! Абсолютный ноль! Ничтожество, каких вокруг пруд пруди!!!

Наконец её мысли вернулись к работе, к шефу и… Секретарша гнусно улыбнулась и зашла без стука к нему в кабинет.

– Чего тебе, шлюха драная, надо?

– Эй ты! Поаккуратнее, козёл!

– Что-о-о?!! Что ты сказала, дрянь?!!

– Закрой пасть! Теперь слушай меня внимательно и не верещи! Понял… босс?

У босса от ненависти перекосило то, что его мама называла лицом. Крыса продолжала:

– Теперь мы оба знаем, кто мы… Я тебе помогу избавиться от Гундеевой! А ты изведёшь мою суку-сестру. Договорились? Я знаю, о чём говорю! Они мне верят… Вот, что ты ещё для меня сделаешь: поможешь деньгами, чтобы снять клип! Или в кино устроишь на главную роль. Мне плевать, с чего начинать, ясно? Ну и… я для тебя ещё твоей шкуркой побуду. Зачем тебе вонючие бабы нужны, когда мы друг у друга есть, а? Это будет прочный союз, ха-ха-ха-ха… нерушимый. Мы нужны друг другу! Не находишь, любимый?

У босса отвалилась челюсть.



* * *



Несколько раньше полковник, прежде, чем уйти от Большого начальника, посмотрел ему в глаза и произнёс, почёсывая свой кулак:

– Ты понял, какую цену придётся заплатить, чтобы остаться в живых? Это будет «Остаться в живых - 2». Сейчас мы с тобой как раз и снимаем это страшное кино, понял? Режиссёр я!

– А генерал что?

– А как ты думаешь? Ничего тупее спросить не мог, шеф?

– Ладно…

– Вот и чудненько! Скоро уедешь туда, куда только захочешь. Деньги… ну ты понял? И живи счастливо, если сможешь. Точки над «i» расставлены, и всё предельно ясно. Я думал, что будет сложнее, м-да, думал, что будет хуже… для тебя, шеф. Ну, раз договорились, то и чудесно! Подготавливай себе смену; операцию завершим, когда ты уже будешь свободен от обязательств перед государством и станешь простым человеком. Преемника у тебя, конечно же, нет? Не думал, наверное, уходить так скоропостижно? Ха-ха-ха-ха… Ладно, я шучу. Физиономию свою припудри, гигант паркетный, ха-ха-ха… У Крысы возьми… И выпей чего для успокоения совести, которой у тебя никогда не было и нет. Секретутку передашь твоему сменщику в наследство. Понял? Одна из твоих первостепенных задач – заинтересовать его. Скажешь, что она такая-рассякая в кровати… что надёжная… в общем, плети ему, что хочешь, а её оставь в должности! Понял? Всё понял? Красота!

– А если не захочет? Я же не знаю ещё, кого назначат?! Ерунда какая-то…

– Вот именно, что ерунда! Бабу не назначат, а с мужиком вы вась-вась в баньке и… подложи шлюшку. Он сам её заценит… Понял? Да ты же это тысячу раз уже обкатывал! Так в чём вопрос? Да если и бабу назначат даже, то…

– Ладно, сделаем… Что ещё? Может, хватит уже?

– Жизнь такая несправедливая штуковина… но до чего же родная! С ней так неохота прощаться… Верно?

– Всё, всё, понял я уже давно, что попал! Дальше что?

– Так я уже всё сказал, собственно. Но, если хочешь, то повторю: майор, все мои люди, Гундеева, а особенно Анна – это то, что для тебя табу!!! Даже думать не смей. Забудь! Не дай Бог, чего… Тогда я банально наплюю на деньги, а тебя, скота, лично расстреляю! Нет! Я тебя расстреливать не буду. Таких предателей, как ты, издревле по-иному казнили. Хочешь варианты послушать?

– Да не надо, прошу, не надо!!! Понял я всё уже, понял!!!

– Молодец, что понял, да я не верю! Короче, минимум, что тебе светит – это то, что я тебя на кол посажу! На большой такой, толстый такой кол без коры, натёртый салом!.. Вот, на что я тебя посажу! И ограничитель поставлю, чтобы от зада твоего подходящего только до печени дошёл, а сердце не ранил. Так ты с неделю у меня жопой этот кол жрать будешь, да только воя твоего никто не услышит… А когда придёт время, и ты начнёшь свихиваться, то я тебя (ты уже скопцом будешь), освежую, кожу сниму, солью натру… А потом я то, что от тебя останется, крокодилам в зоопарке скормлю…

– Да хватит, хватит, прошу!!! Не надо больше! Клянусь, умоляю, я ничего, никому, я…

– Ну ладно, бывай. Когда надо, то сам позвоню. Готовься к уходу в отставку. У тебя месяц!

Полковник ушёл, а Большой начальник подбежал к урне и долго блевал, представляя себя без кожи со вздрагивающими открытыми мышцами, сухожилиями и нервами, сокращающимися от соли и невыносимой боли…

На улице Игнат Петрович достал свою мобилу, пролистал фотки, крякнул и засмеялся: «Сочные кадры!», а затем набрал номер Валентины:

– Слышишь? А твой кадр сегодня очень даже отличился. Так и майора недолго получить! У нас скоро вакансия откроется. Будешь теперь подмайоршей, ха-ха-ха! Ну-с, как там обстоят дела госпитальные? Всех вылечили? Как не всех? А что же вы делаете? Ты сачкуешь, а Анна режет всех подряд… ха-ха-ха-ха!.. Леонид Арх… тьфу, Иль… тьфу, тьфу, тьфу… как его? Аристархович, вот! Как он там? Говоришь, интересный мужчина? Вот Дмитрий-то порадуется за тебя! Ха-ха-ха… да шучу я, Валя! Аньку можешь сразу домой отвозить, но не раньше, чем в семь вечера. Договорились? Я успеть первым хочу – там же Валера один.

В кабинете генерала царило спокойствие и миролюбие. Виталий Палыч с наслаждением выслушивал версию Васильева и поглаживал в полнейшем удовлетворении свой поджарый живот. Игнат Петрович опустил все подробности. Зачем тревожить начальство? Он не сказал ничего лишнего, лишь сделав упор только на их с генералом доход, который будет украшен астрономическими нулями после заглавной цифры и до запятой. Генерал встал и упругими шагами направился к шкафчику, играющему роль буфета или бара.

– Ну-с, Игнат Петрович, требуется впрыск! Такое важное сообщение просто необходимо отметить! Вот уйду на пенсию, оставлю тебе этот кабинет…

– Рано праздновать, но выпить не откажусь. Я сегодня ночью чуток употребил, и сейчас мне не очень хорошо. Так что… я с превеликим удовольствием поучаствую!

«Ага, уйдёт он на пенсию… Держи карман шире! А, впрочем, на хрен сдалась ему эта долбаная работа с такими деньгами?! А на хрен она сдалась мне?!!»

– Молодец, полковник! Я бы тебе четвёртую звезду на погоны приспособил, да только у нас таких званий пока ещё нет, ха-ха-ха-ха!!!

– Будет такое звание!

– Какое же, извольте поинтересоваться?

– Старший страшный полковник и суперпартнёр!!!

– Ха-ха-ха-ха-ха! – раздалось из-за дверей генеральского кабинета, а моложавый адъютант с розовой физиономией, сидящий в приёмной, удивлённо оглянулся, пожал плечами и снова стал усердно изображать тотальную занятость, разгадывая чайнворд.



* * *



Леонид Аристархович предупредил начмеда, что часа в три-четыре сбежит по своим делам, которых у него накопилось выше крыши, а подежурит Анна Игнатьевна, которую пораньше кто-нибудь сменит. Он уже со всеми договорился. Значит, порядок?! Здорово!

– Всё прошло отлично! Сколько же можно коматозить в отделении? Сколько времени Света Божьего уже не видел?! Надо и мне, бедному Эскулапу, дурака повалять! Да, завтра же у меня выходной, так присмотрите за Анной сами, если не трудно. Она молодец, толковая дивчина, очень крепко мне сегодня помогла. Тьфу, тьфу, тьфу, а толк будет! До свидания, товарищ полковник. Разрешите идти?

Они хохотнули, и Леонид рванул прямо к Васильеву домой. Только конторщица в коридоре несколько раз бросала на него короткие взгляды, но хирургу было не до них. Он лишь подумал, что Анна одна не останется и прикатит следом в сопровождении телохранительницы через пару-тройку часов. В ночную смену её пока ещё не ставили, так пусть порадуется…



Полковник домой не звонил, а Валерий маялся от безделья, скуки, отсутствия информации в нужном объёме и собеседника. Походив по квартире Васильевых туда-сюда, он вдруг отметил, что рана его с самого утра совсем не тревожит болезненными ощущениями, но только лишь неукротимым зудом. Чем больше он обращал внимания на этот раздражитель, тем было хуже.

«Вот же чешется как, зараза! Вот же гадость какая! Укусил меня ночью кто-то, что ли? Я знаю, что чесаться должны заживающие раны, но чтобы так доставуче? У-у-у, сейчас завою!!! Надо отвлечься как-нибудь, постараться не думать про эту достачу и не чесать, а иначе разорву её по новой… И как прикажете не думать? А как не чесать? У-у-у, какая заноза в заднице! Это аналогично тому, как не думать про Машу. Вот, знаю!!! Сейчас я её успокою, заразу!»

Валерий подскочил к пакету с медикаментами, вынул оттуда маленькую упаковку ваты, обмотал ею кончик хозяйского карандаша, обильно облил импровизированную кисть йодом из выуженного пузырька, оттянул повязку на груди и начал остервенело тереть место ранения до тех пор, пока не заболела кожа. «Чесотка» прекратилась, отогнанная саднящим ощущением химического ожога. «Вот, совсем другое дело! Так, а на спине? Где тут у Игната зеркало?» Операция повторилась с тем же успехом, хоть и выполнялась значительно труднее и смешнее. Валерий умудрился испачкать йодом лицо и ухо.

«Ладушки, клоунские фокусы с зеркальным отражением закончены, приступаем к следующей фазе программной реабилитации. Что там у нас по списку? Перевязка? А как я сам себя так замотаю, чтобы хоть как-нибудь держалось?»

Он посмотрел в зеркало на повязку, бывшую всего несколько минут назад беленькой, чистенькой и аккуратненькой. Теперь она была вся в пятнах йода, скомяченной и обвисшей. Валерий вновь оттянул её в сторону и засунул в образовавшуюся щель свой нос, пытаясь рассмотреть место ранения.

«Вроде бы, всё нормально, но… (?) Может, снять её вообще на хрен? Да и в ванну хочу, а то запах такой отвратный …»

Майор вернулся к пакету, в котором видел ножницы, чтобы разрезать надоевшую донельзя повязку и выбросить её к чертям собачьим, но в поле его зрения попала бумажка, наполовину исписанная чьим-то корявым почерком. Он взял её в руки и с большим трудом прочёл написанное, а потом вслух возмутился:

– Что за почерк?! Медик хренов, двоечник! Ни черта не разобрать!!! Так, как самому себе?!! Как это? Я что, должен сам себе зад колоть?!! Ёпрст!!! А в руку нельзя, что ли? Нет, в зад ему подавай… осёл!!! Какая разница? Там мышцы, тут мышцы… Ага, какая разница, что по голове, а что по заднице, тьфу!..

Он крутил в руках ампулы, упаковку с одноразовым шприцем и бумаженцию с инструкциями по пользованию, не зная, как приступить к реализации назначенного. Глаза его выражали полнейшее недоумение. Тупиковая ситуация, патовая. Валерий прошёл на кухню, выудил из холодильника ничтожно малое количество оставшейся водки, сморщился, но всё-таки прикончил содержимое бутылки прямо из горлышка.

«Тьфу, какая гадость! Как её люди пьют? Ха-ха-ха… ну, так где же этот шприц?»

Он вернулся к пакету, аккуратно вскрыл ампулы, пакет со шприцем, надел иглу на положенное место и, недолго думая, по очереди набрал содержимое всех трёх отложенных ампул в один десятикубовый шприц. Набралось всего шесть кубиков.

«А что с оставшимся пустым местом делать? Может, неправильно набрал?» Засомневавшийся больной сверил-таки написанные на ампулах названия с перечнем в записке. Дозировку проверил повторно, постоянно награждая Архангелыча нелестными эпитетами. «Всё, вроде, сходится. Так, а колоть-то как? Просто цирк на дроте!!!»

Да уж, акробатическая клоунада «на проволоке» была ещё та! Такое надо видеть, господа! Дамам до шестнадцати вход с мороженым строжайше запрещён!!!

Валерий со спущенными госпитальными штанами крутился перед зеркалом, пытаясь для начала помазать место будущего укола йодом, используя своё зеркальное отражение в качестве мишени, но… измазав себе половину ягодицы и кое-где зеркало, виртуозно выматерился, прерывая процесс антисептической обработки на полпути. Затем он наклонился вперёд, держа в одной руке ватку с йодом, а в другой маленькое зеркальце, взятое на полочке с телефоном, и попытался при помощи отражения в нём увидеть отражение собственного зада в большом овальном настенном зеркале. «Стрельба» по мишени с двойным зеркальным отражением потерпела ошеломительный и позорный крах. Микс чувств на его лице выдавал полное смятение, граничащее с паникой.

Висящие на стенах небольшие плакатики десятилетней давности с изображениями Максима Леонидова и группы «Полиция нравов», с убийственной иронией взиравшие на его пятую точку опоры, по-авангардистски разрисованную йодом, явно издевались над ним. «Ну я и попал! Позорище! Анька, не нашла больше места, где повесить этих зверей, щеглиха?! Порву!!!» Он ещё раз попытался найти верхнюю внешнюю четверть на правой ягодице, которую надо было смазать, но опять попал не туда. Он поймал в фокус зрения зеркальное отражение наглых физиономий бритых наголо девиц в кожаных прикидах с практически голыми грудями, стоящих таким же макаром, как и он сам, и прохрипел, подражая Леонидову и кому-то там из КВН: «Я наклонился посмотреть, не наклонилась ли она, чтоб посмотреть, не наклонился ли я», а затем распрямился и расправил плечи. «Чтоб тебя!..»

Однако Валеркина врождённая упёртость и мужская логика начинала брать верх, и он кардинально поменял modus operandi. Способ действия, выраженный в его стойке перед зеркалом в позе рака, сменился на позу винта. Он с большим трудом винтообразно повернулся назад таким образом, чтобы голова в подмышечной области видела и отражение в большом зеркале и часть ягодицы в реальности через бок и часть спины одновременно. Вот оно! Наконец всё встало на свои места! Валерий

схватил набранный шприц, снял с иглы защитный колпачок и, пока изображение не сплыло прочь, со всей дури загнал иглу туда, куда и намеревался с самого начала, забыв-таки смазать требуемое место йодом. Зато вокруг всё было продезинфицировано на сто процентов!

Валера не смог даже охнуть, тяжело выдыхая воздух через нос. Плавно, как когда-то им показывали на учёбе, он ввёл содержимое и выдернул иглу. Потекла тонкой струйкой кровь. «Наверное, сосудик пробил какой-то. Ерунда!» Теперь, уже чувствуя нужное место, он уже на ощупь нашёл вздутие от введённого лекарства и промазал его йодом.

– Фу-у-у! Ну что за наказание Господне? И водки больше нет, – вслух посетовал майор, вытирая капли пота со лба и висков, – хотя…

Он ринулся к пакету с медикаментами и открыл большой флакон коричневого стекла. Поднёс его к носу и понюхал.

– Спирт, чёрт подери! Это же спирт! Главное – чтобы не метиловый… Иначе сдохну! Или как минимум – ослепну!!! Сейчас проверим…

Он капнул немного на стол и поджёг жидкость. Она загорелась ровным голубым пламенем без примеси красного цвета.

– Так, вроде то, что надо, но не факт. Как там ещё можно проверять? А… вот – луковицей, вроде…

Проверка ничего порочащего спирт не дала.

«Вроде медицинский этиловый. Ну, рискнём? Не мог же Лёня гадости с собой взять и не предупредить? Верно! Наверняка сказал бы, если бы была гадость, вместо качественного продукта. Только зачем же я себе всю задницу йодом разукрасил, идиот?! Нашёл раскраску… боевую… Мурзилка буратинный…»

Он, уже не хрипя, а воодушевлённо напевая Леонидовскую «Я оглянулся посмотреть…» на разные лады, прошествовал к посудомоечной раковине из нержавейки и открыл кран с холодной водой, чтобы слить тёплую застоявшуюся воду до очень холодной. Подержавши палец под струёй, он убедился в степени холодности вытекающей из крана жидкости и развёл ею грамм семьдесят спирта.

– Уф-ф-ф! Ну-с, приступим, помолясь! Будь здравы, бояре! – С этими словами он опрокинул содержимое стакана себе внутрь и вздрогнул. – Он! Как пить дать ОН! С2Н5ОН – он? Он! Так, а теперь чего-нибудь поесть надо. Есть захотелось жутко!!!

Он согрел суп, съел большую тарелку и поставил спирт в холодильник. «Потом ещё тресну, а сейчас в ванну, пока время есть!!! Прибежит полкан с новыми идеями – и пиши пропало! Как же хочется понежиться в ванне. Сюда бы Машу… Нет! Лучше Варьку – она лучше к этому приспособлена…»

Он не знал, на что была способна Мария!



Леонид Аристархович вылез из машины и подошёл к подъезду полковника. «Вот же, какая неудача! А какая же у полковника квартира, а? Не помню, забыл номер, хоть тресни!!! Что же это такое?! Придётся ждать, пока кто-нибудь из подъезда выходить не будет… Не буду же я по домофону всех обзванивать, право слово!»

Хирург оглянулся, надеясь высмотреть на дворовой парковке машину с наружным наблюдением, чтобы поинтересоваться у них адресом полковника, но так никого и не обнаружил. Не везёт! Всё же лучше, чем париться в отделении. Леониду без операций было там тошнотворно скучно. Он присел на край лавочки, на которой в это время дня не было трескучих бабок, лопочущих про всё сразу и одновременно, не говоря при этом ничего.

На солнышке находиться было очень приятно и уютно. Он подставил лицо солнечным лучам и зажмурился. «Быстрее бы в отпуск! На природу бы!.. На природу хочу!!! Хочу на природу!!! Костёр, гитары, девушки, а запах какой! Ели и сосны, ммммм-м, лепота, и картошечка печёная», – думал врач, но его от неги оторвал лёгкий шлепок по плечу.

– Что там написано? – довольный голос Игната Петровича заставил вздрогнуть врача. – Не видно?

Он, не открывая глаз, улыбнулся и спросил:

– Где? Во сне?

– На солнце. Ты же туда смотришь?

– Срок годности ещё не истёк…

– Ха-ха-ха-ха! Здорово ответил! Мне понравилось! А я как раз анекдот старый вспомнил. Слушай: просыпается Брежнев, берёт в руки подзорную трубу, наводит её на Луну и в ужасе отбрасывает её в сторону. Вызывает к себе министра обороны маршала Устинова и вопрошает: «Что там такое написано, а?» Устинов, стоя в одних подштанниках, поднимает трубу, смотрит в ночное небо и по слогам читает «Marlboro». «Ужас! Не может быть!!! Сейчас всё исправим, дорогой товарищ генеральный секретарь! Сей момент!!! Завтра всё будет чисто!!!» Приходит следующая ночь, Брежнев в присутствии высокопоставленных особ из политбюро опять нацеливает свою трубу на Луну.

«Вот это совсем другое дело, дорогой мой маршал, на тебе орден!» Всем становиться страшно интересно, чем это таким заработал орден министр обороны? Достают свою оптику и пялятся на спутник, а там рекламная надпись «Marlboro» перечёркнута здоровенным плакатом с надписью на кириллице: «Министерство обороны СССР предупреждает – курение опасно для вашего здоровья!»

– Ха-ха-ха, здорово!!!

Они посмеялись и поболтали ещё несколько минут, но полковник сказал:

– Пожалуй, надо уже идти и Валерия приодеть, да и вас накормить надо. А там и Анна скоро придёт. Наверное, тоже есть захочет. Кстати, дома и расскажешь, как она первый день в новом качестве отработала. Мне уж больно интересно. Только чур – не врать мне!

– Договорились, Игнат Петрович. Пошли? Пошли. Кстати, по дороге ответный анекдот расскажу. Это быстро. Вызывает Брежнев к себе командующего ракетно-космическими вооружёнными силами, становится в позу и говорит: «Дорогой товарищ маршал! Американцы уже второй день по Луне топчутся! Ну это никуда не годится! Завтра же на Солнце полетите!!!» Маршал, мокрый от страха, в ужасе бормочет: «Как на Солнце?! Нельзя на Солнце! Сгорим же!!!» Тут Брежнев удивлённо смотрит на маршала и вопрошает: «Ты думаешь, что у нас в палитбюре идиоты сидят? Не сгорите! Ночью полетите!!!»

– Га-га-га-га! Умора! Хорошо припечатали!!! А это «в политбюро», как там, «в палитбюре» чего стоит, ха-ха-ха-ха, и «ночью, ха-ха-ха… полетите» Аллес капут!!! Я бы тебя за такой анекдот, конечно, не тронул, но другие наши спецы тебя бы закрыли – это однозначно!!! Они поднялись на нужный этаж и из-за собственного смеха не сразу услышали что-то очень подозрительное, доносящееся из обычно очень тихой квартиры полковника.

Какой-то неопределённый шум, крик, хрипы и подвывание слились в один неясный шум, заставивший напрячься полковника, прошипевшего: «Досмеялись, мать-перемать!»

Он выхватил одной рукой свой ствол, а второй уже бросал увесистый свёрток Леониду Аристарховичу, который мешал ему выполнить задуманное. Игнат Петрович потрогал ручку двери, но она оказалась запертой. Сделав знак пальцем замолчать, он достал свои ключи, очень тихо и аккуратно открыл входную дверь.

– Приготовься! На раз-два-три пошли!!! – он совсем упустил из вида, что врач был всего лишь врачом, а не спецназовцем, тем более, без оружия.

Полковник ввалился в прихожую, заорав: «Стоять, руки за голову!!!», а хирург, попёршийся за ним нога в ногу, споткнулся о порог и загремел на пол, хватаясь по ходу падения за спину Игната Петровича и валя его прямо перед собой на коврик прихожей. Лицо от травм Лёне спас мягкий объёмистый пакет, выпавший из рук врача.

Они замерли. Ничего не произошло. Никто не стал в них стрелять. Полковник зло посмотрел на врача, встал на карачки и огляделся. Никого! Врагов в поле видимости не было, но многократно усилившийся истошный вопль, слившийся с шумом воды из душа, теперь очень отчётливо доносился из ванной комнаты. Крик то пропадал, то возникал вновь, чередуясь со звуком вырывающихся пузырей изо рта жертвы под водой. Валерку топят? Пытают? Раз звук есть – значит ещё живой!

Взгляд Игната Петровича упал на зеркало.

– Это кровь? – полковник указал на пятна йода, оставленные майором на стекле. Они ещё не успели выцвести и выделялись на фоне отражённой светлой стены.

– Непохоже, – очень тихо ответил медик.

– Что за?..

Он подкрался к закрытой на полотенце двери ванной комнаты и прислушался, а потом резко дёрнул дверь на себя, рассчитывая выдернуть щеколду, на которую она должна была бы быть закрыта, но не рассчитал силы рывка. Дверь очень свободно распахнулась, а полковник по инерции продолжил своё движение назад и грохнулся на стоявшего за его спиной врача. Врач в свою очередь отпрянул к стене, поскользнулся на коврике, схватился за бока Игната Петровича и шлёпнулся задом на бетонный пол, покрытый утеплённым линолеумом, увлекая за собой напряжённое тело Валеркиного командира. Они оба хорошенько так громыхнули костями…

В это самое время ничего не подозревающий Валерка с великим умилением и самопожертвованием орал во всю глотку: «Is burn!!!» в унисон звучащей на всю мочь Дип Пёрпловской «Burn» из одноименного альбома тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, опуская при этом голову под воду и выныривая обратно. Его глотка уступала глотке Дэвида Ковердейла, и Валерий всё время «давал петуха», дико срываясь на высоких вокальных поворотах. Однако этот факт его не останавливал и ни грамма не смущал, а он продолжал истошно и самозабвенно орать: «Is burn-буль-буль-буль-urn!!!»

Стоявшая на стиральной машине магнитола Аннушки вела себя очень прилежно и мощно голосила японскими динамиками на весь дом. Ей преданно вторил слегка выпивший Валерий, сидящей по самую шею в горячей воде и снова намыливающий голову. Залитые мыльной водой уши отказывались воспринимать посторонние звуки, кроме любимой музыки и шума воды. Из душа вырывалась мощная струя, способствующая заглушению внешних звуковых раздражителей.

Вид обескураженных происшедшим полковника и врача, поднимающихся с пола с выпученными глазами, вызвал у не ожидавшего их прихода майора громовой хохот, а их выражение лиц только добавило веселья.

Пистолет в руках полковника всё ещё был направлен в сторону ванны. Пока Игнат Петрович осознавал и переваривал всё происшедшее, то и сам увидел черную дырку ствола пистолета Макарова, направленного в их с Леонидом сторону мокрой рукой майора. Реакция Валерия была безупречной. А тем временем Валерий яростно хохотал, обозревая эту уморительную картину, но в процессе осмеяния начальства тихонько отводил свой ствол в сторону. Игнат и Лёня тоже начинали подхохатывать Валерию, а Петрович вообще схватил свой пистолет за ствол, и стал проделывать им разнообразные движения, показывающие на то, что и как он сделает с больным на голову майором сразу же после того, как перестанет ржать.

Минут через пять-шесть они всё-таки успокоились, хотя редкие уже смешки вырывались-таки из глоток крепких духом мужиков.

– Э-э-э, а я уже думал, что тебя того, кончают по-тихому в ванне, ха-ха-ха!.. Ты так орал и пузыри пускал, что… ха-ха-ха!!!

– Видел бы ты свою физиономию, когда летел на пол!!! А потом пытался навести на меня свой пистоль, а увидел мой, ха-ха-ха!!! Это было что-то!!! А архангел-то, архангел, мать-перемать, умора, не знал, за что ухватиться, га-га-га… Так за твой зад уцепился… ха-ха-ха-ха… спасительный, га-га-га-га…

– А что это на зеркале? Думал уже, что кровь твоя!

– Не-а! Это йод, га-га-га… Я себе им зад мазал, ха-ха-ха… не могу, да всё промахивался, Ворошиловский стрелок, блин!!!

Аристархович первым окончательно успокоился и заявил:

– Кретины!

На что ответом послужило коллективное хоровое:

– Га-га-га-га-га!!!

– Майор, тебе же в такую горячую воду ну никак нельзя! Издохнуть захотел? Дай-ка я твою дырку посмотрю.

– Чего? Дырку?! Га-га-га-га…

– Идиоты! А ну, калека, в позу! Так, а с ней всё в порядке. Скоро будешь как новенький! Даже странно. А сзади? Нет, и тут всё в порядке. Отмыл струпья, но ничего плохого не произошло. Это довольно странно и интригующе! Однако теперь я за тебя вполне спокоен, а мои услуги тебе больше не нужны. Переходим на пластыри. И это тоже недолго будет продолжаться. Короче говоря, ты почти здоров. Никогда бы не сказал, что после того приступа, который был неделю тому назад, всё так славненько и быстренько заживёт. Уникально!

– И это радует, – привычно произнёс Валерий поговорку Горбачёва его же голосом, а полковник вскинул брови и спросил: – Какого приступа?

– Да был тут у него один.

Валерий почесал за ухом, а потом признался командиру:

– Чуть было крыша не съехала окончательно, но всё путём. Нечего волноваться. Как видишь, реакция моя до сих пор на уровне. Не в этом суть! Я узнал, кто Марии козни ставит, вот и понесло меня.

– Я тоже узнал, – Игнат Петрович поднёс мобильник к носу Валерия и прощёлкал несколько фоток. – Он?

– Ага, он, сучий потрох! Только, ха-ха-ха, где же ты такие пикантные фотографии нарыл, Игнат Петрович? Ух ты! Вот это да! Покажи-ка ещё…

– Всё! Хватит разглядывать эту порнуху! Вылезай из ванной, певец Леса Хамфри, держи полотенце.

Когда Валерий вышел в зал, обмотанный полотенцем, словно римский император в тунике, и направился царственной походкой к своим госпитальным штанам, Игнат Петрович презрительно бросил:

– Фу! Забудь про эту гадость, князь! Они и не стираны к тому же! Извини, Георгиевич, что не заходил с передачками. Вот сейчас я и буду исправляться. На, держи!

Полковник бросил Валерию прямо в руки свой объёмный пакет, который до этого несколько раз переходил из рук в руки от него к хирургу и обратно, а потом служил амортизационной подушкой для челюсти Леонида Аристарховича. Валерий разорвал целлофан и бумагу. На диван упали настоящие дорогущие джинсы «Wrangler», белая майка без рукавов с надписью «Nike», кроссовки той же фирмы, свитер и кожаная короткая куртка, судя по всему, тоже фирменная. У Валерия от удивления и внезапно

нахлынувших чувств вылезли глаза из орбит. Он чуть не прослезился.

– Помнишь, Валерка?

– Угу! Ну, спасибо, командир! Уважил! Сколько с меня?

– Брось дурное! Это теперь для нас тьфу! Копьё мелкое! К тебе домой я тащиться не пожелал. Ты тоже ещё с недельку туда не попадёшь – это я перестраховываюсь. Покукарекаешь покамест у меня. Не могу я людей отрывать от своих прямых обязанностей, чтобы лично тебя пасли, чудо ты наше в перьях. Ладно, об этом потом. Примеряй! Я твои размеры, вроде, ещё помню.

– Да, Петрович, это что-то! Такая ностальгия… мать её!

– Лёня, ты суп разогрел? Насыпай, а я водочку забыл взять, старый дурак!

– Мужики, всё фигня! Смотрите, всё как на меня пошито! Всё подошло! Эй, джентльмены, я угощаю! – прокричал Валерий. – К столу, господа!

– Откуда? – в один голос спросили ошеломлённые таким заявлением офицеры.

– Оттуда! – передразнил Никулина Валерий и достал из холодильника флакон со спиртом. – Только разбавлю – и порядок! Эх…



После выпитого и съеденного все чувствовали себя изумительно. Валерий опять пару раз начинал закуривать. Это у него уже выходило лучше, но всё равно больше трети сигареты он не вытягивал пока.

– Дурак ты! – сказал Лёня.

– Ага! – подтвердил майор. – Точно так!



* * *



Анечка в обнимку с Валентиной выскочила из госпиталя. Она увлечённо рассказывала ей о своих приключениях за операционным столом, о том, какой ас в своём деле Леонид Аристархович (ну просто Бог!), как он ей помог и прочее, прочее, прочее!..

Валентина слушала с неподдельным интересом, но потом заявила, что доведёт Аню до дому, но не задержится в гостях:

– Субординация! Понимаешь?

– Не ври, Валя, просто к Димке тебе крепко хочется. Я права?

– Права. И устала я. Домой хочу. Твой папенька меня отпустил. Отмечаться нигде не надо. Здорово! Он уже дома. Звонил мне. Поехали быстрее. Похвастаешься своими успехами перед ним, доставишь бате неизгладимые ощущения отцовской радости за свою талантливую доченьку. Он сказал, что теперь тебе вообще нечего бояться, но ухо востро держать придётся всю жизнь…

– Успокоила, называется. Ладно, покатили!



Игнат Петрович совместно с Леонидом Аристарховичем разрешили Валерию оттянуться и бросили жребий, кому дуть в магазин за продуктами и водкой. Полковник проиграл и начал собираться, сказав перед выходом:

– Мужики! Если Анна без меня придёт, то не хохочите над ней. Ваши мужланские подколы она может не воспринять. Обидится ещё, не дай Бог. Вы с ней помягче. Она вон чего натерпелась за последние дни. Чуть было не похитили… Понимаете меня?

– Командир, за кого ты нас принимаешь, за уродов? Иди-ка ты… в магазин!!! И не волнуйся попусту. Мы же дурака валяем только между собой, так в чём дело? У нас что, совести нет? Всё, иди, раз проиграл.

– Ладно, извините… Пока!

Полковник удалился, засунув большой пластиковый пакет для продуктов в карман, а Валерий обратился к врачу:

– Игнат – большой души человек!

– Точно! Иначе не скажешь. Я тебе пластырем залепил ранки так, чтобы они дышали и не прели, а мазь довершит дело. Завтра я свободен. Через пару дней совсем закончим перевязываться. Уже не надо будет. Уже сегодня это не обязательно, но для перестраховки… В общем, предлагаю завтра погулять по городу, если полковник не заерепенится, конечно. Голова закружится у тебя на улице сразу, так что будь готов и не волнуйся. Добро? Вот ещё, что хотел сказать. Давай ко мне удерём.

Неудобно у полковника ошиваться! И Анна… не надо им мешать жить, а я один живу. Если недолго, то мне не помешаешь.

– Игнат должен был мне многое рассказать, а я жду эту информацию уже много месяцев. Как с этим решить, как пообщаться спокойно?

– Смотри, Валера, завтра мы гуляем, а вечером я часа на три уматываю… У меня кое-что тоже доделать надо. Вот ты с полковником и побеседуешь всласть без посторонних.

– Ну что ж, всё логично. Давай так и сделаем. Удираем прямо сейчас?

– Ага. Только записку напиши, извинись. Когда ко мне приедем, то перезвонишь и всё словами объяснишь, как положено! Давай, действуй. Время идёт!

– Уже действую. Да, шмотьё госпитальное…

– Я заберу, забудь! Вот и пакетик есть для них подходящий. А Валька с Надькой меня сегодня весь день доставали расспросами о твоей персоне. Ты что, с ними того? Ладно, не моё дело. Так что мне им сказать?

– Поцелуй их в щёчку от меня и скажи, что я к ним загляну, как только с работой разберусь и окончательно уволюсь… Договорились? Чмокни их в щёчки розовые, а иначе не поверят, что это именно я им приветики передавал. Тут такие странные отношения… А… Проехали! Ты понежнее с ними. Таких девчонок просто невозможно не любить, несмотря на все их экстравагантные выходки! Они в душе хорошие. Они просто обречены на любовь. Ну что? По рукам?

– По рукам!



Анечка с отцом столкнулась у входа в подъезд. Валентина отрапортовала:

– Ваше задание выполнено, никаких происшествий за время моего дежурства не произошло! Охраняемый объект доставлен по месту назначения. Разрешите идти?

Игнат Петрович почесал нос свободной рукой, хитро взглянул на дочь и спросил:

– А чего вдруг так официально? Валентина, у вас всё в порядке?

– Устала она просто, папа. Давай, Валя, к нам, чайку попьём…

– А у меня ещё кое-что есть, – полковник приподнял пакет, демонстрируя его тяжесть, и продолжил: – Там и Валерка с Лёней ждут…

Валя вскинула брови и кивнула в знак согласия.

В квартире было темно и тихо, только Анькина магнитола рожала блюзом «Ужас и страх» от кого-то там из «Арии», а окна были широко распахнуты, выветривая остатки дыма и лёгких алкогольных паров. Посуда была вымыта и поставлена на положенное ей место. Никаких следов присутствия посторонних в квартире больше не оказалось, только одинокая записка лежала рядом с телефонным аппаратом напротив овального стенного зеркала.

У Ани опустились руки, а настроение резко пошло на убыль. Валя тоже казалась расстроенной.

– Ну и где же твои гости, папа? Удрали?

Полковник взял записку в руки и прочитал.

– Так… Они не захотели нам с тобой мешать и освободили нас от своего присутствия тихо, по-английски… Драпанули, одним словом. Ну… так дела не делаются. А я было губу раскатал, погулять хотел вдоволь. Как хорошо, Валя, что ты к нам с Аней в гости зашла! Вот с вами и буду отрываться!

– Папа!

– Что «папа»? Идите. Готовьте чего-нибудь. Всё в пакете. А эти балбесы сейчас перезванивать будут. Вот я им задам, так задам!!!

– Я Валерия с детства не видела. Так хотела познакомиться! Не вышло! Очень жаль…

– Не грусти, маленькая, он ещё тебе надоест! Всё! Я желаю праздника! У нас праздник!!! Ура, девчонки!!!

– Уррррааааа!!! – подхватили Аня с Валей, и уже весёлые побежали на кухню делать из чего-то там в пакете хороший, вкусный ужин.

– Пап? А три бутылки водки – это не слишком?



– Лёня, слышишь, а Петровича мы своим исчезновением не обидели?

– Может быть, и обидели, но ненадолго, надеюсь. У него сейчас своих проблем навалом! Понимаешь, о чём я?

– Надо по дороге в магазин заскочить…

– Кто сказал «нет»? Заскочим! Обязательно заскочим!!!



– Пап? А что это у нас на зеркале за пятна?

– Ха-ха-ха-ха! Так это Валерка таким экстравагантным способом себе задницу йодом мазал перед уколом! Ха-ха-ха-ха!!! Ты бы видела эту акробатику! Цирк уехал – клоуна забыли...

– Ха-ха-ха! Не успели мы с тобой, Валя, на премьеру «Спектакля одного актёра»!

– «Одного вахтёра!» О-ха-ха-ха-ха-ха!.. Вот бы… ха-ха-ха… хоть одним глазком!..

– Ну, за вахтёра! Он же увольняется!!!

– Ура-а-а! За вахтёра!!!



ГЛАВА 16



Михаил Михайлович попросил новенькую медсестру, которая всё ещё шарахалась от заведующего отделением, помня свой позор при первой встрече, привести к нему в кабинет Гундееву и пригласить Олега Афанасьевича для консультации. Олег, свободный в эту минуту, заявился первым. Гундееву в отвратительном расположении духа и таком же состоянии под руку привела медсестра. Олег и заведующий глянули друг на друга и криво улыбнулись.

– Самочувствие у вас, Мария Михайловна, по всей видимости, оставляет желать лучшего. Не так ли?

– Да, что-то не то у меня внутри…

– Это и понятно. Кардиолог осмотрел вас? Да, вот его записи и назначения. Мы с вами будем лечиться только от гипотонии, и лечиться будем очень методично и упорно. Я вас не могу обрадовать, дорогая Мария Михайловна, но в этом не моя вина. На вас заведено уголовное дело. Приходили из прокуратуры. Подробности сообщу вам несколько позже. Я им запретил любые контакты с вами. Обосновал свой запрет поставленным вам диагнозом. Только вы не беспокойтесь. На все мои действия имеются достаточно веские основания! Диагноз (это временно), я вам поставил следующий: параноидальная шизофрения… ну, такое любому можно ставить, но он временно защитит вас от цепких рук прокурора и его следователей. На вашу защиту у меня имеются все полномочия и личное желание. Поэтому повторяю: не волнуйтесь!

По тем же причинам я не могу выписать вас из клиники или перевести в другую. Будете лечить гипотонию у нас. Ничего психотропного, кроме лёгких успокоительных, я вам прописывать не буду. Вернее, я в карточку назначения запишу требуемое, но дам указания персоналу давать вам только то, что необходимо по пониженному давлению и для укрепления вашего сердечка. Главврач сегодня не пришёл на работу. Его секретарь говорит, что он крепко заболел. К нему мы опять не попадём, что, собственно, даже хорошо. В этой связи вы полностью под моей защитой. Никто не посмеет вам что-нибудь сделать нехорошее.

– Теперь я сумасшедшая?

– По бумагам – да! А так, вроде, не очень.

Мария и Олег Афанасьевич хохотнули, но по-разному. У Олега смешок вышел ироничным, а у Маши – обречённым.

– Что же со мной теперь будет? И почему такая напасть на меня так внезапно свалилась?

– Ничего страшного. Выкрутимся! Тут к вам какой-то Валерий звонил, просил передать, что нашёл ваш дневник, но довольно резко наотрез отказался передать вам его через меня! А было бы крайне любопытно…

– Валерий?! Вот это да!

– Ваш знакомый?

– Больше! Он мой друг!!!

У Марии перехватило дыхание, а сердце учащённо забилось. Она вспомнила…

– Он к вам будет заходить? Для этого потребуется моё личное разрешение. Я могу его сейчас дать только вашим детям и близким родственникам, но они ещё не приходили.

– Ну и ладно…

– Так вот, я вам ещё не всё сказал. Вы готовы выслушать меня без истерик? Отлично. Приготовьтесь, это будет не очень приятно. Хорошо, что я с вами уже беседовал на эти темы, и вы немного подготовлены морально к таким ударам. Говорить?

– Да, продолжайте, пожалуйста. Я должна знать всё! Говорите же!

– Вместе с человеком из прокуратуры был и судебный исполнитель, принёсший вам повестку из гражданского суда, на который вы, естественно, явиться не смогли по причине болезни. Так вот, суд прошёл без вас! Как они могли? Да просто! Суд прошёл без вашего присутствия, и вас заочно признали виновной по всем пунктам обвинения. Наложили максимальные штрафы, заморозили счета вашего театра… В случае неуплаты штрафов и долгов в отведённый для этой процедуры срок, у вас произведут конфискацию имущества. Короче, вот такие вот печальные дела. Машина запущена, и остановить её мы не в силах!

– Как конфискация?! О, Боже! Заморозили счета!!! Ужас!!! А как я без счетов выплачу долги и уплачу штрафы? Это же идиотизм чистейшей воды! Мне что, воровать надо, чтобы рассчитаться? Они меня на преступление этим толкают! Какой кошмар!!! Неужели они не понимают, что без счетов мне никогда всё это не выплатить?!

– Успокойтесь! Всё они понимают, но за свои труды они деньги с вас вырвут конфискацией всё до копейки, а ваши долги – это не их проблема! Плевать они хотели, грубо говоря… Не забывайте, что на вас уже заведено уголовное дело, а вот и повестка в прокуратуру (я её к вашей истории болезни подшил), которая приглашает вас на беседу. Когда же это было? А, вот… вчера. Вот вам и обоснование для постановки мной такого нелицеприятного диагноза. Он вас пока защитит. А там будем посмотреть. Вы всё поняли? Идите, думайте и отдыхайте! Вас, кстати, в палате никто не беспокоит? А… даже уважают?! Это нечто! Вы определённо в своей тарелке. Вот вам таблеточка и ничего не бойтесь, а мы с Олегом Афанасьевичем сегодня рано уходим. Вы не помните Лионеллу Светозаровну? Она, видите ли, покончила с собой… М-да… во что мне абсолютно не верится, м-да… По этому вот неприятному вопросу нас тоже вызывают в прокуратуру для дачи показаний. Думаю, что заодно на нас будут давить в связи и с вашим делом. Они могут увидеть связь… Чушь, конечно, но… Не волнуйтесь, со мной такие штуки не пройдут! Да и с Олегом Афанасьевичем тоже. В этом я уверен! Потом, если будет что вам сказать, я сообщу отдельно. Идите отдыхать. Набирайтесь сил. Надеюсь, что скоро будут у нас и радостные известия… до свидания, Мария Михайловна! Идите же!

Врачи снова переглянулись, а Олег не выдержал и спросил:

– А это, часом, не твои друзья из конторы сальмонеллу порешили? Что скажешь?

– А что я могу сказать? Предполагаю, что не они, хотя… Знаешь, что я подумал? Её кончили те, кто хочет Марию Михайловну завалить! Вот что я думаю на самом деле. Это нам предупреждение! Понял? Боишься? Если что, то скажи. Надо теперь ухо держать востро!!!



* * *



Валерий жил уже у себя дома, а к нему в гости частенько забегали Игнат Петрович и Лёня. Он уже прекрасно чувствовал себя на улице один без сопровождения, а голова уже не кружилась, как в первые дни. На теле оставались рубцы от ранения, не прикрытые пластырной наклейкой. Они только чесались постоянно, что сильно раздражало Валеру. Но он протирал их специальным раствором и мазал какой-то мазью.

Был месяц май. Праздники Победы остались за спиной, отгремев салютами и бокалами по полной программе. Теперь майор должен был дождаться вызова к генералу для последнего прости, обойти все отделы, подписывая «бегунок», сдать удостоверение и табельное оружие, которое уже сдал за него Игнат (он подобрал его пистолет ещё зимой при его последнем деле), получить получку чуть ли не за половину года и проставить отходную. После этого он будет официально признан уволенным в запас по состоянию здоровья со всеми полагающимися ему льготами. Не зря же он получил свои ранения на работе! Это была производственная травма при служении отечеству, которая подразумевала кое-какое вознаграждение за труды… и верность присяге!

Игнат Петрович что-то темнил, не договаривал и хихикал не к месту, но перед Валерой не кололся, гад! Хитрые глаза командира явно выдавали какой-то готовящийся для него подвох. Но какой?

– Ну тебя, Петрович, в баню! Темнишь всё, а чего темнишь? Колись! Нет? И фиг с тобой!

– Не бойся, Валерий Георгиевич! Мы тебя не больно расстреляем, ха-ха-ха. Ну не скажу, хоть убей! Не скажу!!! Отцепись, прилипала. Иди и погуляй лучше. Смотри, какая погода шикарная! Так и шепчет: «Одолжи да выпей», ха-ха-ха! Только не увлекайся.

– Не хочу!

– А в госпиталь ходил к подружкам? Тоже не хочешь?

– Хочу, но не пойду!

– Ну и дурак! Ладно, завтра по Гундеевой кое-что тебе солью. Интересное кино… Ну, бывай, служивый. Гуляй. Жди завтра меня к обеду! От Вали, Димки и Анютки тебе привет с кисточкой, акробат! Ха-ха-ха…

– Ага, и им тоже! Кланяйся зеркалу, начальник! Пока!



* * *



Серёга, держась за побитый ментами бок, пересекал скверик, направляясь к одной неприметной кафешке, где подавали чудесное пиво с рыбкой по очень умеренным ценам. Причём качество пивного продукта ничуть не портила умеренная цена. Скорее наоборот! Вадима он давно не видел, но не испытывал по этому поводу и малейшего расстройства. Тот, по слухам, успел где-то устроиться клавишником и в ус не дул. А у Сергея всё было наоборот.

В кафе играла роковая музыка, но очень тихо. Гитариста это вполне устраивало, и он устроился за столиком у окна. В ожидании сделанного заказа, он вышел покурить. Попятился спиной и наткнулся на какого-то мужчину в белой майке с надписью «Nike» и хипповой кожаной курткой под мышкой. Он стоял спиной к нему и кормил голубей, окруживших его плотным кольцом.

Когда они стукнулись спинами, то оба застонали, а белая майка изволила зыркнуть на него глазищами убийцы и проговорить: «Очень приятно!»

Ситуация оказалась довольно нелепой, и они оба загоготали, симметрично держась за больные бока и постанывая от очень неприятных ощущений.

– Тебя как?

– Валерий. А тебя?

– Серый, в смысле Сергей.

– Понял! Дурак бы не понял, а я понял…

– Ха-ха-ха, старо, но к месту. На пиво?

– Не думал, а ты?

– Уже заказал пару кружек и рыбу. Тут хорошее пиво. Хочешь?

– Уже хочу!

– Ха-ха-ха-ха… Всё ж мне веселее будет, а то я не в духе. Пойдём?

– Пошли! Ты тоже, смотрю, поломанный?

– А ты не мент? Точно? Тогда расскажу… Бери, пей, рыбка вот ништяк! Налетай! Так вот…



* * *



У Митровича с самого утра было нехорошее предчувствие. Всё валилось из рук. Босс отказался от своих намерений, дав ему отбой, но эти же самые требования, только в других выражениях, выдвинулись прокуратурой. Поэтому он остался при том же гнилом деле, не несущем ему очередного звания майор. Он психовал и срывал свою злость на всех.

Теперь он не дождётся поддержки от шефа. Каюк его карьере! Надо срочно набирать очки другими раскрытиями…

И он избивал всех задержанных, пытаясь пришить им другие мелкие нераскрытые преступления, впрочем, без особого успеха. От такой «несправедливости» мент зверел ещё больше, что напрямую отражалось на здоровье граждан. Ему срочно требовалась скорая психиатрическая помощь!



* * *



Анна очень уставала на работе. Даже больше, чем на скорой. Но было множество преимуществ её настоящего положения, основное из которых – это наработка навыков в своём нелёгком деле и приобретение мастерства, с почтением и криком передаваемого ей Леонидом Аристарховичем.

Она вдоволь наслушалась о Валериных госпитальных подвигах от сотрудников этого почтенного и уважаемого учреждения, но, как ни странно, «байки про белого бычка» ничуть не испортили о нём Анюткиного мнения. Скорее наоборот! У неё возник стойкий перманентный интерес к нему, как интересному и неординарному мужчине. Большинство мыслей у Ани были направлены именно в его сторону.

«Как он мог тогда убежать от нас, даже не познакомившись со мной по-настоящему? Я его видела ещё тогда, когда была практически ребёнком. Неужели ему я не интересна? Неужели он ни разу не представлял меня в своих мыслях? Мол, как там дочушка Петровича, какой она стала интересной девушкой, сколько же ей теперь годиков?.. – так думала Анна, прекрасно понимая ответ, который и должен был бы быть, задай она эти вопросы вслух Валерке: – Ты что, маленькая?! Я же тебе в отцы гожусь! Ну, если не в отцы, так уж в добрые дядьки наверняка!»

Анна удивлялась многому в поведении медсестричек Вари и Нади, но это удивление ещё не переросло в открытое неприятие. «Пусть их! Их жизнь. Пусть дурачатся! Одно у них на уме», – снисходительно размышляла Анна.

Леонид Аристархович ничего Анне объяснять не желал и всячески избегал вопросов о майоре, а иногда даже посмеивался над ней по случаю, вводя её в краску.

«Ну, делать нечего, придётся выждать момент, а там подкараулить его и… неожиданно познакомиться. Я у папашки наверняка узнаю, когда он отходную проставлять сотрудникам будет. Вот тут я его точно прижучу, жука! Ох, и болела же у меня голова после папашкиной проставки!!! А Валька, Валька… ха-ха-ха… умора! Хорошо, что за ней Дима приехал… а иначе батя её на раскладушке бы заставил отсыпаться! Как же им было вместе хорошо. Везучая эта Валька!!!»

Тут Анну вызвал к себе начмед, и она поторопилась «на ковёр» получать «очередную клизму»…



* * *



Мария жаловалась своим «сокамерницам» на свою жестокую судьбу, а они, сидевшие по обе стороны от неё, поглаживали её по плечам и рукам, а однажды даже поцеловали по очереди в губы, от чего у Маши вылезли глаза из орбит, но не вызвали потока возмущений, как того можно было ожидать. Она даже приоткрыла рот…

Вера с Юлей переглянулись, а их настроение заметно заторчало.

Маше очень требовалось сочувствие в любом его проявлении…



* * *

Крыса чувствовала себя в приёмной босса вполне уютно, впрочем, как и в его кабинете. У шефа постоянно было отвратительное настроение, но это Крысу не волновало. Крыса ждала своего звёздного часа, иногда становясь перед начальником на колени. Она совмещала приятное с полезным. Начальник от её услуг не отказывался, но и прощать её не собирался. Заявление об отставке он уже подал, что вызвало массу ненужных и опасных для него вопросов. Терять ему уже было нечего, кроме денег, хорошо припрятанных на разных заграничных счетах, вот он и забирал всё последнее от своей жизни в начальственных апартаментах, включая бесплатные услуги секретутки, которые она сама была рада исполнять.

Иногда Крыса поторапливала начальничка с выполнением обещанного, а это заставляло его болезненно морщиться и привычно лгать. Ему бы только рассчитаться… и… НА ЗАПАД!!! НЕЧЕГО ЕМУ В ЭТОЙ ЗОЛОТОЙ ОРДЕ ДЕЛАТЬ!!! УБИРАТЬСЯ СРОЧНО НАДО!

«Ноги, ноги мои, несите мой драгоценный зад куда подальше от врагов моих, от цепких длинных рук сволочей подлых! Спасайте хозяина, а иначе и вам не быть!»

А Крыса была довольна своим положением, которое её вполне удовлетворяло, за исключением задержек со съёмкой клипа. Вот после того, как босс её раскрутит, а она станет ЗВЕЗДОЙ, тогда уже можно уходить с работы и… делать всё, что ей заблагорассудится! А заодно она исполнит свою не менее важную мечту – покончит с сеструхой и Гундеевой одним махом. «Начальник её слишком заинтересован в ней, в её знаниях и услугах, а он в её руках», – так ошибочно предполагала секретарша.

Она продолжала подличать, что напрямую отражалось на сотрудниках её ведомства, которые люто возненавидели за это вредную секретаршу. Однако Крысу ничего не смущало! Шлюха продолжала верховодить в приёмной и ложиться на боссовский ковёр или стол, но чаще всего она стояла на коленях или в более удобной стойке, которую выбирала сама.

Шеф всем дал отбой и отказался от услуг правоохранительных органов, но эти движения были изображены лишь для видимости. По тайному сговору с министром юстиции и главным прокурором дело Гундеевой было на особом контроле. Его продолжали раскручивать, но по якобы объективным причинам. Сам же шеф при таком раскладе оставался в стороне и претензий больше не принимал. С этим уже никто ничего не мог поделать.



Полковник искал другие обходные пути, но и ему такое положение становилось поперёк глотки. Чем больше он узнавал о Марии, тем меньше он хотел делать для неё. Остервенелая нимфоманка становилась для него просто неприятной особой, и Игнат Петрович искренне жалел своего друга, умудрившегося попасть к ней на крючок. В том, что Валерий попал, её вины не было, но он попал, а с этим бороться было очень нелегко.

«Ничего, время нанесёт больному любовью Валерию очередные раны, но оно же и отрезвит, а затем и залечит их. Может, Валера видит то, чего не вижу я? Возможно, но… всё равно – так не годится!!! Что ж, из-за Валеры я ещё похлопочу немного, а там пусть уж сам как-нибудь справляется со своей дуростью! Сейчас Мария нам как наводка уже не нужна, мы всё отработали сами и почти уже завершили прибыльную операцию, так что пора с ней, красавицей, завязывать, – так думал Игнат, прекрасно понимая, что он прав и неправ одновременно, но потом его мысли заняли другие вопросы: – Хорошо, что Крысу удастся пристроить по назначению. В этом ведомстве лишний человек не помешает, даже такая шкура, как она. Звездой, блин, захотела стать. Я из неё, курвы, сделаю звезду!»

Полковник набрал номер домашнего телефона Валеры, желая сообщить ему дату встречи с генералом и последующим окончательным «пока-пока», но его телефон не отзывался, а мобильника у Валеры сейчас не было. Его сотовый канул в Лету вместе с приобретёнными лишними дырками в организме ещё зимой. Покупать же новый Валерий не спешил. А зачем он ему сейчас? Незачем! Кому звонить?



* * *



Настала очередь выставлять пиво Валере, что он с радостью и сделал.

Валерий сразу встрепенулся, когда услышал от Серого название его театра, в котором директрисой была Мария, и стал очень взволнованно внимать словам гитариста. Он задавал уточняющие вопросы, переспрашивал фамилии участников событий, несколько раз выслушивал рассказ о том, как шахиня завалила толстую вымогательницу.

Он диву давался, когда сопоставил всё видимое им в состоянии выхода из тела с настоящими событиями. Всё совпадало до малейших подробностей! «Всё-таки Маша сделала это! Здорово! Она постелила мерзкую сволоту на пол!» – Валерий был рад и опечален одновременно.

Затем очередь дошла и до истории гитариста о посещении ментовки…

«Какая же там всё-таки сволота! Так он, этот Митрович, хочет Машиной смерти?! Ну всё! Должны были отстать от неё, как говорил Игнат, но этот козёл, видимо, не понял. Ладно, тряхну его хорошенько, вышибу, как он любит это делать, «показания» и… кончать его надо! Грехом больше, грехом меньше… Теперь уже плевать, а я всё ещё числюсь в рядах… И это есть гуд! Вот Серёга-то порадуется, когда до него дойдёт новость сия…»

Покиряли они от души. Сергей всё спрашивал у Валеры, почему тому интересно выслушивать всякие байки? На что Валерий отвечал: «Я знаю Марию. Нет, я не музыкант и не артист. Нет, и не водитель тоже. Друг детства!» Соврал Валера просто так, чтобы отстал от него Сергей с расспросами, но обижать его не хотел по вполне объективным причинам.

Сергей оставил майору номер своего домашнего телефона, записал Валеркин на мятой салфетке, которую Валерий у него сразу же и свистнул, передумав до поры до времени оставлять кому бы то ни было свои координаты. Договорились как-нибудь созвониться, сходить на природу, половить рыбу и, естественно, попить пива. На том и распрощались, довольные задушевным разговором и вкусным пивом.

Валерий посмотрел на небо. Оно было уже достаточно тёмным, чтобы городские службы включили фонари. Становилось прохладно, и майор натянул на себя новую кожаную куртку, которая до сей поры без толку натирала ему подмышку. Вот и пригодилась обновочка.

Куртка с правой стороны оттягивалась чем-то тяжёлым вниз. Валерий решил переложить пистолет за пояс, чтобы он не так крепко бросался в глаза. Он хоть и небольшой, но всё равно заметен со стороны. Не хватало ещё того, чтобы мент какой-нибудь прицепился с расспросами… Удостоверение ему показывай, объясняй, что не верблюд…

Он зашёл в интернет-клуб, заплатил за час и устроился за компьютером в самом углу малюсенького полупустого зала. Воспользовавшись своим паролем, залез в базу данных МВД и стал искать нужного ему мента. Минут через двадцать он закончил все операции по этому вопросу, потом залез на порно-сайт, полистал фотографии, увидел знакомую физиономию на одной из них и удивлённо пожал плечами. Спрашивая себя: «А кто же успел Ярославцевой Людмилы, артистки нашей, сестру родную на этот сайтик приспособить? Снял же кто-то втихаря! У полковника совсем другие фотки были, а это явно игровая. Как позирует, а? Неумеха! Позорница! Ну и шлюха же она! Мелкая такая шлюшенция…»

Валера глянул на часы. Да, наверное, сейчас самое время исполнить задуманное. Тогда – вперёд! Он встал и вышел на улицу.

На улице стало ещё прохладнее. Да, не Ташкент! Он, вооружённый адреском и чистым и нигде не засвеченным пистолетом, который недавно ему дал полковник, потопал в нужную сторону. Идти ему было недалеко… Вот только спина и грудь болели. Он по дороге зашёл в магазин и купил бутылку «Абсолют» с пачкой мороженого «Пломбир». Там же, в кофейной магазина, взял пластиковый стаканчик, отвинтил пробку и плеснул себе грамм сто. Заел выпитое мороженным. Боль, вроде, уменьшилась. Главное – это то, что голова прояснилась, как и не пил вовсе. Да, такое бывает, когда адреналин усиленно поступает из коры надпочечников в кровь. А вот курить не надо! Надо топать дальше.

Вот он, домик нужный. Стоит себе и не знает… да ничего он не знает! Валерий вычислил окна нужной ему квартиры. В них было темно.

«Нет никого? Нет, есть! Вон там, в зале, голубеньким отсвечивает. Наверное, хозяин телевизор смотрит и водку жрёт, позорник. Он, говорят, бешеный. Сейчас посмотрим… Есть ли у него кто-нибудь в гостях? Вот в чём вопрос! To be or not to be? Интересно! Кому быть, кому не быть… А чему быть, того ему не избежать! Не миновать ему судилища неправедного. Он же сам, подонок, только этой мерзостью и занимался всю свою сознательную жизнь. Пусть на своей шкуре, шкурник, испробует страх и превосходящие силы духа противника. Одной сволочью меньше будет, а мне спокойнее… и ему покойненько…

Нет, так дела не делаются! Это же дилетантство сплошное! Совсем не профессионально и глупо! Стой, Валерий, сукин сын. Нет уж! Дилетанта с одного раза не просчитать, если не наследит! Будем косить под любителя, а там посмотрим по ходу…»

Валерий переложил початую бутылку из правого рукава в левый, а сам стал ждать кого-нибудь входящего или выходящего из подъезда, наблюдая за входом со стороны. Потом передумал. Светиться нельзя! Больно уж запоминающийся у него прикид и бледное лицо. Сразу обратят внимание и запомнят. Это никуда не годиться! Надо тихо…

К дому подрулило такси и остановилось напротив нужного Валерию подъезда. Он моментально собрался и приготовился действовать. С заднего сиденья, резко открыв дверь, почти вывалился бухущий в стельку клиент. Он, пошатываясь и прихрамывая, доковылял до скамеечки и присел, опустив долу пьяную голову.

Таксист не спешил уезжать. Посидев в машине с минуту, он вышел, подошёл к пьяному, потолкал его в плечо, но тот не среагировал на внешний раздражитель, упорно собираясь улечься спать прямо здесь, на скамье. Водила сказал:

– Эй, приятель, ты денег недодал. Не хватает тут у тебя. Эй, слышишь, кореш?

Увидев тщетность своих попыток растолкать пьянющего клиента, он просто залез к нему в карманы и вытащил портмоне. Вытянув пару ассигнаций, повертел гомонец в пальцах, раздумывая, что с ним делать дальше, а потом вновь раскрыл его и выудил всё оставшееся. Портмоне таксист засунул назад в карман клиента, но деньги так и оставил у себя в руках. Вернувшись к машине, он сел за руль и пересчитал добычу. Добыча, видимо, крепко обрадовала и окрылила таксиста, и он, газанув, скрылся в неизвестном направлении.

«Кругом ворюги! Вот же, хмырь какой! Так, надо «тело» убрать со скамейки, а то, не дай Бог, ППС зацепит мужика… Ему и так досталось… Да и мне помешают! Ох, и худо же ему завтра будет…»

Валера оглядел дворовое пространство, но ничего подозрительного не обнаружил. Он подошёл к пьяному, попробовал растормошить его. Поддавший еле-еле что-то промычал, но всё-таки сделал попытку встать самостоятельно.

«Да уж он и не вспомнит завтра ничего, даже если бы перед ним сейчас баба голая на скамейке джигу станцевала или, к примеру, пресвятая дева Мария явилась с напутствиями и наказами… Ох, и худо же завтра тебе будет, земляк! Ох, и худо! Добро, я тебе помогу, зёма…»

– Эй, Вася! Ты Вася? Будешь Вася! Земляк, ты отсюда? Где ключи?

– Мы… му… мммм… меню… ммм… ха-ха-ха-ха…

– Эй, готовальня! Вася Готовченко, вот ты кто! Му-Му, блин… А вот и ключики с чипом. Сейчас мы с тобой вон к тем дверям дотопчем, твоим чипиком дверку откроем, а ты в какой хате живёшь, а? А вот… на чипике нацарапано… Понял, не дурак. А ты – дурак! Для кого на чипе номер квартиры выцарапал? Для воров специально, чтобы им легче было тебя выставить? Так… вот, давай сюда ступай, теперь другой ногой… по лестничке, давай-давай, вот… Да не висни ты на мне, боров! Неподъёмный, блин! Из-за тебя у меня раны разболелись, баран. Эй, тело! Постой, сейчас «таблетку» в замок вставлю только. Вот, видишь, как работает. Пискнул и открыл тебе «Лестницу в небо». Сплошной «Led Zeppelin», ха-ха-ха, просто лёд запилен в наждачку. Ключики твои назад в карманчик, вот так… Ну, земеля, где ж твоя квартира? Второй этаж… Фу-у, нормально дошли, а дома кто?

– Мммм… я… эооы… муня… эо муйня… вот!

– Эоуы… А если по-русски? Никак? Да… тяжела у нас с тобой дорога, спи, бедолага, спи (как бишь тебя там?) Васёга! – Валера знал почти всего Высоцкого наизусть.

Майор бережно прислонил, а если вернее сказать, то упёр лбом «клиента» во входную дверь его предполагаемой квартиры, удостоверился, что тот сможет простоять хотя бы минуту в таком торчковом состоянии и, настойчиво позвонив в звонок, закукарекавший гибридом курицы с филином, перебежал на верхнюю площадку лестничной клетки. «Вася» стоял под острым углом к двери и хихикал. Падать он не собирался, но и от своей двери отрывать лоб тоже не желал. Он напоминал прислонённую к забору штакетину на ветру. Но он всё-таки стоял!

За дверью послышалось сильное топанье чьих-то ног, а затем явственно из-за двери донеслось: «Как будто ключей своих нет!..» Скорее всего – это его баба. Или тёща…

А может быть, это мама? А какая, собственно говоря, разница? Хорошо, что «тело» доставлено домой в сохранности, чего не скажешь о деньгах, и в живом виде.

Валерий чётко слышал в гулком подъезде, как поворачивались в замке защёлки, как лязгала цепочка, как, коротко скрипнув, резко распахнулась дверь… Затем он услышал:

– Ой, Дима!..

– Хи-хи, – и грохот падающего тела, сопровождаемый возгласом: – Йок!..

Может быть, «клиент» рухнул бы оземь и раньше, ввалившись в квартиру, влекомый туда силой собственной тяжести, если бы она раскрывалась медленно, но резко распахнутая внутрь дверь не дала ему такой возможности, и он ещё простоял несколько секунд с идиотской улыбкой на губах, прежде чем земное притяжение не уговорило его прилечь.

Валерий услыхал, как уже бесчувственное тело без лишних причитаний было втащено в уют домашних ковров, как владелица тяжёлых шагов вернулась на площадку и перетащила его ноги через порог, а потом вновь вышла и прислушалась к звукам подъезда. Лишь после проделанных процедур она захлопнула обитую дерматином дверь.

Всё это время Валерий пыжился, тужился, кусал кулак и рукав новенькой кожаной куртки, чтобы только не засмеяться во весь голос. Он сгибался пополам, сучил ногами, ёрзал, тыкался лбом в стену, кусал себе губы, короче, делал всё, чтобы не заржать. Такой комикс он видел первый раз в жизни и, как говорил весь его жизненный и профессиональный опыт, скорее всего – последний.

«Надо было ему водки оставить, бедняге, но уже поздно говорить», – подумал он, как только смог думать. Он достал из рукава почти целую бутылку, отвинтил крышку и сделал глоток. «Ну и гадость! Согрелась, скотина!» В кармане были орешки, высыпавшиеся из пакетика, но мало. Он пожевал их, и тошнота отошла. «Вот теперь нормально. Ну, кино! Кино и немцы, ха-ха-ха, – снова хохотнул он, но мысли возвращались в прежнее русло: – Блин, последнее время ни одно крупное или важное дело не проходит без глупых событий и хохота. Как там полковник говорит? Не к добру это…»

Он постоял ещё немного и проиграл в уме некоторые детали дела. «Нет, надо либо убираться отсюда, либо кончать начатое. Раз пришёл, то уходить несолоно хлебавши – это глупо. А если ещё кто-нибудь выползти на лестницу соберётся, то ему точно придётся уходить… и надолго. Пока не срисовали меня, надо работать! Когда сдам удостоверение, то вообще лажа будет…»

Нужная квартира находилась этажом выше. Майор решился окончательно и начал подниматься, не прикасаясь к перилам. У двери он остановился и прислушался. Всё было тихо, только слышалась болтовня какого-то телевизионного диктора, рекламирующего очередную марку зубной пасты, оберегающую ваши зубы двадцать четыре с половиной часа в сутки.

«Ага, полная защита! Против рашпиля защита? Ха-ха-ха!..»



* * *



Генерал спросил Игната Петровича:

– Послушай, друг любезный, а когда окончательно встанет на ноги твой майор? Он же уже дома, если я не ошибаюсь? Так он готов на нас поработать после дембеля? Чудесно. Пусть пока сил набирается. Когда чествовать его будем? Давай число выберем, чтобы всем удобно было. Министра не будет, слава Богу! Да, я тебе не говорил, что он подписал указ… а-а-а, говорил, значит. Ясно. А он знает? Нет?! Ха-ха-ха… Сюрприз будет, ха-ха-ха…



ГЛАВА 17



Кончался май. Маша гнила в клинике для душевнобольных. Её два раза навестил сын, а один раз забегала даже дочь, чтобы поплакаться ей на свои неудачи. Второй раз она приходить не пожелала, так как была крепко зла на мамашу за то, что из их звёздной квартиры судебные исполнители вынесли буквально всё, что только можно вынести. Судя по тому, что осталось, исполнители крепко переусердствовали, значительно превысив отведённые им законом полномочия, очень даже неплохо заработав при этом. Кто мог их проконтролировать? Никто! Бывшему мужу, присутствовавшему при выносе имущества, по большому счёту было на это наплевать, лишь бы все отстали от него. Он бы просто так не пришёл на это аутодафе, если бы его не уговорила доченька, не желавшая присутствовать при таком разграблении и удалившаяся к новому своему хахалю на случку.

Понятые? Их исполнители привели с собой, отстегнув им крохи, чтобы те без вопросов подписали необходимые бумажки.

Прокурорские? Не смешите меня! На одну зарплату не проживёшь!..

В квартире Маши осталась старая газовая плита, пару кривых кастрюль, унитаз, чугунная ванна и вещи её детей, которую в хапужном угаре тоже хотели «конфисковать», но тут уж подал голос бывший хозяин, обещающий поднять всё правительство на уши. Он для порядка козырнул несколькими сильными фамилиями, что немного охладило пыл судебных служек. Только после этого одежда и другие вещи детей остались нетронутыми. Зато дорогущие Мариины шубки, платья, костюмы, мебель, электронику, включая два утюга, нижнее ношеное фирменное бельё, драгоценности и другие менее дорогие украшения и безделушки – всё было конфисковано без разговоров. В описи многого не значилось, что было похоже на банальный грабёж, но бывший муж даже не потребовал её для сверки. Как ему хотелось убежать оттуда и выпить с друзьями по работе или со своей сожительницей!

Немудрено, что детишки за такое разграбление и позор винили только свою звёздную мать, не сумевшую предотвратить их неожиданного обнищания. А с ней они вообще не желали общаться. Скоро сын всё-таки простит её, но только на одну треть и всю оставшуюся жизнь будет тыкать этим фактом ей в лицо, был бы повод… А сколько той жизни?

Хапуги в законе довольно потирали руки, дождавшись подписанных свидетелями и понятыми документов, где сдуру умудрился расписаться и бывший гундосый муженёк, что полностью узаконило их действия. Но самое интересное заключалось в том, что сумма задолженности Гундеевой после конфискации не уменьшилась, а конфискат лишь покрыл требуемую сумму по судебным издержкам. Куда делись остальные Мариины деньги, которые с учётом конфиската, многократно перекрывали общую сумму долга – вопрос риторический. Ей, к тому же, ещё до заморозки счетов по суду были переведены деньги по некоторым старым договорам в рабочем порядке, но они, видно, уж очень крепко «замёрзли»…

Старая госпожа Добролюбова (одна из провокаторш и «полевых» агентов боссов незаконного бизнеса под крышей властных структур для «подсадки на долг» богатеньких ротозеев), долгое время находившаяся в «дружеских» и «деловых» отношениях с одним из таких же старых «паханов» от исполнительной власти, получила-таки все свои грязные деньги назад полностью с огромным наваром. Без учёта сумм, полученных ранее по выплатам запредельных процентов, постоянно производимых Марией, у данной кредиторши вышла довольно солидная «прибавка к пенсии». В конечном итоге, у неё появилась новая квартира с евроремонтом. На начальную же сумму, данную Марии Михайловне в виде займа, она не смогла бы купить себе и ванной комнаты, совмещённой с толчком, пардон, гальюном, не говоря уже о чём-то более существенном…

Она была единственной из «баксодателей», кроме деятелей системы, естественно, которая очень хорошо «поднялась» за счёт доверчивости, частично чисто женской глупости и самоуверенности звезды, уповающей на людскую честность и свою удачу. Если Маша и предчувствовала нечто нехорошее от взятия займа в частном порядке у незнакомых людей, то полностью игнорировала сигналы, посылаемые её интуицией и пятой точкой, и пошла на поводу своего передкового «хочу». Чем это закончилось – мы знаем. Она осталась ни с чем! Даже более того: она осталась должна ещё почти столько же, на сколько и подписалась изначально!!! Этот её оглушительный провал сделал из звезды презренную нищенку, а для окружающих её людей ещё и сумасшедшую махинаторшу.

Если и заслуживала Мария какого-либо наказания из-за своей натуры, то не такого. Ну, набили бы ей морду, к примеру… Но мошенницей Маша не была, финансовых пирамид не строила, обманывать никого не желала и проценты выплачивала строго по графику, что говорит об отсутствии состава преступления, инкриминируемого ей.

Однако… кого это интересует, когда в перспективе светят огромные барыши? Она – дойная корова, отказавшаяся давать жирненькое молоко по причине нездоровья. А таких ведут на бойню!

Итак, остальные её мелкие кредиторы ринулись, так ничего и не получив после конфискации себе в дополнительное утешение, к прокурорам и следователям, ведущим уголовное дело против звезды. Ничего хорошего от этого Марии, естественно, ожидать не приходилось. Она вляпалась по самые ноздри, и ей оставалось только пускать пузыри...

Если бы она присутствовала при выносе её вещей судебными исполнителями в присутствии своего адвоката, которого у неё не было, то всё могло бы на том и закончиться. Но… «если бы» не произошло, а Мария осталась должна всем, как земля колхозу!

Гражданский суд, состоявшийся заочно без Маши, был завершён и более не имел претензий к артистке, но их имели другие хапари, жаждущие её крови и мяса.

Теперь Мария осталась совсем одна и без поддержки. Был только Валера. Валерий не пожелал передавать её дневничок через кого-то там, но исправно звонил ей каждый день по телефону в промежуток с семнадцати до девятнадцати часов, что было крайне затруднительно исполнить. Это время отпускалось на входящие звонки родственников больных для общения с ними. Приходить никто не любил, поэтому телефон был практически всё время занят. Но он, упорно крутящий диск телефона, всё-таки добивался своего и дозванивался, чтобы насладиться разговором, ограниченным пятью минутами. Иногда он разными голосами просил медсестру пригласить Марию из палаты для общения, тогда у него выходило два разговора за вечер, но их постоянно перебивали и не давали нормально поговорить. Перед звонками, во время и после них у Валерия страшно стучало сердце, готовое выпрыгнуть из груди. И он курил одну сигарету за другой, нанося непоправимый ущерб своему здоровью.

Мария, как и другие больные, постоянно находилась под надзором медсестёр. Так невозможно было разговаривать, невозможно было даже просто слушать то, что ей рассказывал Валерий. Медсёстры стояли рядом с ней почти всегда и банально подслушивали. Валера об этом знал, но сие ему было крайне по барабану! А что будут о нём думать тупые «психички», его абсолютно не волновало, и он говорил всё, что только ему вздумается. Он веселил Машу, очень круто лажал медиков, от чего она весело хохотала, а сёстры скрежетали зубами. Если говорить его словами, то он их «наклонял и опускал». В те моменты ей было очень смешно, и она забывала про крючок, на котором плотно сидела.

Маша просила его не издеваться над теми, кто теперь владел её жизнью. Но Валерий напомнил ей (и всем подслушивающим), что их Лионелла тоже мнила себя пупом земли, а теперь лежит в самой её заднице и кормит червей, а если кто попытается тронуть Машу хоть пальцем, то он зароет их рядышком с вышеупомянутой сальмонеллой без ритуальной пышности и помпезности.

Маша воспринимала такой разговор, как простую попытку поднять ей настроение, и хохотала. Медсёстры в таком случае делали вид, что их ничего не касается, и ретировались в коридор. Тогда Маша могла сказать Валерию что-нибудь сама. Она говорила, что хочет увидеть его, но знала, что это пока невозможно. Михаил Михайлович не давал разрешения. Он не хотел лишний раз возбуждать пациентку. А пациентка сама возбуждалась с подругами, когда хотела и как хотела. Валерий – это одно, и он далеко, а подруги рядышком – вот они! Они умелые, хоть и грубые. Да и при чём тут Валерий? Да ни при чём!

Мария понимала, что осталась совсем одна, и берегла Валеру для себя на будущее. Когда же всё уладится и утрясётся, вот тогда-то она привяжет его к себе покрепче, а потом и уляжется с ним… И будет у неё своя защита, и будет в её полном распоряжении свой собственный член, который ей самой всегда хотелось иметь, и влюблённый придурок, который давно очень неровно к ней дышит, идиот!!! Чего она хотела больше: большого секса или преданной любви? Чувств плотских или платонических? В её случае эти два понятия не пересекались. Верность в сексе не была отличительной чертой её природы, хотя она уверяла все заинтересованные стороны в обратном, безуспешно пытаясь доказать, что абсолютно не зависит от него.

Однако Мария умела очень нравиться людям не только как женщина. Она могла быть очень доброй и отзывчивой, мягкой и пушистой, понимающей и сопереживающей, когда хотела…

А что Валера? Что с больного взять? То-то и оно!

Ещё очень долгое время ему будет больно, очень больно и очень долго…



* * *



Игнат Петрович наконец-то выкроил время и забежал к другу домой на парочку минут.

– Эй, герой, где мой пистоль, который я тебе дал поносить?

– Вон. В помойке валяется ржавый!

– Не понял.

– А чего тут не понять? Зачем он тебе? Свой потерял, что ли?

– Нет, мой всегда при мне, а…

– А мой при мне!

– Слушай, что это с тобой? Зачем «Макар» тебе нужен?

– Но ты же мой табельный ствол сдал? Сдал! А мне прикажешь с рогаткой бегать? Не пойдёт! Я его чистеньким держу, ухаживаю за ним, короче, не отдам!!!

– Думаешь, что может…

– Думаю. Ты же за него никому ничего не должен, верно? Так в чём дело? Если что, так я его в разобранном состоянии утоплю в разных местах. Вот и делов-то. Не бойся, «если что» ещё не приходило. А если придёт, то ты первым узнаешь. Договорились?

– Странно. Ладно, пусть будет у тебя, только не влипни никуда.

– Хорошо. Не влипну. Но пушка всё-таки пусть лучше при мне будет. Я себя так гораздо спокойнее чувствую. Ну как? Договорились, командир?

– Уговорил, договорились. Тебе с твоими навыками да умениями эта пукалка уж точно не нужна, но если тебе с ней спокойнее, тогда ой! Носи и помни… Дарю!

– Ловлю на слове! Ха, с барского плеча… Пусть будет на всякий случай эта свистюлька от часов! Нет, Петрович, это у тебя свистулька, а у меня свистюлька будет! Мне так нравится!

Полковник присел за кухонный стол, попросил чайку и приготовился толкать речь. Как руководитель такого ранга, каким был Игнат Петрович, он владел ораторским искусством, укреплённым долгими упорными тренировками как в поле, так и на коврах всех типов и размеров, репетициями в курилках и лужёными голосовыми связками от рождения. Ко всему прочему он владел актёрским мастерством на довольно высоком уровне, без которого было бы просто немыслимо завоевать соответствующее место и положение в организации такого грандиозного масштаба, каким являлась его родная контора.

Такие руководители не смогли бы добиться результативных передвижений по служебной лестнице, не имей они в своём полнейшем распоряжении опытных психоаналитиков и психиатров, работающих в их сфере деятельности, от которых эти самые знания переходили к самим начальникам вместе с навыками и опытом.

Поэтому и Игнат Петрович был довольно сильно подкован в дремучей области человековедения и душезнания. Большим плюсом ему была интуиция, от проявлений которой подчас зависела сама жизнь.

Полковник начинал таким же макаром, как и Валерий Георгиевич, то есть с самого низа. Следовательно, и рабочий опыт у него был колоссальный, как и вполне заслуженное звание. Он ни грамма не сомневался в своём решении оставить Валерию оружие, так как знал, что майор его не предаст, а главное – не подставит. Да и доказать его соучастие было бы просто нереально, кто бы ни захотел это сделать. А болтовня – это только болтовня!

Игнат в жизненных ситуациях подсознательно предпочитал пользоваться разговорными сленговыми оборотами, которые раскрепощали его сознание и давали большую площадь для выражения требуемых мыслей. Особенно тогда, когда аудитория соответствовала… Одновременно с вышеупомянутым такое ведение разговора обычно не отталкивало потенциального слушателя от полковника, но снимало с него вынужденную зависимость от использования надоевших штампов. А доставшие его до чёртиков слова-паразиты вроде «типа», «как бы», «в натуре» и другие он на дух не переносил, совершенно не переваривал!

Манера речи Игната Петровича к тому же сбрасывала оковы стереотипного мышления, подталкивая к неординарным решениям или же иным виденьям настоящего, приводящим к верным выводам. Но от «блин» полковник открещиваться не собирался! Это слово можно было вставлять практически всегда, везде и всюду без опаски опростоволоситься. А правильно использованная интонация могла заставить это слово выражать всё что угодно от и до… «Слово с двойным дном», как обозвал его когда-то Валерий Георгиевич.

Вот и в этот раз он запросто вёл разговор со своим почти бывшим подчинённым, настоящим товарищем и будущим партнёром, минуя околичности и лишнюю словесную арабеску.

– Где мой горячий чай?

– Сделай, я тоже попью, а ты, Петрович, покури пока в одиночестве. Хорошо? Я минут на пятнадцать в ванную схожу. Никак не могу из себя этот чёртов запах вытравить…

– Ты мыться? Ладно, я тут похозяйничаю покамест, а ты давай иди, мойся. Ты под душ?

– Ага. Это быстро. Вся кожа насквозь госпиталем пропиталась… Это мне, наверное, просто чудится. Но всё равно, пойду. Я быстро! Там хлеб, в холодильнике масло, паштет, короче, поройся сам. Что найдёшь – то на стол. Бывай! Пойду и утоплюсь!!! – последнюю фразу Валера пропел на шансонский манер в стиле «народного» танго «Кумпарсито».

– Пойду… утону… – протянул Игнат. – Неудачник! Когда всплывёшь, приходи на кухню. Порубаем! Я что-то и сам есть захотел. А потом… сам увидишь, что потом!

Он намазал пару кусочков хлеба маслом, но не выдержал короткого ожидания и подкрался к приоткрытой двери ванной, засунул в образовавшуюся щель свой полковничий нос и, не обращая внимания на подвывания майора, вдохновенно исполняющего «Две красные розы в разбитом стакане…», крикнул в туманный пар:

– Эй, грязнуля, я тут вот подумал…

– Что?! А-а-а… «Подумал…» Умеешь думать?

– Вот же, какой гад! А я его ещё обрадовать хотел, мерзавца, а он, гад, ещё хамит! Неудачник! Слышишь, бывший? Завтра тебе на «последнее прости» к генералу!..

– Что-о-о??? Завтра? Уже?! А-а-а-а-а!.. – заорал во всю глотку Валерий. – Дождался!!! Всё, конец! Ура!!!

Полковник отошёл от двери и побрёл на кухню, тихонько говоря скорее сам себе, чем кому бы то ни было:

– Ура – не ура… Неужели и я так буду радоваться, когда на пенсию уйду? Это же какая тоска начнётся! Нет, враки, не будет никакой тоски, если с мозгами всё в порядке. Сколько же времени я сам мечтаю уволиться? При деньгах тоски нет! Ещё бы здоровья побольше…



* * *



Анна узнала от отца, что завтра у Валерия отходной вечер на работе, что с ним будут прощаться новые сослуживцы, которые его толком даже и не знают, ведь из старых боевых товарищей и друзей в живых уже никого не осталось… Но коллеги есть, и они будут похлопывать его по плечу, делая вид, что искренне сожалеют о его ранении и увольнении по причине крепко пошатнувшегося здоровья. Как маленькая ни просилась поприсутствовать на Валериных проводах, у неё ничего не вышло. Отец попросил её не надеяться и не проситься, ибо фирма есть фирма, и посторонним туда вход заказан!

«Придётся проваляться целый день у телевизора, раз папашка с собой не берёт. Выходной называется… Только зря надеялась столько времени. Не повезло. Но я что-нибудь придумаю! – решила Аня. – Гора не идёт к Магомету, так я на такси мотну к горе! Или на метро…»

После принятого решения у Анны на душе стало полегче, и она, напевая что-то невразумительное, принялась воодушевлённо чистить картошку.



* * *



Сергею, сидящему в глубоком кресле перед телевизором и одновременно строчащему текст какой-то новой песни, позвонил клавишник Вадим. У него всё было более-менее нормально, но он скучал по «банде», которая развалилась вместе с закрытием Машиного синтез-театра «Даяна». Он крепко сожалел о том, что они не записали ни одной песни, которую смогли бы закинуть в роли «пилота» на радиостанции. Всё надеялись, надеялись – и донадеялись… А теперь, без денег, это вообще стало невозможным. Он сообщил Серёге, что одна его знакомая медсестра, недавно окончившая медучилище, работает как раз в том отделении, где держат шахиню. Серёга встрепенулся, но Вадим остудил его пыл, предупредив, что туда никого не впускают… и никого не выпускают! Серёга плюнул… а Вадим дал ему номер телефона, по которому тот бы смог дозвониться в отделение, сообщив, что это пустая затея, и туда просто не пробиться. Наговорив ещё несколько бесполезных минут, они разъединились, а Сергей сделал погромче звук в ящике.

Настало время криминальных новостей, и он решил переключиться на какой-нибудь киношный канал, но какое-то неясное предчувствие чего-то неизбежного удержало его от этого действия. Телевизор же продолжал вещать энергичным голосом чересчур бодрого для этого времени дня диктора:

«В своей холостяцкой квартире покончил жизнь самоубийством капитан милиции Митрович…»

У Сергея чуть не поехала крыша! Он прильнул к динамикам, пытаясь уловить суть происходящего в более обширной информации по данному инциденту, но программа прервалась на самом интересном месте, а после рекламы пошёл уже другой сюжет.

«Ничего себе! Вот это называется трындец! Полный трындец!! Есть Бог на свете!!!»



* * *



Чествование уходящего в запас майора Долгорукого Валерия Георгиевича проходило в генеральском кабинете, чего не наблюдалось за всю историю конторы, начиная с благополучной кончины перестройки и окончательного разделения Союза на суверенные государства, как оно и должно было произойти рано или поздно, вплоть до наших дней. Да и ранее бурных чествований никогда не было, что подтверждали редкие исключения, допускаемые начальством для своих немногих фаворитов. Награждения и присвоения происходили совсем в других местах, зачастую в отсутствие самих виновников торжества… или посмертно.

Одним из видов известных чествований было показушно-телевизионное, но и оно мало кого интересовало, так как настоящие герои фирмы не только не имели никакого права афишировать своё житие-бытие, но и просто обнаруживать своё существование. По телевизору же мы по большим праздникам видим простых военных, но к каким подразделениям они приписаны – этого никем нигде не указывается. Просто не упоминается, и всё.

Название конторы было глубоко засекречено, как и её члены. Это не был КГБ раньше, не был ФСБ или ГРУ теперь – это было нечто особенное. Даже чиновники не имели ни малейшего представления о настоящей деятельности этой почтенной организации, центральный офис которой «совершенно открыто» располагался в самом центре столицы под «липовой» вывеской, на которой в самом низу значилось «Министерство обороны». Одни думали, что контора принадлежит военной разведке ГРУ, другие грешили даже на разновидности президентской или национальной безопасности, но и те и другие были в корне неправы.

Сотрудники конторы имели право на ношение военной формы со знаками различия, равно как и гражданской одежды, поэтому приписывающих подчинённость конторы ГРУ среди чиновников было намного больше, нежели остальных. В одном они, безусловно, были правы: фирма подчинялась Министерству обороны.

Однако сейчас был совсем иной случай. Виталий Павлович теперь видел в майоре не подчинённого, а младшего партнёра в будущих операциях (это была работа Игната Петровича, введшего в уши генерала мысль о незаменимости Валерия в их сложном и опасном новом бизнесе, сильно попахивающим незаконной деятельностью), и он пригласил к себе в кабинет «на праздник» только несколько самых доверенных лиц, которых хорошо знал.

Как и предполагал генерал, министр, подписавший указ об увольнении майора в запас, так и не пришёл. Даже не позвонил… ну и слава Богу! Зато атмосфера после употребления обязательного шампанского заметно потеплела, а присутствующие стали раскрепощаться, глядя на довольные лица генерала и полковника. Валерино бледное лицо ничего не выражало, кроме невыносимой скуки и сожалений по поводу конторы, оставленной «в полном сиротстве». На самом деле он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться в голос, но даже если бы это и произошло, то он нашёл бы, как оправдать свой смех, и заодно повеселил бы честную компанию новым анекдотом…

В это время полковник, по-заговорщицки глянув на генерала, кивнул головой, мол, давай, врежь им всем, ошарашь и порази! Генерал нервно кашлянул и достал из папки в кожаном чёрном переплёте гербовую бумагу…

– Так, товарищ Долгорукий Ве Ге, смею доложить, что по вашему вопросу разговор ещё не окончен. Тут у меня «завалялась» одна бумаженция в папочке, которая теперь просто жжёт мне руки…

Присутствующие оживились, предчувствуя новый неожиданный вариант развития событий и с неподдельным интересом стали взирать в лицо «хозяина» кабинета, иногда переводя взгляд на майора и полковника. Бледное лицо Валерия Георгиевича выражало полнейшее недоумение, а лицо Игната Петровича – нескрываемое наслаждение от создавшейся интриги.

«Что там эти деятели ещё придумали? Сначала уволили (слава Богу, что уволили!), а теперь под стражу, что ли?» – промелькнула у Валерки идиотская мысль. А тем временем генерал, для пущего эффекта сделавший секундную паузу, продолжал двигать создавшуюся ситуацию по собственному усмотрению. Он жёстко посмотрел в глаза майора (актёр доморощенный!), нахмурил брови (Валерий напрягся!), повертел в руках бумагу, якобы не зная, что с ней делать (напряглись все, кроме улыбающегося полковника), но не выдержал и, отложив «Указ» в сторону, проговорил своими словами:

– Товарищ подполковник Долгорукий Валерий Георгиевич, поздравляю вас с правительственной наградой…

Анна стояла недалеко от входа в здание, где обычно поджидала отца после работы, когда они договаривались встретиться и куда-нибудь вместе сходить, что было крайне нерегулярно и даже редко. Но это место за колонной ей очень даже нравилось.

«И дождь не достанет, и солнце не напечёт, и ветер не продует! И народ на ноги не пялится!!!»

Она просчитала: раз отец звонил ей непосредственно перед «заседанием» полтора часа назад, то оно вот-вот должно закончиться, а отец с Валерием с минуты на минуту выйдут через пост и направятся домой. На посту ей сказали, что Васильев ещё в здании и никуда не выходил, значит, скоро уже будет! У неё осведомились, мол, позвонить ему и вызвать сюда? Анна предпочла не нервировать лишний раз отца и отказалась от предложения дежурного.

«Домой пойдут? А может, в баню, чёрт их подери?! Только издеваются над бедной девушкой! Совести ни на грош!!! Где ж они запропастились-то? Купила два мороженого “Каштан” для них и один кофейный “Пломбир” для себя, а толку что? Уже вторую пачку доедаю… – нервничала маленькая. – Да пошли они в баню!»

Все присутствующие в генеральском кабинете при церемонии прощания, напрочь позабыв о субординации, почтении, тактичности, любезности и уважении к «хозяину», не сговариваясь и толкаясь, ринулись к майору. Нет, простите, подполковнику запаса, орденоносцу и просто душке-товарищу, ещё раз простите, господину Долгорукому Валерию Георгиевичу! Они загалдели и загудели все одновременно, вскрикивали, хлопали Валерку по плечам, больной спине и груди, отчего тот, ошарашенный происшедшим не меньше окружающих, никак не мог адекватно отреагировать, но только лишь морщился в попытке широко улыбнуться. Гвалт начался так неожиданно резко и громко, что перепуганный адъютант «Его превосходительства» с розовым лицом ворвался в кабинет без вызова, держа в одной руке пистолет, а во второй газету с новым чайнвордом.

Молодец остановился в дверях с открытым ртом, а приглашённые, увидев его оторопь, хором заржали, словно взбесившиеся бельгийские мерины. Адъютант порозовел ещё больше, опустил руки с пушкой и газетой вниз, а сам захихикал, не зная, отчего смеются все остальные. Теперь смеялись уже над ним, хоть секундой раньше хохотали над Валерием, точнее, с его реакции на неожиданно свалившуюся на него награду и звание. Полковник вовсю ухохатывался, упав в генеральское кресло, а сам генерал-лейтенант, ухватившись за край старинного бюро, молча сотрясался в пароксизмах нагрянувшего смеха.

Генерал пришёл в себя первым, вспомнив о своём положении, и стал медленно поворачиваться сторону «публики», к которой в данный момент стоял, пардон, спиной.

Его взору предстала картинка, в которой полковник Васильев, удобно расположившись в его любимом генеральском кресле, заканчивал подхохатывать. Смех заканчивался, только одинокие смешки со всхлипами всё ещё доносились до «царственного» уха командира. Улыбка стёрлась с лица Виталия Павловича, и он хмуро посмотрел на полковника.

– Игнат Петрович, а на твой счёт никаких пока указов не поступало! Потерпи ещё немножко, друг мой…

– Виталий Палыч! Простите… Я – не я! Меня послали!!! – промямлил полковник. – Вернее, уронили. Подтолкнули, одним словом, того...

– Я сейчас сам тебя пошлю вместо адъютанта! – Виталий Палыч зыркнул на молодца, до сих пор державшего пистолет с газетой в руках, который замер и, казалось, совсем перестал дышать. – Ствол спрячь, чудо! Стоишь, как торшер, а давно надо было кружки принести! Нет, не фужеры! Кружки, наши железные погнутые военные кружки!!! Понял?! Сейчас звёзды и орден мыть будем! Да не водкой! Как положено?! Спиртом мыть!!! А ну, по кругу кружки, по кругу!!! Ура!!!

Компания снова оживилась и… немножечко распоясалась. Вечер удался!



Смеркалось… (ха-ха-ха, где-то я уже это слышал! Простите, не удержался!), а продрогшая Анна доедала свою последнюю третью порцию мороженого «Каштан», которое уже нельзя было сохранить в первозданном виде ввиду его неизбежного полного растаивания. Солнце собиралось уступить место звёздам, а влажный прохладный воздух забирался Анюте под юбку, заставляя её мелко дрожать. Кожа покрылась пупырышками, а нос стал приобретать цвет недавно съеденного мороженого с лёгким фиолетовым оттенком хорошенько так разбавленных школьных чернил, которыми обязывали писать будущих светил науки и техники их занудливые наставники.

«Да где же они все запропастились? Всё! Терпение моё лопнуло! Ещё полчасика так поб… погуляю и домой пойду!» – твердила себе молодой хирург, но стояла на своём, изредка поглядывая из-за колонны на парадный вход «фирмы» отца.

Наконец-то хоть что-то изменилось! Из-за здоровенных дубовых дверей послышались какие-то неясные шумы, а через стёкла стали видны призрачные тени, отбрасываемые неопознанными Анной фигурами, снующими по холлу. Свет неоновых ламп холла просачивался сквозь мутные стёкла парадных дверей и падал на псевдомраморное крыльцо и ступени здания, отчего Анне становилось ещё холоднее.

Дверь неожиданно распахнулась, и на улицу первым вышел Валерий в военной парадной форме с какими-то значками, орденской планкой и новеньким орденом на груди, выделявшимся на общем фоне своей основательностью. Вслед за ним вышел её отец, всё ещё продолжавший легонько похлопывать подполковника по плечу, и что-то негромко ему при этом говоря. Остальные беспорядочно вывалились на улицу следом и весело начали прощаться друг с другом. Видно, что настроение у всех было больше чем подъёмное! Генерала с ними не было.

– Блин, Петрович, отбили соратнички мне все внутренности своими похлопываниями! Уф-ф! Неужели, всё? Все мытарства позади, а, командир? Ну ты и гад, Петрович! Ничего мне не сказал! Ни про звание, ни про награду… А я не знал, что и подумать!..

– Зато здорово повеселились! Поздравляю ещё раз, подполковник! Держи пять!

Они обнялись, а полковник опять собрался похлопать Валеру по спине и уже занёс для этого действия руку, но спохватился, покрутил ладонью в воздухе и мягко опустил её на плечо друга.

– Да! Так и расчувствоваться недолго…

– Ерунда, Петрович, прорвёмся! Где наша не пропадала! Хорош спиртик у генерала был…

– Ха-ха-ха… вот именно, что был! Ха-ха-ха!.. А теперь куда? Давай ко мне. Посидим хорошенько, пообщаемся… да и Анютка мне всю плешь проела! Хочу, говорит, с орденоносным героем перезнакомиться по-новой, а то уже не помнит меня, наверное, негодяй! Забыл, не навещает подругу детства…

– Хочу! – утвердительно прозвучал голос за спиной мужчин. – Только не так я говорила! Врёт всё мой папашка…

– Анна, как ты… Откуда? Что ты здесь делаешь? Да ты вся дрожишь!!! Замёрзла, детка? Замёрзла! Ты что же так легкомысленно…

– Ещё бы не замёрзнуть… Я для… для вас морожко купила! Целых три пачки… А оно таяло… Я съела… А вдруг похолодало… – у Ани уже зуб на зуб не попадал от холода, тогда как от мужчин прямо пар шёл от переизбытка внутренней энергии, хорошо разбавленной алкоголем.

А Валерий уже снимал китель и надевал его на худенькие плечики молодого специалиста, просто обязанного беречь здоровье, кому бы оно ни принадлежало, а себе – тем более! Китель Валерия, всё ещё держащий тепло его тела, сразу согрел тело и душу Ани. Её глаза заблестели, нос стал влажным. А какой от него сногсшибательный шёл запах! Просто обалдеть!!! У Анютки закружилась голова…

– Привет, – сказал подполковник. – Эй, отец! Дежурная машина где? Ай, ладно, пошли ловить мотор! Двинем к тебе… Анна, не прогонишь?

– Не-а! – хлюпнула носом девчонка.

– Ну и дела! – потянул Игнат. – Растут детишки…

– Пошли быстрее, Петрович! Держись, маленькая, за меня. А то смотрю, что и ноги тебя уже не держат! На руки взять?

– Ага, – протянула Аня.

– Нет! – брякнул отец, а потом немного подумал и, догадавшись, как грамотно обосновать свой отказ, продолжил: – Анна! Он в форме! Не положено! Да и не форме он ещё… раненый… Понимаешь?

– Ага. Не волнуйтесь. Мне уже тепло. Я дойду, сама дойду. Пошли же!..

Она моментально ухватила Валерия за локоть и потащила его в сторону метро. Петрович, явно упустивший инициативу из рук, зарычал и, догнав успевших пройти немного вперёд дорогих людей, вопросил:

– Ну и куда же вы шлёпаете, красавчики? Какое метро? Вон стоянка! Пошли, я угощаю!!!



ГЛАВА 18



Босс тоже собирался уходить «на покой», точнее – его «уходили». А передавать дела в удобоваримом состоянии своему преемнику в кавычках он даже и не думал, абсолютно не собирался.

«Что это за преемник, которого выбираешь не ты как начальник, а кто-то там из прожжённых лизоблюдов, нашептавший Самому кандидатуру своего человека в виде нового ценного приобретения? Поставят своего… и точка. Так вот пусть “новенький” сам вламывает! Пусть сам расхлёбывает системную кашу, если уж “в люди” выбился! – думал чиновник. – Мне ещё надо позаботиться о том, чтобы с выгодой закончить распродажу своей недвижимости и сохранить те деньги, о которых не знает контора. Да и контору обуть надо, и Гундееву конченую кончить!..»

Крыса же никак не могла добиться от шефа хоть какого-нибудь вразумительного ответа по поводу первого этапа своего «гениального» восхождения на самую вершину шоу-бизнеса, которое шеф отнюдь не собирался финансировать. Несмотря на все ухищрения и устрашения последней, дело о становлении новой Superstar не сдвигалось с мёртвой точки, скорее наоборот – надёжно пробуксовывало в болотистой местности мордовской глубинки. Она думала, что держит босса на коротком поводке, но жестоко ошибалась. Он играл с ней, как шизанутый венеролог с выуженной у себя в святая святых площицей66, прежде чем окунуть эту тварь в «Нитифор». Максимум, что Крыса получала – это сексуальное удовлетворение, но лишь потому, что сама хотела так думать. «Пусть её контора трахает и финансирует, раз прибрали её к рукам, сволочи поганые! – у босса чесались руки от желания придушить суку, но теперь он не мог себе позволить извести и её “до кучи”. – Я её из-за кордона достану! Вот бы всю их семейку, шайку-лейку, одним махом да под асфальт!..»

Он придумал свой очередной, но, по всей видимости, последний хитрый ход на занимаемом посту, однако реализовать его не спешил. Проклятый полковник, позвонив один-единственный раз, как в воду канул, и шеф не имел представления, что из этого вырастет?

Полковник же прекрасно понимал, что «чинарик» никуда от него не денется, и, не имея возможности задействовать все свои связи и опыт в подобных делах по полной программе, не сможет реализовать свой гнев ни против него лично, ни против тех, о ком намедни он недвусмысленно предупредил начальничка.

«Ему бы, гаду, только бы ноги унести из страны да те деньги ворованные сберечь, о которых он думает, что мы ничего не знаем. Дурачок! Мы в курсе, мы знаем!!! Знает же, что мы его круглосуточно пасём, но прокалывается раз за разом с постоянством и упорством мухи, стучащейся лбом в оконное стекло. Лазит по электронной почте на свои банковские счета, даёт банкам распоряжения… Идиот! А мы это дело срисовываем, как хотим. Лазь и дальше, а мы посмотрим! Может, что-то новенькое проявится? Да, надо завершать ту программку, которую я придумал на ходу, когда Валерку защищал. Там такие деньжищи запредельные – закачаешься!!! А поскольку боссик в этом деле крепко засвечен и в доле, то, в случае обязательной нашей удачи, его там же за бугром “свои” же и уберут. Это при условии, что я его вообще выпущу!

Тут обстоятельства меняются чуть ли не ежедневно. Различные варианты просчитаны, значит, примем к работе один из них в последний момент. Всё сработает – уверен в этом! Надо только Валеру уговорить ничего пока не предпринимать против этого хлыща! Бабки срубим, а там увидим. Может, и не понадобится его рвение вовсе… Нет! Всё-таки понадобится!»

Полковнику не хотелось учитывать интересы Марии. Он знал, что сия экс-прима недостойна его друга. Однако он также знал, что с ней поступают не просто жестоко, но и несправедливо. Чувство ответственности перед своей совестью, другом и законом взяло верх над чувством неприятия этой одной конкретно взятой особы, и Игнат Петрович подтвердил своё недавнее решение защитить невиновного, кем бы им ни был, и постараться оградить Марию от дальнейших преследований прокуратуры и других заинтересованных лиц. Он посчитал более чем достаточным то наказание, которое наложил на неё гражданский суд в виде конфискации имущества, и не видел причин продолжать её преследование. Прокуратура считала иначе. Марию от камеры предварительного заключения пока спасало лишь одно – это нахождение в стационаре с соответствующим её положению диагнозом. Знал бы чинарь, как бесславно закончится его инициатива в этом случае, то ни за что не позволил бы себе пойти на поводу своей ненависти и не переводил бы эту паскуду в дурку. Она бы уже была в зоне или мертва! А тут только свои деньги и нервы перевёл…

У Марии дела шли никак – жизнь прекратила своё поступательное движение вперёд и замерла на одной замёршей точке, изредка балуя её кофейком от начальника отделения и обществом Олега Афанасьевича, который также не имел возможности и желания разводить с ней тары-бары, а хотел лишь одного – быстрее избавиться от звёздной нагрузки. Общение с сопалатницами её развлекало и заменяло ей нормальные отношения с людьми, не зацикленными на сексе, но иногда и оно тяготило Марию. Она боялась, что про её выкрутасы узнают «на воле» или сама окончательно и необратимо пристрастится к таким отношениям, которые преобладали в её нынешнем жилище. Но, благодаря своему характеру, Маша могла оправдать всё и вся, кроме тех случаев, которые были ей лично не по нраву. Палатные ляльки, видимо, были ей всё-таки по нраву, и она получала то, чего хотела.

Что ни говори, но ограничение свободы есть ограничение, в каком бы пристойном виде и не подавалось публике, и Маша страдала. Иногда даже представляла себе, как они с Валерой вместе что-то там делают, отдыхают, планируют будущее, но когда убеждалась в том, что рядом нет никого, кто мог бы её утешить по полной программе, то сразу бросалась к «бестолковкам» за необходимой помощью. Однако она, обладая обширными знаниями в различных областях, касающихся религий и потусторонностей любого толка, сумела-таки завоевать уважение окружающих её «дам», а те в кризисных ситуациях бросались к ней. И она им впаривала необычайно интересную лабуду, от которой душевнобольные просто кисли и млели. Теперь шизики зависели от её рассказов и поучений, чем Мария с удовольствием и пользовалась. Её слава прорицательницы местного значения росла вместе с бандитско-шизофреническим авторитетом, который ей не единожды ещё пригодится. У Маши появился новый тон, о существовании которого раньше и не подозревала. Этот тон очень смахивал на менторский, но с огромной примесью госпел-шоу. На Западе она смогла бы без особого труда организовать свою собственную секту и жить припеваючи, но здесь не Запад, а дурдом! Здесь свои правила и порядки!

А Мария ненавидела правила и порядки, поэтому ей было во сто крат тяжелей, нежели её сотоварищам по несчастью приболеть. Одновременно со всем своим умом и ограниченной хитростью, Маша была просто дурой: она слишком много рассказывала интимных подробностей из своей личной жизни и опыта, чем не замедлили воспользоваться окружающие «поклонники её безграничного таланта и неувядающего ума» в настоящем, что при случае будет успешно использовано и в будущем.

Поклонники были тупы, но безгранично хитры и знали, как надо использовать разболтанную примой информацию с корыстью для себя. Маша твердила себе, что знает, как бороться с негодниками, но вновь и вновь разбалтывала всё, о чём нормальный человек предпочитал бы промолчать!

Маша была уверена в том, что верховодит в этой игре, а хитрюги делали заинтересованные лица, задавали очередные вопросы, как казалось Марии, без подвоха, и она опять влипала по самое «не хочу», думая при этом, что ведёт со счётом 6:0. В конце концов, в создавшейся ситуации были заинтересованы все, и звезда сцены, с точки зрения независимого эксперта, стала банальной трепачкой. Нет, всё-таки не банальной, но трепачкой – однозначно! Валерий сказал бы просто «трепло», что он и сделает, но несколько позже, когда попробует излечить её от приобретённых зависимостей и попытается открыть глаза на промахи, из-за которых его Машеньке ужасно плохо в душе, теле и делах. Но…

Валерий хотел увести свою мечту из больницы и спрятать где-нибудь, но Игнат отсоветовал ему это делать:

– Сейчас нельзя! Подставишь её ещё больше и сам подставишься. Сделаем дело – гуляй! Но видит Бог, я бы оставил её в покое и зажил нормальной жизнью нормального мужчины без комплексов. Горя хлебнёшь!!! Помяни моё слово, но поступай так, как знаешь…

– Попробую.

– Попробуй, но зря! – полковник не знал, что его слова окажутся пророческими, но интуиция крепко кричала в его мозг: «Ты прав, Аркадий! Твоя жопа шире!!!»

Михаил Михайлович вместе с Олегом Афанасьевичем прошли несколько торопливых допросов по поводу смерти Лионеллы Светозаровны, но к ним никаких претензий выставлено не было. Сразу было видно, что следствие не заинтересовано в очередном убийстве, и спустило дело на подтяжках, то есть – тормозах, сделав вывод, что в данном случае бесспорно присутствует суицид, совершённый в невменяемом состоянии. «Психичка» повесилась, и всех делов! На том и порешили – так было гораздо легче и проще всем!!!

Его главный врач оповестил по секрету, что собирается на пенсию от какого-то греха подальше, и первым делом умотает на месяцок-другой в Алупку или Алушту просаживать её с какой-нибудь не очень древней (скорее, юной) медсестричкой. А ему, верному, преданному делу соратнику, завещает клинику. Наверху, мол, сказали, что не слишком против. Главный посоветовал пока никому не говорить о своём возможном возвышении, чтобы «не сглазить», но начинать готовиться к продвижению вместе с возрастающей ответственностью и головной болью. Михал Михалыч пошутил, что не слишком жаждет кресла уважаемого Анатолия Серафимовича, но головная боль его заинтересовала.

Марию Михайловну он наблюдал всё реже и реже, и она, предоставленная самой себе, варилась в котле с сумасшедшей приправой наедине со своими переживаниями, на которые её окружению было ровным счётом начхать. Тогда она опять начинала проповедовать и грешить, полностью отдавая себе отчёт в действиях, но постоянно теряя эти отчёты где-то около кровати с Юлькой или Веркой. А может быть, что где-то ещё, до чего нам, дорогой и любознательный читатель, совсем уже нет никакого дела!

А Валерий что? У него хватало забот, но он каждый день, словно проклятый звонил в клинику с семнадцати до девятнадцати ради пяти минут общения, ни разу не пропустив аудио-свидания с Марией, которая сообщила ему благую весть: «Михаил Михайлович не против подписать тебе пропуск на посещение меня, любимой. Радуйся!»

Только почему «Радуйся!» было сказано таким злым тоном – этого Валерий не понял? «Может быть, она думает, что это мне оказывают великую честь, даруя право на аудиенцию, которая на самом деле зависит теперь только от меня? Или я чего-то не понимаю? Допускаю любой вариант, но почему такой тон? Не нравится мне это, ох как не нравится!»

Подполковник уже не пытался выйти из тела и совершить прогулку по так называемым локалам. «Может, в нормальном состоянии опыт Монро не работает? Неважно! Ведь это всё равно – не Тот Свет! Его нет! А есть переходы, субпереходы в субматерии именно нашей реальности, но ни в коем случае не потусторонней, как пытаются преподнести этот феномен слегка информированные знавцы. Интересно, но не более чем аттракцион! А может, всё-таки больше? Не уверен… Да и чёрт с ними со всеми, с локалами паршивыми!!!»

Он вспомнил девчонок из госпиталя, которые долгое время не отставали от Леонида Аристарховича с вопросами, как найти Валерку? Но Лёня не кололся, и сестрички отстали от него. Не поступало информации и от Анны, которая запахивала с утра до ночи и с ночи до утра, набираясь опыта и ума, уставала до чёртиков, но грела себя воспоминаниями совсем недавнего прошлого, когда они втроём с отцом весело праздновали присвоение звания и ордена Валерию. А Валерка, сучкин сын, смеялся и говорил, что дембель ему слаще всех званий, а орден не греет, но морозит – из-за него он остался продырявленным, а друзья упокоились далеко не с миром! А госпитальные подружки что? Девчонки покрутили задницами и стали жить дальше, изредка сожалея об упущенных возможностях…

Вадим трудился пока в кабаке клавишником, мечтая не спиться, и плевался от погубленной карьеры. Его, как и Сергея никто не хотел брать к себе даже в качестве сессионника, а на свою банду у них не было денег. Им чётко никто не отвечал, почему неожиданно в их карьере вырос такой огромный спотыкач, но добрые люди из шоу-администраторов донесли, что они, мол, крепко запачканы своей связью с (не к ночи будет упомянута!) Гундеевой! Вот такие дела! Гундеевская проблема стала трагедией для многих, в том числе для тех, кто её по-настоящему любил и ценил. Она продолжала портить жизнь другим даже после своего «внезапного исчезновения».

Не это ли подтверждает народную мудрость, гласящую: с кем поведёшься – от того и нацепляешь? А СМИ молчало, как рыба об лёд. Ни гугу, и точка! Не было у нас такой знаменитости, и всё тут!! Умерла – так умерла!!!

Серёге пришлось осваивать смежные и совсем несмежные специальности, чтобы банально выжить, благо талантов у него имелось в достатке. Но основной его Богом данный талант был, извините, примитивно похерен злопыхателями, завистниками и перестраховщиками со всеми вытекающими из этого дерьма последствиями. И виной тому была его почти святая шахиня! Гитарист продолжал заниматься своим делом, надеясь за свой счёт выпустить что-нибудь из своего личного арсенала в свет, но пока впустую.

Зато его обрадовал один знакомый, которому рассказал другой знакомый, узнавший это по секрету от одного знакомого своего хорошего знакомого, про то, как сдох Митрович. Самоубийство было явным! Как сообщили следствию сотоварищи по работе, он последнее время был крайне нервозен, замкнут, необщителен и вспыльчив.

Грозился убить всех и вся… вот и убил! А подробности? Ха, подробности им подавай!.. Ну ладно, слушайте: залез он, значит, в ванну, по венкам своим синеньким бритвочкой чирикнул… Мало показалось! Достал пистоль, обратно в ванну залез, по дороге всё кровищей своей паскудной замазал, козёл смердящий, в рот свой поганый ствол засунул, да стреляться крепко бздел, сука! Засунет в пасть ствол, а его вырвет… И это ещё не всё! Пока курок спустил…

А… вот… перед тем, как стрельнуться – обделался на фиг, козья морда! Да! Вот так вот прямо в ванну, в которой сидел и навалил поплавков, а потом: БАЦ!.. И мозги по стенкам – тараканам праздник желудка!!! Деликатес! Когда его нашли, так он весь в дерьме и мухах был… и ужасно смердел, смерд, прямо жуть!

Короче, bang and out!..

Такую занимательную историю ещё пару дней пересказывали на все лады по всем пивным, базарам, курилкам и кухням общежитий, но она быстро всем надоела! Сдох – так сдох! И банан на него!!!

А что Сергей? Радость его быстро улетучилась, как только он узнал подробности. Вот если бы он сам замочил мерзавца, тогда совсем другое дело… а так… – противно!!!

В общем и целом, жизнь продолжалась, да жизни не было.

Серый вспомнил о серебряных струнах и пошёл на кухню курить, где по радио звучал старый блюз.

Грело сердце хорошее вино…

Кто-то смотрел порнуху…

Кому-то говорили о любви…

Где-то плакал футболист…

Что-то впаривали таможеннику…

Чего-то у всех не хватало…

Когда-то всё уже было…

Всё было, как всегда.



ГЛАВА 19



Тёплый солнечный май 2001 года.

Май начался с празднования своего первого числа. Вот где веселуха! Первое мая чуть теплее первого апреля – это уже хлеб! Почему бы и не выпить по такому радостному случаю? Насыпай, коллега! Ну, за май!!!

Эй, прохожий, извините! Не будет добавить? Хреново что-то… Подлечиться надо бы… Эх-ма, прохожий… О! Вот это… Ну, брат, спасибо! Выручил! Теперь хватит!!! Бывай, брат, когда-нибудь… Да хранит тебя пепьютер!!! Ну, вперёд! Пошли-пошли-пошли…

Прошёл целый год с тех пор, как Мария Гундеева изволила из-за своей доверчивости, а проще говоря – дурости, очутиться в стационаре для душевнобольных. Это мрачное начало миллениума она так и провела в своём отделении в «душевной» компании недалёких бикс, мелких воришек, страдающих клептоманией, наркоманок и просто больных бедных женщин. Ей иногда разрешали прогулки на свежем воздухе в компании других страдающих дамочек, коих было предостаточно в клинике.

Вообще-то таких пипеток везде предостаточно…

Маша совсем забыла, что такое есть свобода и с чем её едят? А как можно запросто радоваться жизни, не боясь результатов обхода или очередного прихода следователя из прокуратуры, которого с упорным постоянством «не пущали» к ней «на свидание»? Но следователь изыскивал средства и другие пути к достижению цели; он злился и клялся отомстить!

Следователь хотел вытянуть из «дуры» хоть какие-нибудь показания, которые бы она сдуру подписала и заодно подмахнула бы парочку пустых листиков. Его абсолютно не волновало, что на момент подписания бумаг она считалась больной и не отвечала за свои действия – это по закону. Ему это было абсолютно до лампады! Была б бумажка, а остальное – дело техники. В суде (в уголовном суде) из такой подписанной бумаженции вытянули бы максимум. В любом случае, приговор бы ей обеспечили – это не вызывает ни малейших сомнений. Таковы реалии нашей системы! Её бы перед судом просто-напросто прогнали бы через «независимую судебную» экспертизу – и всё! Хана! Пишите письма…

Год прошёл, а Маша так и не научилась уму-разуму. Грезила о чём-то запредельном, надеялась на доброту и порядочность прокурорских служак или счастливый случай, хотела думать, что её сразу признают невиновной, так как отсутствует состав преступления… Ага, держи карман шире! Но зачем перечислять все её думы и надежды, от которых никому нет ни малейшего толка? Всё пустое! Достаточно знать, что прошёл год, а это уже срок! Безвылазное пребывание среди больных людей кого угодно сведёт с ума!!!

Валерий скоро год как регулярно бегал к ней на свидания, за исключением нескольких недель, проведённых «в длительной зарубежной командировке». Все их встречи проходили в присутствии других больных, их родни и медперсонала. Никакой, понимаешь, личной жизни! Но Валерий однажды умудрился-таки выкрасть звезду на несколько часов… и они долго и страстно любили друг друга на какой-то полянке близлежащего леска. С этого момента чувства Валерия к его Машеньке возросли многократно.

«Наше сближение было предопределено – это не вызывает ни малейших сомнений. Мы просто созданы друг для друга! Это же неопровержимый факт! В прошлой жизни мы были вместе! Мы всегда были вместе!!!» – кажется, что и Мария сама поверила в эту свою ложь. Но любовь слепа, а Валерий сам просто не желал замечать несоответствия придуманного им образа с настоящим портретом своей драгоценной подруги. За её самоволку, которая ещё неоднократно повторится, Маше ничего не было. Да и что могло быть, в самом деле, кроме парочки лишних уколов, к которым она уже привыкла? Сильными средствами её давно уже не пользовали. Так чего бояться, собственно говоря? Вот если бы она вдруг психанула на ровном месте, тогда уже был бы инцидент, который бы и дал повод для принятия «адекватных» мер! Но повод отсутствовал.

Мария как опытная актриса смогла очередной раз вжиться в роль настолько, что первое время сама считала себя влюблённой девчухой, у которой всё происходит впервые, и вела себя соответственно созданному в голове образу. Только на одной ножке не прыгала… Теперь пришёл её черёд страдать из-за отсутствия «жениха» или своевременной неявки оного. Она всем рассказывала о своих к нему чувствах, и даже хвасталась ими. Однако эти самые чувства не мешали ей блудить. Была б дыра, простите, дура, а охочих найдётся…

Её выписали… Май, хорошо, тепло, светло, мухи не кусают, и она идёт домой! Настроение можно было бы считать подъёмным, если бы не одно большое и толстое «но»! Она настолько отвыкла от людей, открытого пространства и яркого света, что чуть ли не шарахалась от прохожих на широких улицах своего родного города. Рядом с ней шёл Валерий, поддерживая её под локоть, и рассказывал всякие придуманные на ходу истории и анекдоты. Она смеялась, но как-то напряжённо. Ему показалось, что ей стыдно смотреть в его глаза. Чушь! Чего ей стыдиться? Просто Маша ошарашена изменениями – и только. Он пообещал Маше, что в самые кратчайшие сроки приведёт её в норму, и она забудет о своём отвратительном самочувствии среди обычных людей. Он сдержал своё слово, и она уже к вечеру этого дня почти акклиматизировалась в новой для неё обстановке свободы, от которой Мария за год прилично отвыкла. Она захотела выпить. Он был не против, скорее, за!

Мария постоянно говорила Валерию о своей любви; кричала, что никогда и ни с кем ей не было так хорошо, как с ним; что она не зависит от секса и поэтому свободна; что она сделала свой последний выбор уже навсегда; что ей нужен он, только он, он или вообще никто! Лгала ли она преднамеренно или действительно считала правдой то, в чём пыталась убедить своего Валеру (и себя заодно) – это не имеет абсолютно никакого значения! Факт, как говорится, имел место быть, а посему ложь остаётся ложью вне зависимости от побуждений и причин, вызвавших её.

Зато про себя она привычно рассказывала буквально всё, что не касалось их с Валерием отношений. Трепло будила в любимом настоящего зверя, когда от дурости или же от хитрости выкладывала всё про все свои связи, за исключением тех, которых стыдилась сама. Валерий давно бы расстался с ней, но его чёртовы чувства и порядочность не позволяли ему бросить любимую женщину в состоянии острой нужды.

Мария, будучи ещё в клинике, написала повесть о своих сексуальных похождениях в зоне отдыха и туризма Вишнёво в своей тетрадочке, некогда исполнявшей роль дневничка, которую Валерий отдал ей из рук в руки ещё на своём первом свидании с ней. Теперь он читал эту повесть и сходил с ума от ревности. Боже, как ему было больно! Это же надо было умудриться дать такую бездарную писанину о своих кроватных подвигах своему любимому на вычитку?! Мрак! Бред! Она явно перелечилась в клинике…

Писать же Мария не умела вовсе! Ведь невозможно уместить все свои мысли на какой-то там бумаге в клеточку, правда? Зато она умела делать многое другое более чем хорошо. А болтать, строить немыслимые прожекты, врать всем и себе самой – это её приобретённый по дешёвке удел, где она чувствовала себя полностью в своей тарелке, и, похоже, такое состояние совсем не тяготило экс-звезду. Скорее, наоборот. Было бы пойло и тот, кто будет выслушивать весь её бред! Но, положа руку на какое-нибудь священное писание, надо чистосердечно признать, что в этой большой куче мутотни, состоявшей из гремучей мешанины различнейших религиозных и иных знаний и понятий, находились довольно качественные перлы, которыми не грешно было бы воспользоваться в практических либо духовных целях!

Начинались первые серьёзные конфликты, но Валерия сие положение абсолютно не смущало. Это же жизнь! Как без трений можно обойтись? Нереально! Зато их союз станет в таких испытаниях ещё сильней, мощней и сплочённей! Так оно и было бы, если бы не патологическая страсть актрисы к любовным утехам с кем попало после принятой дозы спиртного в любом его количестве. Ей всё равно было всегда мало. Чего мало? Удовольствий! Только об удовольствиях и могла думать подвыпившая звездюленция. Но потом она горестно всхлипывала, глядясь в противное зеркало, и кляла свой возраст, неумолимо прибавляющий ей морщины и синие прожилки на носу и лице. Целлюлитную составляющую её ещё совсем недавно стройных ног и довольно притягательной ореховой задницы невозможно было извести водкой и ложью. Свой возраст, убавляющий упругость груди и других частей тела, она ненавидела, пытаясь обмануть его алкоголем и необдуманными контактами, вкупе приводящими к обратному эффекту. Она старела…

Валера прощал ей некоторые её выходки, но о блуде он только лишь подозревал, ничего конкретного не зная наверняка. Одни досужие домыслы. Его подруга Интуиция, превосходно работающая на него во всех иных случаях, только дразнила своего хозяина, но точных ответов не давала. Так оно обычно и бывает со всеми экстраординарными людьми, кроме тех редких исключений из правил, которыми так гордится человечество.

Маша же всеми силами пыталась скрыть непристойные факты своей бурной биографии, происшедшие с ней от его появления в своей жизни по сей день, но безуспешно.

Об очень многом говорило её лицо, глаза, руки, позы и слова… а Валерий был наблюдательным малым. Но он снова и снова отгонял от себя страсти-мордасти, так и спешащие поразить его мозг вирусом недоверия. А что Мария? Да ничего! Клялась и лгала, лгала и клялась… И делала вид, что очень-очень-очень хочет снова работать на сцене. После всех своих клятв, данных Валерию, её поведение было хуже предательства. За такое убивают!

Валерий, мучимый бесформенными догадками, продолжал её тупо любить и всячески оберегал своё счастье, как только мог, вступая в прямой конфликт со всеми её дружбанчиками и даже роднёй. И было за что!

Конфронтация достигла безумных размеров. Его возненавидели все Мариины прихлебатели и даже её дочь, что вполне объяснимо. Он мешал ей командовать матерью а самой заниматься ерундистикой. Ничего удивительного в её ненависти к нему не было, ведь дочушка заодно презирала и ненавидела также и свою драгоценную мамашку по всем пунктам и поводам, которых достаточно имелось в наличии. Её доченька желала, чтобы экс-звезда с утра до ночи бегала по квартире с тряпкой, мыла, стирала и готовила еду. Она приговорила мать к чёрной работе по дому пожизненно и хотела лишить её личной жизни навсегда. По её эгоистичному мнению, не она, молодая и красивая, должна запахивать по дому, а мать, которая это право заслужила! Хорошо же право быть рабыней… Валера знал о её ненависти ко всем, кроме самой себя, а ему такое отношение малолетки было по большому барабану (лишь бы с Марией всё было пучком!), но неприятный осадок в душе всё же присутствовал и иногда даже мучил. Переживаний хватало…

Он однажды познакомился с бывшим её мужем, что оставило в его памяти неизгладимое впечатление. С каким же наслаждением он прикончил бы гундосого ублюдка, если бы имел на то право… Правильно, что его прозвали Гундосом! Этим всё сказано.

Но как-то от великой тоски Валерий написал зарифмованный текст, адресованный ему, но так и не передал по назначению. Написав его, он просто потерял всякий интерес к личности бывшего супруга Марии. Действительно, страшнее смерти было только осмеяние, и Валера его конкретно облаял в стихотворной форме… и благополучно забыл о существовании мелкого лживого человечка. Впрочем, Гундос с Марией стоили друг друга…

Однажды Валера чуть было не лишился жизни, когда к Марии в гости заскочила «с визитом вежливости» сеструха Людки Ярославцевой Крыса. История была ещё та! Вот что значит расслабиться и потерять бдительность, понадеявшись на любовь и «домашнюю» обстановку!!!

Валерий про Крысу знал почти всё и не удивился, когда эта шлюха попыталась затащить его в постель. Он резко поставил её либидо на место, категорически отказавшись даже обсуждать эту тему. Минутами позже Маша на кухне ему призналась, что крысиная морда соблазнила и попользовала всех её парней и переспала со всеми её бывшими мужьями, но ради своей подруги не будет выгонять последнюю из квартиры. Потом Валерий узнает, что неуравновешенная Крыса умудрилась переспать даже с родным братом и неоднократно в пьяном угаре пыталась запрыгнуть даже на собственную сестру и Машу, хватая их за груди и прочие интимные места!

После того, как Валерка словесно отходил чёрную паучиху вдоль и поперёк, она расплакалась, утверждая, что незамедлительно покончит с собой. А затем втихаря насыпала в стакан с водкой несколько сильнейших психотропных таблеток с большой дозировкой из аптечки Марии типа «Азалептин» (или «Клозепин», как его ещё называют), которые прописал ей добрый врач после дурки для домашнего лечения, и незаметно подсунула снадобье Валерию. Он выпил вместе со всеми… и чуть не умер. Психотроп был силён, но его сердце выдержало, хоть и подсело. «Клозепин» был несовместим с алкоголем в любой дозировке, а они все уже прибывали в хорошем таком бухе. Самое паскудное в этой истории было то, что Маша знала про этот «эксперимент». Почему же смолчала? Почему не остановила процесс? Хотела удостовериться в верности любимого? Или подыграла Крысе? Предположения и подозрения есть, но ответы абсолютно не удовлетворяют… Интересно узнать следующее: а осталась ли Мария довольна результатом?

«Как только в одной казалось бы нормальной с виду женщине смогло уместиться столько разных противоречивых и взаимоисключающих черт, чёрт её подери?!»

Валерий выжил, но беды его на этом не закончились. Всё только начиналось…

А Мария снова и снова врала всем и вся (и ему тоже) о своей единственной наипреданнейшей любви, но снова и снова оказывалась последней из лжецов. Так не могло долго продолжаться! Ему хотелось крикнуть в Небеса: «Mayday! Спасите меня! Укажите путь!», но он прекрасно знал, что бесполезно обращаться к иной реальности, которой на нас начхать! Ведь мы для неё виртуальные игрушки, участники опыта – не более того. Вот он и не кричал, раз толку нет. Лучше послушать музыку: она наверняка поможет! Где же там у нас стоит Эрик Клэптон? Вот он, хороший, давай-ка нам блюзик про океанский бульварчик…

Валерка множество раз уходил от Марии, кляня себя за слепоту, но после её просьб, увещеваний, «искренних» заявлений и уверений в преданности и любви возвращался назад. Сердце ведь – не камень!

Наступала жестокая пора очередных перемен…



Проклятый жаркий август того же года.



Прокуратура готовила бумаги по Гундеевой для передачи их в уже уголовный суд, на который она уже не посмеет не явиться. Нет, они поступят по-другому! Вот теперь она уже наверняка не слиняет в дурку! Не сбежит, падаль, от наказания! Ату её, ату!!!

Следаки уже в непосредственно прямом контакте с подозреваемой лихо обрабатывали Марию, а эта дура подписывала всё, что ей совали под нос говнюки из прокуратуры. Ей припомнили все её мелкие грешки и были рады наклонить звезду как можно ниже. У Валерия уже давно не было удостоверения, и поэтому на допросы его не пускали. А с ним самим так вообще не желали общаться: он был им помехой, и всё тут! Игнат молчал…

В такие минуты подполковник запаса вспоминал своё последнее дело в связке с Игнатом Петровичем, которое должно было несказанно обогатить их:

Он, одетый во всё яркое и запоминающееся, брёл неуверенной походкой богатого подвыпившего туриста по коридору «Шератона». В этой гостинице на четвёртом этаже временно отдыхал от забот насущных его клиент, ждущий огромных барышей от очередной своей сделки по оружию. Отель был богатым, а Валерию нужно было прикинуться шлангом, чтобы его не срисовали местные пинкертоны. Вот из-за этого он и нахлобучил на себя такой кислотный прикид. Люди запомнят его шмотки, но спроси их о чертах его лица или каких-нибудь приметах, то они выпадут в осадок! Память избирательна, и в ней останутся только воспоминания об экстравагантности пьяного туриста, видать, залётного америкашки, которому крепко скучно в Париже.

Кто догадается увидеть в этом светофоре ликвидатора? Стереотип мышления, вбитый обывателям в темечко разномастными киношками, не позволит причислить такого разухабистого типа к элите разведки…



Неожиданно зазвонивший телефон прервал воспоминания подполковника и заставил его пружинисто выскочить из кресла. Наверное, Машка. Сколько можно ждать этого чёртова звонка?!

Целый день жду, пока соизволит сообщить подробности о последнем вызове в прокуратуру. Уже скоро восемь вечера, и ни гугу, чёрт возьми! Полная тишина! Вот сейчас я ей задам, если «унюхаю» по телефону присутствие алкоголя. Ну уж дам, так дам!!!

– Алло! Да! Маша? Это ты? Алло!..



* * *



За прошедшее время многое изменилось в жизни. Ушедший со своего ответственного поста большой чиновник смог-таки договориться с конторой в лице Игната Петровича и, оставив большущие деньги на указанных им заграничных оффшорных счетах, улепетнул за бугор. У него ещё много осталось средств, но генерал скомандовал не раздевать его догола, но держать «руку на пульсе».

– Разденем через годик-другой уже полностью, а пока пусть зарабатывает ещё. С пустым карманом ничего не наработаешь. Ведь сам об этом знаешь, Игнат Петрович! – сказал Виталий Павлович. – Мы пока не сможем использовать эти деньги по собственному разумению. Крепко засветимся, если что… Однако чуть позже мы всё приберём, и я уже свободен буду. Подал рапорт на отставку, знаешь ли, но это долгая песня. Как там Валерий Георгиевич, готов? Вот и славно! Счета нашего друга под контролем? А новые? Отлично! Кстати, Игнат, я указал на тебя как на своего преемника. Лучшей кандидатуры, на мой взгляд, уже не найти. Ты доволен?

– Приятно – это да! Вот если бы раньше… А сейчас мне самому жутко хочется уволиться…

– Послушай, дорогой Игнат, сначала замени меня, получи генерала, как положено, а потом делай всё, что твоей душеньке угодно будет! Понял меня, полковник? Понял, я спрашиваю?

Генералу жуть как не хотелось оставлять своё кресло кому попало. Причин на это было немало. Одна из основных загвоздок была следующая: при передачи дел вкупе с креслом могло всплыть что-нибудь очень неожиданное и неприятное, что обязательно бы подпортило биографию как самого генерала, так и многих других, включая Васильева. А в его генеральском варианте развития событий Виталий Палыч видел торжественный «прощай» и спокойный «бывайте здоровы» с мирной пьянкой…

«Пусть Игнат возьмёт дела и… потом сам с ними мудохается да расхлёбывает! А мне отдых нужен!» – думал мастер интриг, прекрасно понимающий, что его так называемые хитрости прозрачны как стекло, а полковник, умница, давно это сам уже просчитал.

– Разумеется, понял! Чего тут не понять? Всё понятно и ясно. А кому мне прикажешь дела сливать, когда сам на полный дембель намылюсь, а? Есть кто на примете? Нет! И я о том! Ладно, Палыч, сбагрю кому-нибудь, кто рад погонам будет и не станет задавать дурацких вопросов. Только давай для начала подчистим архивчики. Ну, для порядку и спокойствия, так сказать.

– Давай, чисти, только ничего нужного не уничтожь в запарке, договорились? Копий не делать!

«А зачем мне копии, если я оригиналами владею? Интересно…» – полковник хмыкнул, но вслух произнёс:

– Не будет копий!

– Прекрасно. Теперь про твой вариант… Когда заряжаем? Надо и для страны пошевелиться!

– В таком случае давай переигрывать «чиновника». Ему в любом случае – конец! Зачем нам столько денег от него, когда через него мы возьмём на несколько порядков больше?! Командуй начало работы, а его в ноль! И все дела, ёлка-палка!!!

– Думаешь? А действительно, зачем? Давай ещё раз с тобой проиграем варианты, а после этого скомандую. Действительно, целый год ждать – нет смысла! Давай так договоримся: мы это дело проворачиваем, со всеми участниками с их стороны кончаем, но сами деньги не используем лет пять или лучше семь (число это уж больно мне нравиться!), а за это время устроим все свои дела и делишки здесь, а потом… тебе на Запад – мне на Юг! Ты же тогда целым генералом будешь уже! Подготовишь для себя с дочкой места под солнышком…

Да, к слову, как думаешь, они так перестреляют друг друга, как ты пророчил, или как?

– Вот тут мы Родине сильно поможем! Там такая склока и свалка начнётся, что не приведи Господь! Почти всё, как я и говорил. А как же иначе? На нас же войной не пойдут, мафиози?!

Они переглянулись и дружно засмеялись…

– Полковник, ты меня уморишь!.. Да на нас никто не попрёт, а ты говоришь «мафиози»… Ха-ха-ха-ха!!! Да их тут у нас народ только один раз нашим отечественным пойлом как угостит, так и некому будет больше мафиозничать!!!

– Га-га-га-га-га!!! Да и капусточку нашенскую с нитратами они вряд ли переварят, ха-ха-ха!

– А водичку, а водичку нашу из-под кранчика да с трупной палочкой не желаете, сеньоры? Нет-с, не желают они водички-с. У них животики могут разболеться… ха-ха-ха… Приятной вам экскурсии по просторам Отчизны, господа… ха-ха-ха-ха… хорошие!.. Welcome!!!



* * *



Особых перемен у Анечки в личной жизни не наблюдалось, зато день за днём напряжённого труда давали свои положительные результаты, чем искренне гордился Леонид Аристархович, а добросердечный начмед так просто млел, старый ловелас, получая благодарности от больных и начальства за отличную работу молодого специалиста. Поскольку Анна стала зарабатывать довольно прилично, то и в её домашнем арсенале электротехники произошли крупные изменения к лучшему. Её гордостью был новый сильный компьютер с тремя винчестерами по две тысячи гигабайт каждый, отличной видео и музыкальной картами, с безлимитным подключением в интернет, мультимедиа софтом и прочими прибамбасами в виде фото-принтера «Canon», сканера с фотомодулем «Be@rPaw» и прекрасной акустикой. Как ей было это интересно! Жаль, что свободного времени мало, но его всегда мало…

Киношки ей «подсыпали» подружки, а музыкальную коллекцию она десятками гигабайт «сливала» у Валерия, который очень редко, но всё-таки заходил к отцу в гости, как они выражались, покуролесить. Анна была счастлива и этими редкими визитами, но на глаза подполковнику запаса явно не лезла. Пока ей было достаточно и таких непрогнозируемых рандеву со своим обожаемым Валерием. Она была свободна в своём выборе, чётко осознавала ситуацию и не претендовала на исключительность.

А зря! Она была уникум, и этого не отнять никому!

Вскоре, после тихого комнатного перешёптывания с её отцом, Валерий заявил, что уезжает отдыхать за границу. Куда точно, он не знает, потому что не определился ещё. Но ему бы хотелось побывать на Ривьере во Франции, а по Парижу он пробежится в свободное от отдыха время. «Всё равно Париж за пару дней как положено не узнать, а впечатлений у него от поездки и так будет больше чем достаточно!» – резюмировал он.

Как Анне хотелось поехать с ним, но это, к сожалению, было абсолютно невозможно! Пока невозможно…

Вот и жила Анютка своей жизнью в перебегах с работы домой, из дому в магазин, из магазина… на работу, слушая по дороге настоящую музыку из mp3-плейера от настоящих профессионалов. «После них я телевизор смотреть не могу!» – говорила она подругам.

Анины поклонники потеряли всякую надежду на понимание или же сочувствие с её стороны и отвалили далеко в сторону, откуда, не переставая вздыхать, исподтишка глазели на стройную спортивную фигурку молодого хирурга. Анне было всё равно! У неё свои мечты, и отказываться от них она ни за что не желала! Нет!!!

А сейчас она бежала к подружке на крестины дочки, вспоминая разговор о Франции и одновременно подпевая специально искажённым хриплым голосом музыке, взятой у Валерки в вечное пользование, а теперь энергично долбящей из больших наушников «Sony»:



Сердце устало ждать,
Ум – видеть,
И надоело весь мир ненавидеть!
Не прокатиться ли нам по Парижу?
Боже!
Как я его ненавижу!!!



* * *

– Алло, говорите, в конце концов!

– Валерка, милый, плохая связь! Плохо слышишь?

– Где ты? Что происходит? Я раз пять тебе домой звонил, но твои говорят, что ты ещё не возвращалась из прокуратуры...

– Извини, что перебиваю, но времени нет! Мне только три минуты дали! Слушай, не перебивай! Меня задерживают, или как там? Короче, выбрали меру пресечения – арест. Сейчас повезут в тюрьму!.. Камера предварительного заключения, вроде бы, называется. Слушай, что надо: скажи сыну или ты сам принесите мне с передачей паспорт. Я же без него ушла! А вот так вот и пошла! Без него и пошла… и без инвалидного удостоверения тоже! Мне же инвалидность дали второй группы… Ты же знаешь… Нет? Ладно… Дальше вот что (сейчас, сейчас, я уже заканчиваю, – услышал Валера, как она обращалась к кому-то), слушай…

Но связь прервалась. Валерий слышал, как это произошло: некто крепко крутой заорал на Марию матом, послышался громкий стук чего-то и… всё! Разговор окончен!

Он аж присел от такой новости. Всё, трындец! Пипец полный!!! Если в предвариловку увезли, то до суда не выпустят – однозначно! Сто процентов! Такого у нас не практикуют!!! А если уж в суд пришёл не сам, а привезли… то срок практически на 99,999% гарантирован!

Но человек всегда надеется на лучшее. Валера был поражён и ошарашен! Все его знания и опыт говорили, что это конец! Интуиция подтверждала сей вердикт, но душа… она надеялась, что всё образуется, всё утрясётся, уляжется, встанет на свои места, а Мария докажет свою невиновность раз плюнуть… ведь нету состава преступления! Нет его! Нет!!!*



ГЛАВА 20



Полковник лишь развёл руками:

– Ну, дорогой, что я теперь могу поделать? Это не наша епархия, а у нас теперь уже нет повода законными методами оградить Марию Михайловну от процесса. Ещё недавно в её неприкосновенности нуждалась страна, а теперь страна уже в её услугах не нуждается – она отработанный материал (это не я – это страна так думает!), а кому нужен отработанный материал? Мусоропереработчикам! Вот она сейчас у них на переработке и находится. Не обращай внимания на мою злую болтовню, Валерий Георгиевич, мне тошно не меньше твоего, но поверь – сделать ничего не могу!

– Или не хочешь?

– Не хочу! Но моё желание тут не при чём, причём мне жалко её, поверь, но только как гражданина, а мы не гражданская фирма. Вот была бы она за рубежами нашей великой Родины, тогда другое дело… могло бы быть. Но даже в этом случае ей бы занимались товарищи из параллельного, но всё-таки другого ведомства. Что тебе ещё объяснить требуется? Понимаешь, что нас просто нет? Вот и всё! Разговор окончен! Максимум, что я смогу сделать – это по своим частным каналам задействовать кое-какой мне обязанный народишко… а там, если всё выгорит, уже будем посмотреть. Устраивает, влюблённый придурок, или?..

– Петрович, сделай хоть что-нибудь! Даже если бы она была мне безразлична, то и в этом случае я бы был на её стороне. Ты же знаешь – она невиновна! Просто сдурила баба, наодолжалась выше крыши, а отдать тугрики назад сами же кредиторы и не дали возможности, заморозив счета через суд. Что за дела?! Параша полная!

– Сдурила – не сдурила… да она всё на авось делала! Скажи ей при случае, передай ей от меня следующее: ДУРА!!!

– Я уже от себя сказал ей то же самое, да только ни ей, ни мне легче не стало. Неужели и выплатить за неё нельзя? Долг её нам погасить можно ведь? Можно?

– Долг погасить можно. Все счастливы будут… все, кроме неё, тебя и денег. Всё равно посадят, раз дело есть, мол, раз согрешила, пускай даже без последствий, то – гамон! Крышка!

– Посадят, говоришь?

– Уверен!

– Чёрт, я тоже, но так не хочется думать о плохом, ведь надежда дышит пока ещё… Может, купить кого надо? Так это запросто!

– Смеёшься? Ладно, не пыли! Знаю, с чего начать надо… Я же сказал, что постараюсь что-нибудь сделать? Вот и постараюсь!

– Да уж постарайся – век не забуду!

– Забудешь…



Валерий прилёг на диван, включил телевизор. Просто так включил, чтобы убивающую его тишину в помещении убрать, ликвидировать. Что там и кто болтал, так он даже и не слышал. Пусть себе… Он продолжил свои рассуждения, плавно перешедшие на воспоминания. Промелькнула мыслишка, которая касалась Машиных «друзей-подруг»:

«Вот же поганцы какие! Как с ней всё в порядке было, так без мыла к ней в зад лезли, поддакивали, мол, всё правильно говоришь, всё правильно делаешь, звезда ты наша немеркнувшая! Дай этим козлам прокурорским по мордасам! Поставь их на место! Пусть, суки, не тявкают!!! Ты невиновна! Делай всё, что и как хочешь, а тебе ничего не будет!!! Нет – это не друзья! Сами они суки и козлы с вонючими козлихами! Надули ей в уши всякой всячины, вот Машка и влипла. Может, и не закрыли бы её до суда, если бы язык за зубами держала, так нет! Ля-ля-ля-ля… Дура! Но друзья… Какая мелкая сволота всё-таки! Мелочь пузатая, а туда же… с поучениями лезут, дворняжки мелкие.

А Машке много и не надо – ей раз по ушам проехали, а та давай стараться… Дура!

Как же она там теперь в камере, бедная?.. Чтобы её только там не того…

Чёрт! О чём я только думаю? Идиот! Она же актриса, выкрутится как-нибудь. Это же не мужская камера. С бабами ей легче будет. А мне и свиданку не дают… Собаки!!! Всё через адвоката только передать можно. А что адвокат? Он сам вчера прокурором был…

А друзья-то, друзья… Шушера навозная! Как до дела дошло, так по кустам и разбежались все, как и не было их никогда. Друзья… Уверен, что и на суд никто из них не явится, чтобы Марию поддержать. Пари держу на всё, что имею, что не придут! А чего я про суд думаю? Может, до суда не дойдёт и всё утрясётся? Да кого я обманываю?!! Сам себя обмануть хочу, хотя прекрасно знаю, что будет суд как дважды два, как два пальца об асфальт! Вот только на суде и можно будет выкрутиться, доказав свою невиновность, но теперь это в основном от самой Машки зависит. Она актриса – ей и флаг в руки, и барабан на шею!.. Но… слишком много всяких “но”!

Ладно, сейчас мне про суд думать абсолютно бесполезно: информации – ноль! Вот если Петрович подсуетится, тогда – другое дело.

Но её друзья… Какова сволота! Продали ни за грош ломаный, суки, настучали…

Маша где-то вычитала про слово «друг» и мне пересказала. Жаль, что толком не запомнил, но суть выхватил моментально! Что там было? Ах да, вот, вспомнил, попробую для себя сформулировать, чтобы в вопросе разобраться получше, по полочкам разложить:

Итак, в одном древнейшем языке (у шумеров, что ли?) слово “друг, друган” (читалось как “друхан”, вот отсюда у нас и появился этот “дружбан, дружбанчик” со своим уже этническим смыслом – целый жбан, но чего?) означал ни много ни мало – лжец!!! Вот оно! Вот, где собака порылась!!! Я отчего-то этого слова с детства сторонился, а позже сам толком понять не мог, почему так не люблю его? Избегал я его употреблять, и всё тут! “В крови”, видать, знания записаны были… Бессознательно уходил я от употребления этого слова, а теперь узнал, что к чему, и сразу всё стало на свои места!

Это жрецы ещё в те давние далёкие времена ввели новое понятие в слово “друг”, заменив изначальное понятие “лжец” на якобы доверенного дорогого человека, чтобы люди сами себя унижали и “опускали” (можно и без кавычек) во всех смыслах этого слова. Пусть хороших людей лжецами именуют… Вот так! Когда называешь своего дорогого доверенного человека лжецом, даже не подозревая об этом, тогда некая программка Небесная переводит на “обзываемый” объект истинное внутреннее содержание этого слова-пароля, так сказать, изнутри изменяя психику и поведение данного объекта без его ведома в соответствии с оригинальным замыслом, изначально заложенным в ту программу по умолчанию: друг – лжец! В конечном итоге преображается сама личность (душа) “друга”. Ведь личность, сознание человеческой единицы и есть душа.

Во я дал! Как красиво и заумно завернул – лепота! Молодец! Сам-то хоть понял, что сказал? Вроде всё правильно, но уж слишком мудрёно. Проще не выходит. Не мастер я…

Так вот, дальше – больше: человек, то есть объект “обзывания”, названный другом-лжецом, внутренне изменяясь под влиянием неосознанного объектом истинного внутреннего смысла, несомого этим словом-паролем, запрограммированным на разрушение, превращается из кореша (от слова “корень”) во врага со всеми вытекающими последствиями. Кореш – вот подходящее слово! Оно мне не нравится, но какое же тогда лучше употребить для обозначения доброго дорогого доверенного человека? Никак не могу выбрать нужное. Отчего-то не выходит… Ну не «товарищем» же обзывать близкого человека! (Смех в зале!)

Вот так пособники Кали-Юги и жрецов разваливают мир снизу, подтачивая основы человеческо-божеского бытия на корню! Вот же сволота какая!

(Интересно, а сама Божественная реальность тоже виртуальна для кого-то или нет? А если да, то для кого и сколько их?)

А что это я так разошёлся-то, чего, спрашивается, раздухарился? Чего, спрашивается, психую? А какие заумные фразы строю – ух! Захочу повторить – не смогу! Как там Игнат говорит? “Не к добру это, ох и не к добру!!!”

И дружбанчики эти Машкины, полные лжи, – суки! Да будь они неладны, твари!!!

А-а, вот, вспомнил ещё одну, казалось бы незначительную историйку… Был бог такой у древних, и звался он Митра. Где же он обитал-то? Вот, сейчас в словарике посмотрю, хоть и не важно это, по большому-то счёту, абсолютно не важно. Главное – это знать принцип, а остальное может быть несущественно. Ага, нашёл! Был он в Древнем Иране и Индии, раз в ведах упоминается. Местное божество Солнца. (Говорят, что сильный бог был…) Это значит, что для христиан, иудеев и мусульман он всего лишь идол, ибо многобожие обзывается у них как? Язычеством! Правильно!!! Так почему, спрашивается, высшее и среднее духовенство вкупе с папой римским его себе на голову нахлобучили в виде головного убора и награды “его имени” раздавали, а не сожгли эту “папаху” на костре, как они привыкли поступать с такого рода предметами и людьми, ими пользующимися, а? Непонятно, почему? Объясняю! Это же чертовски приятно – бога на голову натянуть!

Вот это анекдот! Вот это и есть подмена понятий! Вот это и есть ложь – их ложь!!!

А почему я вспомнил христиан, мусульман и иудеев в одной связке? Хороший вопрос! Но ответ и того лучше: у всех трёх религий ОДИН КОРЕНЬ! Христиане были иудейской сектой, а после того, как “отпочковались”, то только тогда они стали самостоятельной полноценной религией. Так точно и магометане, изначально бывшие христианской сектой (с 578 года нашей эры по 1180 или 1182 год, если в датах ничего не спутал), потом обособились. Если что-то я и напутал, так только лишь сами даты, и то на самую ничтожную малость. Плюс-минус килограмм, что для принципиального рассмотрения вопроса о том, откуда растут ноги – не крепко важно. Главное – само положение вещей и понятий! Вот и все дела! Чего проще? Чего голову ломать и войнушки устраивать?! Махаться больше не с кем? Тогда советую головой об стену, может, легче станет? Не хотите? А… это прибыли не приносит… командовать некем… и больно, к тому же… Понятно.

Но жрецы (я так образно “серых кардиналов” в любой религии зову) и здесь напачкали, оставив для потомков своих «электронную подпись»… но кто умеет – тот прочтёт!

Зачем же вся эта волокита с подменой понятий и прочей шлаеденью понадобилась вообще? Ведь это же такой длительный и нудный процесс загонять в мозги “публики” зомбирующую информацию. Ха! Длительный, но верный!

Возьмём Моисея [Хитрого]… Он “свой” народ целых сорок лет по пустыне туристил, таскал туда-сюда по барханам и бездорожью, пока память у молодых поколений не скорректировал так, как ему надо было, а тем временем им в мозг своё вбивал, что очень хотел. Вбивал коленам Израилевым свои понятия, пока три-четыре поколения в пыли не извёл, полностью зазомбировав под себя, любимого! Заточил народец, хорошо так заточил, избранник…

А между нами говоря, там от Египта до цели пёхом или на велосипеде по песку максимум недельку-полторы шлёпать без проблем! Он же свои основные проблемы в Красном море искупал… а другие “проблемы” решал уже “по дороге домой”, напевая в свою бороду “Всё могут короли!..” и втихаря потирая руки.

А потом шарился по траксинам и ломбардам, интересуясь: «А вам скрижали не нужны? Может вам? А кому? Вот вам… Берите… Уступлю за У.Е. по договорной цене! Отдам задёшево, я и так недорого сдаю!.. Пригодится в хозяйстве! Не надо? Зарыть их, что ли, от греха подальше? Боже, что делать бедному мне?..»

Почему всё с нами, человеками, происходит именно так, а не иначе? Глупый вопрос. Значит это кому-то уж очень выгодно! А кому это крепко нужно? Тем, естественно, кто неслабо поимеет самой власти. Власти и денег. Власти, денег и женщин. А большего и не надо! При таком наборе остаётся желать лишь бессмертия…

И вот вам все ответы, как на ладони, – получите и распишитесь! Испокон веков и по сей день везде и всюду одно и то же, только соус меняется… Вот так!!!

Моисей, например, не был первым… далеко не первым!!! Плагиатор…»

– Нет, Валерка, спокойно, спокойно, стоп! Не пыли! Ты же не в пустыне. Или всё-таки в пустыне? Очень похоже на то. Всё, я сказал! Хватит уже! Пора остановиться, – приказал вслух себе подполковник и, спустя несколько часов раздумий и переживаний за Машеньку, незаметно для себя заснул.

Ему приснились кошмары…



* * *



На Машу наезжали, пытались установить, кто же она такая на самом деле, сколько и чего весит и как с ней поступить в будущем? Но статья, по которой проходила актриса, была уважаемой, и её пока не трогали. Присматривались и принюхивались…

Маше было страшно и жутко. Она боялась суда больше, чем сокамерниц. Но КПЗ – это не зона. Всё значительно тяжелее. И опыт кое-какой она здесь наработает – это как пить дать. А вот сколько ещё впереди погубленных надежд и ежедневно прибывающих несправедливых обвинений и гонений ожидает её? Подумать страшно! Жуть…

Следаки её уже приговорили и вели себя соответственно. Ей на руки должны дать какие-то бумаги, и она должна что-то там написать, но голова совсем не работала. А бумажки ей дали расписывать только лишь для проформы, ну и чтобы не дурила никому голову, конечно. Пусть колупается, ищет, пишет, надеется, запутывается – всё одно!

Маша корпела, писала, вспоминая подробности, которых абсолютно не помнила, потела от страха, завоёвывала авторитет разными методами, ей доступными, и думала, что готова к судебному разбирательству на сто процентов, но… не была готова абсолютно ни к чему!

Дело было передано в суд, но о назначенной дате она ничего не знала. Ей скажут в последний момент, когда будет уже поздно что-либо изменить в бумагах и мыслях.

Короче, её запутали полностью, застращали, как они умеют это делать, ввели в заблуждение, причём сознательно, и стали ждать, когда бывшая прима спечётся.

Стратегии у неё не было никакой, хотя Мария думала обратное. Нет, ничего весомого, значимого и конкретного она не изобрела. А адвокат был просто гад! Вопросы есть?

Не вижу смысла описывать всю эту мудистику – это бессмысленно!

До суда никаких свиданий не дают, только передачки (был бы чай, кофе и курить!), а после суда Мария собиралась пойти домой, показывая в кармане кукиш всем своим гонителям – размечталась новоиспечённая зечка. Она хорохорилась и допутывала сама себе и так тщательно перетасованные, но краплёные следствием, карты, что ни к чему хорошему привести не могло по определению. Самомнения же у Машки было предостаточно, но проявлялось оно последнее время как-то всё не к месту, что дополнительно ожесточало работников пенитенциарной системы. Потом внезапно на неё налетала очередная волна страха, и Мария просто скисала, выпадая в осадок.

Всех сокамерниц удивляло одно: а как это сумасшедшую бандершу со второй группой инвалидности по шизофрении содержат в КПЗ, а не в дурдомовском спецотделении? Ответить на поставленный вопрос никто не мог, включая саму старую сумасшедшую мошенницу с довольно большим театральным стажем…

Нос её всё больше синел, глаза опухали, в мешках под глазами следователи денег не нашли, хоть и предлагали ей откупную… а тело? Тело становилось дрябловатым…

Адвокат, сучий потрох, не приходил в назначенное время, ни о чём не предупреждал свою клиентку, что было его прямой обязанностью, и попросту ничего не делал! А зачем мельтешить, когда он уже точно знал, что будет и что ждёт Машу? Зато перед родственниками «умершей» звезды уверенно и цветисто гнал порожняк…

Почему умершей? Нет, Мария Михайловна Гундеева пока ещё жива и ждёт своих семи долгих лет расстрела через повешенье на костре. А её звезда – всё! Умерла она!

Нет больше Superstar с таким именем! Каюк!!! Осталась starpersha. Писем можно не писать!



Иногда Маша задавала сокамерницам вопросы, один из которых был: «А почему это родной нашей адвокатуре запрещено производить следственные мероприятия?», на что получала простецкий такой, но прямой и честный ответ: «А сидеть тогда кто будет?»

Кто, кто? Следственные органы – вот кто! И есть за что! А в случае прибавления арестованным возможностей оправдаться количество сидельцев резко бы сократилось… У нас презумпция невиновности только на бумаге напачкана…

Короче говоря, Маша была обречена, но признавать свой грандиозный провал она не желала, и строила в своей бестолковке очередные неосуществимые проекты. Для полной картины сказочной реальности не хватало только голубоглазого принца на учёном белом в яблоках коне в хипповой джинсовой попоне с улётным арбалетом М-16 наперевес и платиновыми кредит-картами «Visa» и «MasterCard» наизготовку, пробивающим медным лбом предпоследнюю законную линию обороны противника имени Карла Густава Маннергейма, крушащим тюремные стены своим героическим ордена товарища Македонского богатырским членом и напоследок небрежно роняющим одним чихом вражью башню с невинно сидящей в ней на ржавой якорной цепи юной девой в прах под ногами…

…и обломки железобетонных башенных конструкций, хоронящие под собой юное целомудренное невинное упругое тело верной Диады (дочери вице-короля одной знатной, могущественной, но очень бедной банановой автономии), в творческом беспорядке разбросанные на живописной местности и дополняющие городской пейзаж, плотно укутанный в сиреневый туман и фиолетовый смог, запечатлевает на цифровую фотокамеру худой придворный живописец и полный писец, облачённые в мантии цветов правящего дома.

Трах-тибидах-тибидох – и в дамках!

Из-под гор строительного мусора, оставшегося после крушения вражьей цитадели, торчат фрагменты агонизирующих тел в костюмчиках с однотонными галстуками, в чьих хапающих холёных кулаках сжаты замусоленные следственные документы, на которых угадывается её царственная фамилия, и доносится слабый, еле-еле слышный стон-мольба, плавно переходящая в бредовый псевдолюбовный диалог:

– Валерка, милый, где ты? Мой тигр, я жду!!! Mayday, помоги, спаси быстрее… Ну, ё-моё, сердце львиное моё, я жду! Чё медлишь? Не поняла? Что, уже?! Нехило! Ох, уже спас меня, мой единственный?.. Спасибо! «Спасиба» мало? Чё ещё… сказать? – интонации постоянно изменяются от вопросительных и ласково-просительных до тупо радостно-удивлённых.

– На здоровье! Пользуйтесь! Не жалко… Бросьте дурное – у меня ещё есть… Не стоит благодарности! «Спасиба» – это слишком много… трёх рублей хватит! Будете на Колыме… – тут витязь в тигровой шкуре берёт её, шкуру тигриную, за шкуру и возносит в небеса синие (поднимает на руки), лобызает в уста сладкие (куда придётся), опускает долу на землю милую грешную (ставит на место!) и… хриплым душевным голосом Армена Джигарханяна напутствует на прощание: – Ну, бывай, прынцесса! Бог в помощь! Если что – заходи! Ключ под тазиком…

Витязь, шалунишка, удаляется в свой удел, удовлетворённо почёсывая живот и игриво помахивая тигриным хвостиком, с выражением напевая переделанный ретро-шлягер:



Менял принцесс я, как тирьям-тирьямские перчатки…

И не ломал ни перед кем коронный шапокляк!..



И тут, окончательно испоганив «девичьи» грёзы, громыхнули железные двери, и её погнали к следователю.



* * *



Полковник стоял перед дверью Валеры и ждал, когда тот соизволит ему открыть.

Он нажимал клавиш звонка и подолгу задерживал на нём палец, дребезжа на весь подъезд дверным звонком, собственноручно сделанным хозяином холостяцкой квартиры из совкового рижского телефонного аппарата «VEF» для извлечения особенно сильного сигнала. Трель, если это можно назвать трелью, барабанила, словно перфоратор с громкостью, превышающей звук хард-рок-концерта. Звук был невыносим.

«Сто двадцать децибел выдаёт, чёрт подери, не меньше! Он что, глухой?! Отзовётся хоть кто-нибудь или нет?!!» – не успел подумать Игнат Петрович, как тут же открылась соседняя дверь, а появившаяся на пороге довольно миловидная женщина без предисловий заявила:

– Да дома он, дома! Держите звоночек подольше. Обычно он тихий, а тут кричал что-то, видно, во сне. У нас стены «бумажные» – всё слышно, если громко… Даже стыдно иногда. А после аварии той страшной, прошлогодней, он иногда покрикивает. Но мы не в претензии, всё понимаем… Бедняга, такой симпатичный, а одинокий…

– А если бы у него женщина была, тогда тоже было бы слышно?

– О! Тогда бы мы ничего не слышали, ей Богу! А тут…

Полковнику надоело трезвонить, но он слегка напрягся: «А вдруг с ним что-нибудь нехорошее произошло? А если его враги убили?», как дверь вдруг неожиданно распахнулась, и на него уставился очумевший от сна Валерий, прятавший одну руку за приоткрытой створкой двери.

– Доброе утро, Валерий Георгиевич, – пропела соседка и сыграла партию глазками, встав в наиболее привлекательную с её точки зрения позу. – Солнце вышло…

– …из-за тучи! Блин, вставай, народ везучий! – практически без паузы продолжил Валера и, сделав попытку улыбнуться, коротко кивнул ей.

Соседка сразу оживилась:

– Ха-ха-ха, вы же не то имели в виду, дорогой?

Полковник выпучил глаза: «Во дела! И эта туда же, вешалка…», а лохматый, небритый и весь мокрый от пота Валерка заявил:

– То! Когда захочу сказать другое, тогда и скажу!

Полковник подтвердил:

– Он скажет!

Соседка хмыкнула, крутнула кругленьким аппетитненьким задиком и, бросив прощальный взгляд на симпатягу, скрылась за своей дверью. Игнат сказал:

– Пукалку убери!

– Чего?

– Пистолет спрячь, чучело! Я уж подумал было… А, проехали… Замужем?

– Кто? Эта? – он кивнул на соседскую дверь. – А хрен её знает! Я там, где сам живу и работаю – не балуюсь. Никак, ясно? Да и не хочу на всех без разбора прыгать. Я иногда годами без секса обхожусь, не вру, ты же знаешь! А про долгие, очень долгие месяцы одиночества вообще не вспоминаю – это мелочь. Что поделаешь – работа! А как дорвусь, то… Аппетит ведь приходит во время еды? А я уже отвыкнуть от хорошей пайки успел. Чего пялишься, командир? Ты что, не такой же? Всё то же самое. Это у баб вечные недоборы… или переборы! А у меня… Редко, зато метко! Чего стоишь, зайти мешаю? Места тебе мало протиснуться, начальник? А ты бочком давай, бочком… У меня ремонт начинается! Видишь, как всё запущено? Шифоньер не опрокинь, чудовище!

– Сам чудовище, монстр кроватный, тьфу, карманный!!! Поставил шкаф на проходе, а я не привидение… На себя посмотри, чучело! Мокрый, как шлюха в бане! Ты чего, заболел, что ли? – последний вопрос полковник произнёс довольно ласково, с долей отцовской заботы.

Хамить они оба не любили, но хамили, ограждаясь таким образом от напастей, зная, что это несерьёзно и пустяшно. Всё равно никто не слышит, а им – повод лишний попикироваться. Что ещё делать прикажете? Ходить по квартире и честь друг другу отдавать, ха-ха-ха?!..

– Если можно так сказать, то да. Их бин больной.

– Что? Серьёзно? Я сейчас Леониду позвоню – он разберётся!

– Брось дурное! Если бы надо было, так – нет.

– Слушай, говоришь ты как-то странно, ей-богу. Ну, колись!

– Знаешь, ты приготовь там чего поесть… у тебя же выходной, а не спится… странно это, однако! Выпить хочешь? Не против? С утра? Я тоже! Давно не пил… Хочу! Так вот: я пошёл в душ, а ты сваргань мировой закусон. Всё найдёшь в холодильнике. Добро? Без обид, но я смыть с себя эти чёртовы страсти должен!

– Вот же ёлупень! Как я к нему в гости, так сразу «сваргань, приготовь»… Нет, встретить меня, как положено младшему по рангу!

– Как положено?

– Ну-у… не знаю… с подносом икры на пороге, блинчиками со сметанкою и бадьёй…

– …чернил «Агдам»! – без перехода закончил фразу бывшего шефа Валерка.

– Дурень! Хотя бы пива типа «Хайникен»! И рыбки!! Рыбочки сушёненькой!!!

– Я бы тоже не сопротивлялся такому исключительно заманчивому набору! Ха, губу раскатал… А «Агдамчик» помнишь? А портвейшок «777»? «Три топорика», как он в народе назывался. Дас ис гуд! Не сравнить с теперешним суррогатом. Ладно, мне уже холодно, майка-то вся насквозь мокрая… Сейчас сменю. Давай, хозяйничай тут. Я уже ушёл и ничего не слышу. Гуд-бай, Америка, о, где никогда я не бывал…

– Тьфу, разгильдяй! Только какой гильдии? Но мужик что надо! Итак, где тут у него что? О! Закусочка серьёзная! Сейчас мы её, родную…

Через минут двадцать-двадцать пять на кухню с полотенцем в руках вошёл посвежевший и заметно повеселевший Валера:

– Оп-ля, командир, да ты просто фея!

– Я тебе дам, придурок, фею!!!

– Ха-ха-ха-ха… не злись! Я просто пайку срисовал – натюрморчик знатный у тебя вышел! Вот я похвалить и хотел, а ты: «придурок» сразу…

– Всё равно, придурок!

– Знаю! Наливай, поговорим за жизнь…

– Про жизнь, грамотей. Что у тебя стряслось? Чего ночью орал?

– Я орал? А-а-а, соседка насвистела… Ну, если насвистела, то значит крепко орал. Я тут, понимаешь, такое дело: в таких кошмарах побывал – не приведи Господь! И всё, как наяву! Шиза косит наши ряды, командир. Кстати, ты не в курсе, какой цвет любят шизофреники с параноиками?

– А это ты себя проверить хочешь или что?

– Нет, просто скажи, если знаешь. Я помню, что… вот, я сейчас этот цвет на бумажке напишу, сверну её в трубочку и тебе отдам, а ты мне цвет назовёшь, а уж потом бумажку эту развернёшь и прочтёшь, что я изобразил. Договорились? Это для чистоты эксперимента! Вот, держи…

– Интересно… вообще-то, такой простой вопрос для любого медика – не вопрос! Об этом все знают. Какой же тогда это эксперимент?

– Да для меня он. Ну же, говори!

– Фиолетовый. Любой цвет фиолетового спектра. Сиреневый, лиловый, фиалковый… какие там ещё…

– Правильно, читай!

– Фиолетовый. Ну и что? Я же говорю, что это не вопрос! Это вопрос знаний, а не… – здесь полковник неожиданно замолчал и недоумённо пожал плечами.

– Игнат, это я хочу Машке в письме такой вопросик задать. Посмотрю, что ответит? Я этот цвет со школы ненавижу! И школу тоже!!! Это зона!!! Помнишь, у нас такие непроливайки были? Как их там? Пепельницы, тьфу, нет! Ну, фарфоровые такие… и стеклянные маленькие… Мы тогда ещё перьевыми ручками писали… Совали в них перья, чтобы в чернила окунуть, а потом писали… Флакуши такие, конус усечённый с дыркой с губами вовнутрь… Что ржёшь? Га-га-га… Лучше подскажи! А когда появились шариковые ручки, то наши уродские товарищи Шариковы запрещали ими пользоваться, так как это было буржуйским влиянием и разложением… Помнишь? Нас тогда врагами народа могли за это обозвать! Вот же где была полная бредятина совковая!!! Ужас! А у нас все пальцы, шмотки, лица и парты вечно были фиолетовой «Радугой» перепачканы. Даже синими или чёрными чернилами запрещали пользоваться, козлы! Только фиолетовые! Ненавижу этот цвет!!! А мы эти пятна «Недой» оттирали… вместе с краской и кожей! Ха-ха-ха-ха… Умора! Как вспомню, так вздрогну! Это же какая каторга была! Вопрос: нормальный функционер мог заставить всех детей Советского Союза писать фиолетом? Можешь не отвечать. Ну как же эти хренюшки кругленькие с дырочкой назывались? Подскажи, не хохочи! Вот, блин, сам вспомнил!!! Га-га-га-га, наливайки эти, непроливайки чернильницами называли, ха-ха-ха-ха!!!

Полковник уже «угорал» по полной, съезжая с табурета на пол и стуча в него кулаками. Он от смеха не мог вымолвить ни слова, лишь смех от таких сравнений, аналогий и ассоциаций с когда-то запрещённым властями, особенно в школе, душил бравого полковника.

Валерий сам, глядя на повизгивающего от внутреннего восторга Игната, сильно разошёлся и самозабвенно вторил ему вторым голосом. Слегка успокоившись, Валерий, боясь снова расхохотаться, жестами стал показывать, мол, наливай… но полковник сразу на лету подхватил Валеркину мысль:

– Н-н-наливайкиии… блин… неразливайки… га-га-га… с дыркой и губами вовнутрь… ох-хо-хо-хо… куда макают и тыкают… перья, га-га-га-га… чернильницы, бли-и-ин… а что туда ещё тыкать… кроме перьев… пальцы… га-га-га-га… и наливай сам, хо-хо-хо, я н-не-еее мм-могу-ууу… трясусь я… ха-ха-ха… трясуся… Ммм-аруся…

Соседка за «бумажной» стенкой прильнула к ней ухом и посетовала про себя: «Два мужика ни за что пропадают! Я бы тоже посмеялась, если бы пощекотали… Меня бы пригласили, что ли? Мужики…»

По пустому в это время дня подъезду эхом разносились отголоски дружного истеричного хохота. И это они ещё толком не пили!..



После третьей малюсенькой рюмочки «Абсолюта», полковник вернулся к началу разговора:

– Ну, неваляшка, рассказывай про болячки свои незаразно-неизлечимые.

– Кошмариков вагон погонял ночью, так сейчас болит всё: раны, мышцы… и душа. Сейчас, вроде, отпустило, но надолго ли? Не волнуйся, кошмары с нашей работой абсолютно не связаны – тут полный порядок! Всё чётко! Дело в другом… сам не пойму. Я как-то умудряюсь иногда к субреальности нашей подключаться. К хард-диску, оперативке, процессору? Назови эту мутотень, как угодно, но принцип от этого не меняется, и мне не легче. Вон, лучше Монро почитай, у него опыта скитаний в запределье побольше будет! Правда, у меня результаты круче, но про это потом как-нибудь. Уже больше года, как у меня случается такое, но нерегулярно и с переменным успехом. С входом проблема! Удалённый доступ не всегда свободен, ха-ха…Чаще всего – лажовые попытки, но не в этом суть! Ага, после ранения. Так и с другими людьми бывало. Особенно ярко у тех людей проявляется, кого молнией трахнет и тряхнёт хорошенько. А мне нравится её (субреальность нашу, или как её там на самом-то деле зовут?) Бхагой называть… Ладно, ты сам про это немало знаешь, но я тебе ничего не говорил! Понял?! Пошутил я!!! Ага, значит, ты всё понимаешь, соображаешь, головой киваешь… и что считаешь?

– Хорош под Высоцкого косить! Ничего пока не считаю. Ты колись, что дальше было?

– Что было – то долгая песня… у психиатра. Чего ржёшь? А… ты над «психиатром» хохочешь… Когда будешь с меня ухохатываться, то предупреди заранее. Договорились? Я тогда за дежурным сапогом сбегаю… Блин! Опять ржёт!!! Что за дела?!

– Ну нельзя же серьёзно на чём-то зацикливаться! Если всё так и есть, как ты говоришь, то смех мой ничуть не помешает. Даже наоборот – поможет. Так пар и напряжение сбросишь и другими глазами всё увидишь! Я, понимаешь ли, ничего не отрицаю. Всё может быть!

– Верно, Петрович! Помнишь, сколько раз я всем подряд раньше твердил: всё, что только может придумать человек, буквально всё, может иметь место быть! Раз умишко человеческий ограниченный смог до чего-либо додуматься, то это значит, что если и не было чего-то, то будет, обязательно будет! Или было, да мы «забыли», точнее – «нам забыли»! Или нас забыли? Всё подходит!

Короче, даже в сказках и фэнтези, я уже не говорю про научную фантастику – ведь всё сбылось, всё!!! Или вот-вот сбудется… осталось чуть-чуть и… получайте результат и пользуйтесь на здоровье! А что такое, Петрович, сказки? Это не есть вымысел, а устная народная летопись, только без указания конкретных дат. Подумай сам, Игнат! Это не бред! Всему есть очень даже простое объяснение. Хочешь про драконов? Динозавры. Огнедышащие? Элементарно! Как уже установили учёные – это всё работа какой-то там железы. Рептилия (или животное?), имеющая её, при сильном выдохе смешивает продукт деятельности этой железы в виде аэрозоли (паров) с воздухом-кислородом, и в этот самый момент контакта аэрозольного продукта с кислородом он воспламеняется. Ну, как у ракеты: топливо плюс окислитель равно бух, огонь и тяга! Fire! Вот и всё!

От себя я тоже версию предложу: огнедышащий, потому что воняло из пасти страшно, а в устном пересказе были сравнения, вот и сравнили, мол, дыхнул, как огнём опалил… Слово за слово, хреном по столу… Получился огнедышащий… Тоже вариант! Всё правда.

Это не байда, Игнат, и ты это отлично знаешь! Это разработки учёных, которые у нас, военных, уже на вооружении хрен знает сколько лет! Да, и опробованы они уже…

Ну, какие ещё вопросы-примеры привести? Что там в сказках есть такого сказочного, чего не может быть? Кащей Бессмертный? Так к этому уже и мы подбираемся вплотную. Выращивание органов из стволовых клеток своего родного организма – это раз! Я понимаю, что ты всё время шуткуешь, но послушай дальше: эти органы не отторгаются организмом, а чётко приживаются без проблем, потому что ничего чужого он в новеньком с иголочки органе не видит. Из своих клеток выращен! И лекарств не надо для предотвращения отторжения. Твои стволовые клетки – вырастает твой орган. Уже выращивают вовсю… и научные труды публикуют по этим вопросам с отчётами о проделанной работе, успехах и неудачах. Всё как на ладони. Про технологии я ничего не знаю, но ты же знаешь меня, что это не суть важно, раз непосредственно нашей деятельности не касается. Но принципиально: уже выращивают, что хотят, а это главное! Скоро и печень вырастят, и глаз… и хрен… его знает, что ещё! Получай кладовую с запчастями для организма. Короче, и вопрос бессмертия почти решён, дело лишь за временем и деньгами!

Вариант второй: перенос сознания на компьютер (пепьютер) в созданные нами же виртуальные реальности. Тут мы уже уподобляемся Богам, но только для тех, кого в ней создадим! Но это всё ерунда, так как мы сами есть виртуальная реальность уже наших творцов, и будем зависеть от них всегда, даже имея собственную виртуалку. Вот тебе и посещения иных миров одним сознанием бестелесно. Понял хоть что-нибудь, Петрович? Отлично! Едем дальше! Вот тебе и желанное бессмертие в руки, раз сознание живо. Не забыл, что сознание, душа, тело и личность – это одна суть? Только нам не светит пока обессмертиться. Не успеем из-за хронического недостатка времени и медленного усовершенствования техники. Уровень слишком долго поднимаем… Может, зря люди пошли по техногенному урбанистическому пути развития?

Ну, Игнат, чего ещё не может быть, что всё-таки может? Доисторические якобы вымершие животные есть. Их и в море периодически вылавливают и на суд научным мужам отдают. И что? Оказывается – не вымершие они, а настоящие и живые. И другие есть. Ходят, ползают, плавают, летают… и жрут не в себя!

– С этим я со всем согласен, но что касаемо фэнтези – это уже чересчур…

– Погоди-ка, я специально к таким вопросам-ответам не готовился. Откуда я знал, что ты заскучаешь по мне, больному на голову (это я так глупо шучу), и придёшь «Абсолютиком» побаловаться… в семь утра?! А сейчас уже сколько? О! Скоро девять! Наливай!!!

Они хлопнули по граммульке, неплохо закусили, чем холодильник послал, и продолжили рассуждения практически трезвых людей. Выпито было крайне мало, и рюмашки Валерий предоставил коньячные, жлоб! Зажал стаканы малиновские? Да нет, просто с утра он похмельем сейчас не страдал, а иначе пришлось бы уже за второй или третьей кому-то бежать… Даже знаю кому! Сказать? Правильно – соседке!!! Вот бы гульня началась…

– Эх-ма, вкусно! Когда всё съедим – к тебе пойдём. Договорились, Игнат? А то мне дома тоска такая одному… Как там Анютка?

– Наверное, встала уже. Только вот не помню – это ей сегодня в ночь идти или завтра? Позвоню, узнаю… потом. Она очень рада будет тебя увидеть, мне так ка-а-ц-ца… И её повеселим заодно. А ты не скисай! Скоро про Маньку твою новости будут, а пока живи, чудовище!

– Легко тебе говорить… Нет, всё-таки хорошо, что ты пришёл. Одному – кирдык! Все мысли там… Нет, давай ещё по малой, я тут поразмыслить за это время про фэнтези успел. Насыпай, Игнат Петрович, у тебя рука полегче будет. Хорошая всё-таки водка не повредит, но это смотря на то, кто пьёт!

– С фантазиями, говоришь, есть неясности? Наверное, ты прав, неясностей везде хватает! Ну вот, например, в фэнтези есть какие-то выдуманные страны, уровни, субреалии и реалии, которыми у нас и не пахнет, а также возможности чьи-нибудь… да абсолютно любые возьми, хоть самые фантастические. Ну, взять хотя бы проход через стену или перемещение в пространстве или времени… Да всё уже было! И в двадцатом веке тоже было, и очень даже конкретно! Почитай наши секретки – там много чего есть. У меня же допуск открыт, а его Палыч сам при тебе подписывал. Да, правильно, был открыт, но и этого хватило! Многое в научные журналы попало, так что это уже совсем не секрет. Вся жёлтая пресса перепечатать успела! Что тут повторяться? Смысла нет!

Вон, например, в Англии самолётик военный времён второй мировой в наше время на «огороде» у одного удачника приземлился подбитый. Еле-еле до родины дотянул. Дырки пулевые в фюзеляже свеженькие… Всё оригинальное и именно тех времён! И вдруг сам прилетел… И лётчик жив, и идентифицировали его как пропавшего без вести более полувека тому назад! Никакой подделки!!! А когда провели анализ крови, мокроты, ДНК и прочее, то ахнули: кровь несовременная, как правильнее сказать-то? Нет в ней теперешних загрязнений, но она соответствует атмосферной действительности того времени – все загрязнения тех времён! И не только это! Родственница его, о которой летчик не имел ни малейшего представления (правнучка, что ли?), она же тогда ещё родиться не успела… Он и знать о ней никак не мог! Так вот, по генетическому коду определили его к ней отношение. Родня! Близкая родня!!! Удивительно, но он в самом деле маханул через пролив в сорок пятом, а прилетел… сейчас! За секунду пролетел!!! Вот где удар получил наш сэр, так удар! Мало того, что подбитый и еле дотянул, чудом не разбился, так ещё и через время перешагнул! К тому же узнаёт, что он прадедушка в

двадцать с мелочью лет… Да, и одежду его проверяли, и аппарат летательный, и оружие… Всё проверяли, и всё оказалось настоящим, подлинным, но… «новеньким», как вчера сделано! А как иначе? Состариться вещи не успели. Это для нас более полувека прошло со всеми нашими делами, а для него – фьють, и уже здесь… Вот тебе и фантастика с фэнтези…

– Да, я читал про него отчёты. Занимательно! Там много аналогичных случаев – этот далеко не единственный!

– А я о чём? Вот и всё! Всё может быть… всё!!! А если в фэнтези страны или даже континенты придуманы, то это вовсе не значит, что в параллельном мире их нет. Правда, пока доказать этого нельзя, но это дело времени и техники. Одно скажу, как и раньше говорил, и всегда буду говорить: что только может придумать человек, то реально! И у меня за пазухой ещё один валун для грёбаных скептиков имеется!!! Сказать какой? А идею не стыришь? Ладно, слушай, это даже для суда любого пригодится: а какого хрена я должен доказывать, что не верблюд?! Это вы должны доказать, что я двугорбый нар (или как там фамилии у этих самых верблюдов?), но не я! Вы докажите, что того или сего не может быть, а я ничего не должен доказывать вам из очевидно-невероятного! Свидетелей сотни, тысячи, сотни тысяч на разных континентах вместе с вещественными доказательствами, кино, фото, видео, аудиоматериалами, подлинность которых при нашей современной технике доказана полностью профессионально выполненной экспертизой. Так чего вам, суки, надо? – заводился Валерий, подсев на любимого конька. – Какого буя вы ещё, козлы, хотите? Хотите меня выставить лжецом или параноиком? Не выйдет, господа, жуюшки! Докажите! Не можете? Так не киздите! А мне и доказывать ничего не надо… вот вам материалы, и умойтесь! Они не единственные! Итак, мэры, пэры, сэры и сэрухи, get out!!!

– Ну всё, Валерка, родной, спокойно! На, врежь из нормального стакана. Твой псих понятен мне абсолютно, и с тобой я, к стыду своему, согласен полностью! Не вру! Только вот наши психиатры могут посчитать иначе. Им до подсвечника, что ты переживаешь… сам факт твоих переживаний с точки их грёбаного психиатрического зрения – ненормален. А мы есть живые люди и имеем право переживать за всё, что только сами захотим, и за то, что нас трогает и волнует, как бы кому это не нравилось или казалось того, ненормальным…

– Да я не про необъяснимое переживаю. Я из-за того, что Машку прессанули и закрыли. Ей сейчас тоже надо умудриться доказать свою невиновность тем, кто не желает и не хочет слышать! Вот это кошмар! Вот тебе, Петрович, и аналогия!!! Вот и параллели, мать их чтоб!!!

– Да, всё верно… слушай, а когда мы материться перестанем? Можешь не отвечать! Вопрос риторический. Сам знаю, что никогда. Но смотри, Валера, если я по-латыни всё то же самое скажу – это научный термин, а если по-русски – мат, хамство, необразованность и чуть ли не идиотизм, мол, слов не хватает…

– Полковник! Окстись!!! Мы же прекрасно без мата обходимся, и без хамства, и хороших манер нам не занимать, а иначе как бы мы до нашего положения бы выросли, если бы тупарями и хамлом были? Не в этом дело, Игнат! Просто мат (учти, я его не оправдываю!) наиболее подходит к выплеску эмоций, что даёт возможность сбросить негативную составляющую, ха-ха-ха, на фиг и жить более-менее здоровым. А вон другие после переживаний, но не умеющие сбрасывать этот гнусный негатив в канаву из-за отсутствия нужных слов, просто дохнут… Нам не надо только сбрасывать всю эту грязь друг на друга!

– Если мы устойчивы (а мы устойчивы и хорошо подготовлены!) и знаем, что ругаемся «для связки слов» между собой, когда никто не слышит, то всё это ерунда! Или вот пример: бойцов не уговоришь на войне такими фразами:

– Господа! Не желаете ли вы встать в полный рост под ливневым огнём противника и пробежаться до тех вон нехороших вражеских укреплений? Соизвольте, сударь, продырявить штыком вон того невзрачного сатрапа в унтер-офицерской форме!

Тут на сцену со своим сценарием развития аналогичных событий вышел подполковник запаса, ещё сильнее утрировав нарисованные фантазией ситуации:

– Соблаговолите, внебрачный сынишка белошвеечки и бульдоженьки, пальнуть-с из пушечки по тем красненьким от злоупотребленьица спиртными напиточками личикам-с, слегка недовольным-с вашим поведеньицем на брустверчике! Прекратите быстренько мочиться в сторону противничка – они жалуются на брызгочки! Господин ефрейторчик, под вашими ноженьками залежалась вражеская гранаточка с выдернутой чекушечкой, и она имеет огромненький шансик скоро состарится! Верните-ка её быстренько тем противным мерзавчикам за фронтовой линеечкой – нам подачечки не нужны-с, господа-с!!!

– Га-га-га-га-га!!! – захохотали хором товарищи офицеры. – А у нас конкретно в бой только после: – Какого …, разлеглись … …, на …, встать бл…, … … порву … на … портянки на …, уе… на … за ё… Родину на …, расстреляю суки на месте, бл… всех на …, чтоб … … на … сдохли, бл…, встать … …!!! Вперёд на … за бл…ю Родину на …!!! Ура на …!!! А-а-а!!!

Они посмеялись ещё немножко, но вскоре временно притихли, как обычно это и бывает в таких случаях. Им вдруг стало очень грустно от действительности.

– А знаешь, даже очень ничего, хороша получилась сценка! Хоть в кино снимай, в этом, как его? В…

– В «Войне и мире»…

– Ха-ха-ха… Хватит смешить. Устал я уже! Старый, наверное, стал…

– Брось дурное! Тоже мне старик тут нашёлся. Ты сначала внуков вырасти, а потом ной!

– Договорились! Как выращу, тогда и ныть начну, но ты тогда и сам при мне не ной, усёк?

– Игнат, а знаешь, что приписывая мат татарам, нас крепко надувают?

– Ну-ка, теперь подробнее.

– Мат – это чисто гуннское привнесение. Гуннское – венгерское. И угро-финское, точно так же, как и оканье – финское, а никакое не русское, хоть все думают наоборот. Понял, какие дела! Кстати, и лапти, и косоворотки – это тоже финно-угорское пожертвование в копилку нашего народа. Почему? Да потому, что они и есть часть народа! Представляешь – это наука нарыла, а не кто-нибудь из русофобов придумал. Меня теперь смех уже не берёт, когда в «Кривом зеркале» Новые русские бабки окают по-фински во всю Ивановскую. Сразу видно, что под стереотипом крепко сидят; или подыгрывают кому?

– Неважно. Народ-то теперь один, чего этнического своего происхождения бояться? И меря, и веси, и вепсы, и мурома довольно сильны всегда были. Чего от своих корней шарахаться? Не понимаю! Нет, надо было всё им перекаблучить, переиначить…

– А-а-а, что тут говорить! Закулисная работа жреческо-серокардинальская. Нет, скажешь?

– Так и есть. А балалайка, с балалайкой-то как быть? Тоже угро-финская?

– Нет, что ты, «милый мой полковник», ха-ха-ха, Пугачёву вспомнил, прости… Балалайка, мой командир, это уже инструментальное (с лёгкой модернизацией) привнесение тюркских народов в российскую историю. Учебники истории – это, господин полковник, сборник ненаучной фантастики! Читай хроники, и желательно в оригинале! Как я тебя? Ха-ха-ха-ха…

– Ладно уж, замнём для ясности. Все мы человеки, и этим всё сказано!

– Это точно! Ну, за нас, за человеков! Хай сдохнет тот, кто нас не любит!!! Ура!!!

– Ура!!!



Ещё через час бутылка опустела. Ничего себе – так долго тянуть кота за хвост?! Ну, дальше дело пойдёт проворнее, а пока осталось пару перекуров до передислокации мужиков на новое место ликвидации зелёного змия голыми руками, точнее – глотками. Затянувшись пару раз, полковник спросил:

– Валер, а ты умеешь говорить, я знаю…

– Как будто сам не умеешь! Кого хочешь уболтаешь! Я знаю…

– Я не к тому. Вот, слушай, а ты не пробовал стихи писать? Или картины?

– И то и другое пробовал. С картинами проблема. Максимум, что могу выжать – это карикатуру, но меня сей жанр интересует только от профессионалов. Есть такие асы, что слов нет – одни жесты! Это нечто!!! А стихи? Что ж, не буду называть это грехом, но было…

– И как?

– Мне судить о себе – невозможно! Или я вижу то, что другие не видят, либо другие видят то, чего в упор не вижу я? Но мнения хоть и положительные, но все разные. Нет единства в критике, нет, даже не в критике, а в восприятии. Нет! Опять не то! Короче говоря, все находят в моей писанине что-то своё, о наличии чего я и не подозревал, и хвалят, а я расстраиваюсь, что не увидели того, что Я чувствую. Вот так, вроде бы, теперь правильно сформулировал. Короче говоря, я на этом не помешан, мою тонкую душу это если и тревожит, то не более моих переживаний по другим поводам, коих навалом!

– Один из них – это Мария, а другие?

– Голод в Бангладеш; цунами в Чили; отсутствие горячей воды во время профилактики; невозможность познакомиться с симпатичной джиннессой, чтобы третьим желанием доставить ей удовольствие; здоровье своё и наше; счастье Анютки; бриз с моря; кирпич с крыши… Продолжать?

– Да, ты сложный человек – это точно!

– Что ты! Простой, как три копейки…

– Не свисти. Дай почитать твоё. Я стихи люблю.

– Ни хрена себе! Никогда бы не сказал. Ладно, раз пошёл такой откровенный разговор, то покажу, но не сейчас. Когда напьюсь, тогда и покажу. Потом, значит.

– Ладно, собирайся, надевай свою белоснежную майку с надписью «Наливай!» Она жива ещё, старушка?

– Есть новый белоснежный дубликат. Сгодится?

– Ха, анекдот вспомнил по мотивам кинофильма «Неуловимые мстители». Давай, слушай: на улице пацан к девчонке подкатывает с целью познакомиться и спрашивает: «Девушка, девушка, а вашей маме зять не нужен?» Она: «Был нужен, да уже взяли!» Он: «Может, и я на что сгожусь?» Она: «Может, и сгодишься!!!»

– Ха-ха-ха-ха… Нормально! Класс! Давно его не слышал, даже забыть успел, сейчас как в первый раз!!!

– Сволочь! Ты больше не пьёшь! – полковник достал из кармана шикарного пиджака, висевшего на стуле, плоскую фляжку, отвинтил крышечку и плеснул по чуть-чуть в стаканы ароматного коньяка. – Ладно уж, держи, продегустируй! Это уж точно высший пилотаж – стакан проглотишь, тьфу, язык, я хотел сказать!!! Ну как?

– Мммммм-м… прелесть какая! Полковник – ты есть чудо! Вас ис дас?

– Франция! Подводной лодкой из Парижа через Сахару и Каракумы с доставкой прямо в руки под роспись… Контрабанда!

– Здорово! Ну, я готов. Пошли?

– Поехали!



Уже на улице Валерий предложил Игнату пройтись пешком. Погода была прекрасной, и не было причин париться в общественном транспорте.

– Солнце светит в левый глаз – обалденная жара!

– Ух, ты! Ах, ты! Все мы космонавты! – закончил коротенькую припевку полковник, и оба улыбнулись, думая о чём-то своём. Такие фразы из прошлого рождали воспоминания, которые несли в себе ощущения того момента, в который впервые были услышаны. Казалось, что даже нос осязает запахи, сопутствующие упомянутому моменту. Ностальжи… – почти дежа-вю!

– Знаешь, Игнат, что я надумал? – вспомнил Валерий недавний разговор на кухне. – Я говорил, что всё, что человек способен придумать, может быть. Так? Я оказался немножечко неправ. Я вот сейчас надопридумал одну… как бы её лучше обозвать-то? Я назову это аксиомой, подтверждающей моё вышеприведённое правило.

– Что ты там изобрёл новенького? Ну-ка, поделись мыслями.

– Вот, слушай: человек, кроме двух основных полов напридумывал ещё целую их кучу, но это в корне неверно. Абсолютно! Нет больше никаких полов, кроме, как говаривал Папанов, «мы» и «жо». Ха-ха-ха, не понимаешь ещё? Сейчас, погоди, разовью мыслишку. Итак, есть женский пол, и есть мужской. Третьего пола нет! И быть не может! Гермафродитизм тут не при делах. Это всего лишь объединение полов в одном теле, и всё! Потомки Гермеса и Афродиты оказались двуполыми, и только. Они не являются третьим полом, но и это ещё не всё! Его я смог придумать только как название, но не имею ни малейшего представления о его сути, каким он должен быть, какую функцию он обязан выполнять?

Если кто вспомнит о почковании или о бесполом индивидууме, то и это не является примером, никак не является! Отсутствие пола можно допустить – это да, но это не будет являться полом как таковым. Функция пола, вернее, полов… да ты сам знаешь, какая. Главное – зачать и родить, то есть дать потомство со смешанным ДНК мужской и женской особи. Пока всё верно? Ну, хотя бы приблизительно – так. При почковании бесполого, его потомство будет иметь ДНК одного родителя, но не более того. Верно? Значит, это не пол, раз не передаёт свои части ДНК через партнёра, который в свою очередь тоже вкладывает часть своей ДНК своему чаду. Настоящий отпрыск, обладающий полом, получает ДНК-коктейль от обоих родителей только в случае плотного сотрудничества двух противоположных полов. А у бесполого почкователя нет прогресса, изменений и этого ДНК-коктейля, а значит, нет и эволюции! Всё верно? Всё замерло, остановилось на одной точке. Значит, потомство не является потомством, но лишь продолжением родителя, то есть им самим, по большому счёту. А в нашем случае почкователь никак не может называться родителем, так как просто-напросто клонировал сам себя!!! Его почка – это он сам, но молодой, только со своим отличным от родителя сознанием, если допустить его наличие. А в остальном – это клон! В таком случае даже сознание у бесполого будет бесполым. Теперь понял мою мысль? Вот так! А в таком случае он как бесполый не имеет никакого права называться обладателем третьего пола. Он просто бесполый! Примеры религиозного характера приводить не буду.

– Вот это да! Никогда не думал об этом… Ну и удивил же ты меня, Валерка, удивил!!! Ты это сам придумал или услышал где-нибудь и лишь потом додумал? Интересно, знаешь ли, даже очень интересно!

– Так вот, я так и не придумал функцию к мною же придуманному названию «третий пол». А знаешь почему? Да потому что Бог (и) или Творец (цы) сотворил (и) нас по своему образу и подобию, а в природе те же аналогии… поскольку, грубо говоря, природа часть Бога, то есть Он сам! Это объяснение не совсем точно, но для первого раза сойдёт. Подожди, сейчас попытаюсь высказаться покороче. Итак, Бог (природа) не посчитал нужным производить на свет кого-либо с третьим полом, потому что в нём нет нужды, нет специально отведённых для него функций, так как у Творца (ов) третьих полов тоже нет! Понял мою мысль?

– Ёпрст!

– Этот мной же придуманный пример является пока единственным, не вписывающимся в стройное правило: «Всё может быть!», но оно, как в сказке, подтверждает его!!! А когда мне говорят про оно, так просто смех. Речь идёт ведь о поле, но не о роде, и привидения тут не есть пример!

– Вечные проблемы полов! – Игнат почесал нос.

– То красить нечем, то нечем краску отдирать! Ха-ха-ха-ха… Про пол много болтовни было, да всё как-то для меня не очень убедительно звучало. Но всё сказанное я придумал в другой связи – это нашего разговора про «не может быть» касалось. То, что я наговорил, так это мне только вот сейчас в голову пришло, словно обухом в темечко некто без спроса зарядил. Бхага! Слушай, а я, кажется, всё-таки прав. Как считаешь?

– Вроде – да! Но всегда найдутся умники, которые услышав «новую» темку, начнут её развивать, но в ином русле. Почему? Чтобы себе сделать имя на чужой идее! Если у них знаний и опыта в данной сфере больше, то начнут сразу же уничтожать твою идею, чтобы построить на её руинах свою теорию собственного бесценного имени! Для самого начала уничтожения будет достаточно её высмеять. Вот так. Так везде поступают в научных кругах, и всё из-за призрачно светящего в перспективе авторитета! Ну и денег с уважением, конечно!

– Вот почему я всегда и во всём сторонился переходить на чью-либо сторону и склоняться к доминирующим теориям. Авторитетам не верю! Лажа! Авторитеты дутые, в основном. Особенно в исторических науках. Я считаю, что и наука эта – не наука, а сборник пасквилей и лжи. Кроме дат, естественно. Даже цифры о потерях в боях дутые!!! Знаешь, что я скажу тебе, Игнат? Они все до одного без исключений неправы, несправедливы!!! Во всех областях науки и техники!!! Почему я взял на себя смелость делать такие заявления? Я коротко: все всегда перетягивают канат на сторону своей теории (почему – это ясно, обойдёмся без объяснений), то есть, на свою сторону. Может быть, что эта теория работает в отдельности автономно, но… в какой-то момент она начинает крепко буксовать. Даже теория относительности Эйнштейна, получившая подтверждение в рамках одной галактики, даёт трещины на просторах великого космоса (что уже практически доказано самой наукой!), где время и пространство при определённых условиях могут существовать раздельно!!! Вот это удар скептикам и упёртым знавцам по мозгам… Неплохо, правда? Сильно! Что я предлагаю? Я предлагаю невозможное: рассматривать и пользовать все теории одним пакетом, буквально все, (я подчёркиваю это слово) ВСЕ теории, и якобы верные, и якобы абсурдные, но одновременно и параллельно! Однако человеческий мозг и порождение его деятельности – техника слишком слабы на данном этапе своего развития, чтобы понадеяться на осуществление моего предложения в ближайшем будущем. Одним пакетом рассмотреть все теории и гипотезы одновременно сейчас просто невозможно. К этому, несомненно, надо прибавить человеческий фактор, который не даст большинству теоретиков желания согласиться со мной из-за элементарной жадности и коварства. Именно жадности, и не иначе. Ты понял, о чём я? Вот и хорошо.

– Ну, Валерий Георгиевич, ты и завернул! Но голова у тебя определённо работает – с этим не поспоришь! А прав ты или нет – это только очень отдалённое будущее покажет. Тогда тебе это будет, как ты говоришь, до лампады!

– Тогда мне это будет уже до канделябра!!! Знаешь, командир, как хорошо, что я в науку не пошёл? Вот это действительно хорошо!!! Плевался бы сейчас во все стороны и в зеркало заодно. Но тем, кто имеет специальные знания, идейки мои могут пригодиться. В Японии даже фирмы есть, которые скупают, именно скупают, деньги платят за, казалось бы, тупые, идиотские, неосуществимые на первый взгляд проекты, идеи, предположения… У нас таких идей навалом, а то, от чего отказалась Родина, уже с успехом пашет у них за бугром на мировом уровне, и приносит громадную прибыль. И мы должны теперь покупать все эти прибамбасы, придуманные нами, у буржуев.

Смеюсь, горько смеюсь. Некоторые японские фирмы приглашают к себе наших ребят на работу с превосходной оплатой труда только ради того, чтобы они со своими неординарно мыслящими головами находили «кулибинские» решения в подъёме, казалось бы, развалившихся проектов и абсурдных на первых взгляд задач, не имеющих решения! Это всё от нашего языка, на котором мы великолепно умеем абстрактно мыслить. Такого нет нигде в мире! И от жизни в лишениях, заставляющей из лома делать компьютер, а из дерьма – конфету!

– Да уж… Что же ты так расстроен, друже мой? Несёт тебя целый день, и всё не в ту степь. И не пьяный, вроде. Давай-ка лучше посмеёмся снова, а то грустно стало. А ну, придумай чего-нибудь этакое на ходу. Покажи, на что способен ты?!

Валерий хитро взглянул на Петровича и расплылся в широчайшей улыбке сытого удава. Полковник косо посмотрел на него и насторожился: «Что это он опять придумал? Ну, сейчас что-то вытворит, не иначе!»

Валерий ничего вытворять не собирался…

– Я уже!

– Что «уже»?

– Ты просил – я придумал!

– Ну-ну, интересно, что так вот сразу, без перекура? Ну?..

– Смотри! – он взял Игната Петровича за плечо, немного развернул его по направлению к углу впереди стоящего здания и указал пальцем на вывеску. – Видишь?

– Что «видишь»? Куда смотреть? Ну, вывеска как вывеска, плакат здоровенный с надписью, неоновая подсветка в четыре цвета; правда, не горит сейчас, но вижу. Что дальше? Вывеска обыкновенная, но пыльная. Давно её не обновляли. Или жмоты, или фирма на ладан дышит… Что ещё? И под ней никто не стоит, никого не ждёт, видеокамер нет… Ну, дальше-то что?! – заинтригованный полковник подумал, что Валерий издевается над его профессиональными навыками, но не угадал! Валерий увидел, от чего и почему занервничал Игнат, и, не подав виду, что заметил его растерянность, уверенно продолжил: – Читай!

Полковник прочёл надпись сначала про себя, прежде чем произнести прочитанное вслух, надеясь обнаружить какую-нибудь орфографическую ошибку на вывеске или несоответствие, коих было кругом навалом, но ничего странного не нашёл. Ляпсусов, вроде, не было. «Что же он надумал, к чему хочет подвести меня, где хочет подкузьмить?» – подумал Игнат, но указанное всё-таки прочитал вслух:

– Мономах. Ну и что дальше? Тюрок такой «богатый и знаменитый» был, а дальше-то что? Написано «Мономах».

– А вот там, напротив «Мономаха», есть домик с вывеской, где написано «Продаём площади или сдаём в аренду…» Я вот сейчас организую свою фирму по продаже и работе с компьютерами, электромузыкальными инструментами, акустикой и приколочу громаднейшую навороченную вывеску… «Стереомах»!!!

– Хо… Блин! Ох-ха-ха-ха-ха-ха!!! Га-га-га!.. – отсмеявшись, Игнат проговорил сквозь слёзы: – Блин, неожиданно-то как! Ну как у тебя выходит так неординарно мыслить? Такая голова пропадает, почём зря… Ты бы хоть юморески какие-нибудь писал, что ли, фельетоны! Бог дал такой подарочек, а ты и в ус не дуешь, лентяй. Может, на нашей эстраде новый Жванецкий или Кто-Там-Ещё появился? Чего смотришь?

– А кому я там нужен? Везде своих навтыкали – не продохнуть. И уже не смешно, за редким исключением…

– А ты попытайся! Свободный же человек, так займись делом, пока срок на наши деньги не пришёл. Семь годков ждать указано. А там – делай всё, что и как пожелаешь, хоть театр свой Сатиры имени Юмора или Музыкальной комедии организовывай! Пока время есть, так попиши чего-нибудь увлекательного, имя заработай, руку набей или морду кому-нибудь… Шучу!

– Брось дурное – это нереально. Впрочем, ты меня заинтересовал. Может, и попробую сдуру, хотя – это вряд ли.

– Ладно, организовывай свой «Квадромах» и получай удовольствие. Ну что, подъедем пару остановок, а там и магазинчик хороший рядышком имеется. Пора продолжать расслабление в домашних условиях, пока в нашем распоряжении такая уникальная возможность. Пошли!

– Поехали! «Квадромах», говоришь? Интересно… Квадромах, ха-ха-ха-ха…



* * *



Маша ещё до своего меткого попадания в психиатрическую лечебницу увлекалась разными религиозными течениями и направлениями. Она утверждала, что «интеррелигиозна», и в её убеждениях была доля истины. Вполне допустимо даже то, что всем религиям предшествовало одно Великое событие или одна Общая религия (Древних?), которая эволюционировала вместе с людьми, но не факт. Вариантов достаточно много, чтобы категорично утверждать что-либо. Кто это делает, несомненно, лжец, причём не крепко великий! Так, мелочь пузатая среднего размера…

Всегда хотелось задать вопрос: «Если у богов свои Боги?» Ну, мы же по образу и подобию… и вопросы задавать – не грех! Сознание наше, раз по подобию, должно было бы быть построено Богом-творцом (или их группой) по оригинальной схеме, только на значительно и несравненно низшем уровне. Это вроде того, как мы для эксперимента программируем мини-роботов, загружая в их процессоры и прочее интеллект таракана, а эти самые роботики ведут себя соответственно с заложенной в них программой и в своём механическо-электронном обществе начинают кучковаться, выбирать себе вождей (вождя) (или просто старших, хоть вождей гораздо смешнее!) и вести себя по-тараканьему…

Теперь Мария бегала туда-сюда по небольшой камере, как в банке, и доставала кое-кого из сокамерниц своим «Хари, Кришна; Хари, Рама» по самые помидоры, нет, ошибся, клумбы. Она утверждала, что слово «Кришна» должно произноситься на санскрите как Кришта, что сравнимо с Христом, или то, что это чуть ли не одно лицо, только в разные эпохи. Схожесть есть: Кришта – Христос (Christ). Похоже, правда? Допустим.

Откуда мне знать, так ли это, ведь всё возможно, но никто утруждать себя думами по этому поводу не желает. А я что, хуже, что ли? (Смеюсь). Своих забот выше крыши, а тут «Кришна Хари!» Кого харит? Как харит? За что?.. Вот не помню, кто был сначала царём, а потом стал богом – Кришна или Рама? По-моему, Кришна, но лезть в справочники нет желания, ведь это в данном случае – не принципиально! Может, всё-таки Рама? Ай, какая нам разница, в конце концов? Пилорама… Тут жизнь человека под вопросом, а богам – богово!

Маша рассказывала, как почитав мантры Кришно-Раме, общается с Христом…

Ну что сказать? Всё возможно, но это подрывает авторитет главенствующей церкви. Сотлетие-другое назад её бы сожгли на костре, устроив из аутодафе грандиозное костюмированное глэм-файер-шоу. Но сейчас мера наказания, ждущая актрису в зале суда, была вполне сопоставима с муками колдуний, так как в жертву Иисусу приносили невиновную по данной статье уголовного кодекса. Если она общалась с Христом, то почему он отвернулся от неё? А если не отвернулся, то почему тогда не заступился и не помог? Отец не велел? Или как? Или свои соображения имелись? Вопросы риторические – не обращайте внимания! Их слишком много, чтобы все перечислять.

Но ещё пару-тройку всё же задам: во имя Христа и его именем было пролито много крови, так он доволен или нет? Почему из него попы сделали языческого идола? Через кого требуют жертвоприношений и самоистязаний? Почему тот «рупор перестройки», через кого поступила команда «свыше» на новое жертвоприношение, не самопожертвует лично без опаски навредить кому бы то ни было вообще, если он согласен с требованием? И, наконец, где живёт любовь и «не убий»? Адресок, пожалуйста…

У индусов и других народов миллионы богов и божков, а откуда такая пропасть взялась? Пришельцев слишком много было? Под разными именами «по делу» проходили?

Или Древние наследили: их современники «поднялись» или вознеслись? Какое нам, собственно, дело до всего этого, если настоящего положения вещей оно не меняет?

Но знать-то всё-таки было бы интересно – вот это была бы увлекательнейшая История для начальных и средних классов СШ №№… городов и весей страны или даже мира! Может, поумнели бы некоторые? Ну, хоть кто-нибудь?! Ау? Глухо, как в танке…

А Маша всё харила Кришну и парила Раму, вела диалоги с сыном Божьим и надеялась, надеялась… С ума Мария не сошла, и никогда не сходила. Её поведение могло показаться странным только невежам без грамма фантазии, на кого очень крепко смахивали хитрецы, её закрывшие. Их фантазии дальше гомонца, баб-с, кутёжа, грамма дополнительной власти и положения в своём узком кружке не распространялись. Не все такие… но и они скоро станут. Впрочем, раз всё возможно, то может людьми кто-то из них и останется, но совсем не верится как-то. А Мария была уже в шаге от настоящего сумасшествия и только лишь благодаря своим «контактам» с Иисусом и верой в действенность мантр и наших родных молитв оставалась при памяти. Что можно добавить? Неискушённый человек, попавший в аналогичную обстановку, был бы тоже на грани, и не факт, что после всех сопутствующих передряг остался бы нормален. Тюрьма (почти) на всех оставляет несмываемую печать в душе и на характере подопытно-испытуемого образца. Это мрачно!

Но Мария держалась и верила, вверяя себя в руки Иисуса. Сейчас следователь хмуро смотрел то на неё, то в бумаги и был чем-то сильно недоволен. Его тоже крепко доставали в связи с неустойчивым положением обвинения, хотя он прекрасно знал, что волноваться прокурору, а, следовательно, и ему, следователю, нет причин. Всё на мази! Она спеклась, но вот содрать бы с неё чистосердечное признание – было бы высшим пилотажем!

– Ну как, колоться будем? Мария Михайловна, давайте начистоту! Вы виновны! – вбивал в голову подследственной следователь, постоянно исподволь зомбируя её. – Виновны стопроцентно! Почему не хотите повиниться перед грядущим судом? Это же просто глупо! Что за отпирания, когда ваша вина практически доказана? Отрицание вашей вины ни к чему хорошему не приведёт. Странно, что вы не хотите снисхождения…

– Вы со мной как с рабыней… Снисхождения… – следователь понял, что этим словом дал маху, но было уже поздно, и он решил поменять угол обстрела… а Мария продолжала: – Я невиновна, ни в чём не виновата, НИ В ЧЁМ! Когда вы это поймёте, наконец?! Что за бред? Сначала закрыть счета, не дать возможности до конца отдать, отработать долг (не кражу!), простой долг, а потом бросать в тюрьму по обвинению в мошенничестве в особо крупных размерах!!! Это бред! Просто – бред!!! Уму непостижимо!..

– Вы хотите срок по максимуму? Пожалейте своих детей!!! Вы ещё не так стары, и у вас будет шанс пожить по-другому, честно зарабатывая себе на жизнь, после вашего исправления…

Мария подскочила с привинченного к полу табурета:

– Всё! Довольно с меня!! Достаточно!!! Прикажите отвести меня в камеру! Я более не потерплю ваших оскорблений!!! – у следака, не привыкшего иметь дело с творческими людьми, точнее, с их гордой женской частью, отвисла челюсть.

«Как ты говоришь, сволочь, что говоришь, подонок, с кем говоришь, урод?!! Плуг!!! Привык с гоп-стопниками играть, а тут – облом… Получил по фэйсу? Твоя доля такая…

А моя доля – быть на сцене, но не в тюрьме! Да ещё по такой статье!!! Я ещё понимаю – убийство! Это я всю жизнь всё всем отдавала в несравненно больших размерах и количествах… а ты, хапуга мелкий, меня ещё и оскорбляешь?! Ну и козёл же ты, говнюк!!! Тупой хитрый говнюк!!! Сука!!! Пошёл, ублюдок, на …!» – у Маши страшно колотилось сердце, и казалось, что оно вот-вот выскочит из груди. Она сильно побледнела. Опять, наверное, давление…

Следователь, увидев её состояние, поспешил вызвать вертухая, который должен был препроводить её назад в камеру, а сам подумал: «Вот же сука зажравшаяся! Я ей, б…, устрою, паскуде, чтобы жизнь малиной не казалась! Сука!!!», а вслух зло бросил:

– Отведи её в камеру, да живее, поторопись… пока в обморок не брякнулась. Навидались таких обмороков!.. Потом бумажки строчить начнёт… Выводи её!

Вертухай:

– Лицом к стене!..

Следователь:

– Мария Михайловна, следующий суд назначен на…



* * *



Валера с Петровичем крепко укушались. Было бы весело, если бы не было так грустно. Анна, не принимавшая участия в застолье, занималась своими делами. Основной её задачей было разобраться в одной компьютерной программе, ужимающей DVD-файлы до нужного размера. Если фильм «весил» более четырёх целых тридцати пяти сотых гигабайта, то его невозможно было записать на простую DVD-R болваночку, значит, надо сжать до требуемого размера без заметной потери качества. Она не собиралась запихивать по пять фильмов в одну ди-види-эрку – это было такое г…, что не приведи Господь! Но одна киношка – самое то! Она, будучи сообразительной девушкой, всё-таки добилась требуемого результата от совершенно незнакомой программы, но сколько же убила Аня при этом времени – просто сумасшествие!!! Теперь Анна, довольная, хоть и крепко уставшая, добившись отличных результатов методом проб-ошибок и найдя верные установки, спросила Валеру:

– Ты меня когда-нибудь куда-нибудь сводишь? Сегодня вон с папашкой целый день протраливалил, а я, как дура, фильмы училась… Зато научилась! Знания закреплю потом.

Тут вставил свои пять копеек батя:

– А то, что закон нарушаешь, тебя не огорчает?

– Так я же не на продажу, а для себя копирую. То, что мне надо, давно в продаже нет, а если и есть, то в таком жалком качестве, что и смотреть не хочется! Так бы купила… да много не купишь – цены неподъёмные. А я, как раньше на магнитофон, списала для себя и оставила… – порядок! Короче говоря, никому я ничего плохого не сделала, а буржуи пусть у себя в буржуинии свои права качают! Что тут говорить?

– Аня, а это ты у бати научилась всё время «потом» повторять? – спросил Валера.

– Ха-ха, а я и не замечала даже. Прилипают присказки, как листы банные…

– Да что с вами, молодыми, сделаешь? Платили бы нам так, как у них, то тогда другой разговор бы был. И смотрела бы всё в оригинальном прекрасном качестве без проблем! – пытаясь развить свою тему, говорил Игнат Петрович, но попытки были тщетны.

– Так и сейчас качество на высоте, я проверяла, практически ничего не заметно. Отличное качество! И программка такая хорошая, иначе бы ничего для меня не вышло толкового…

– Ну смотри, смотри…

«Что смотреть: кино или “смотри не влипни”?» – подумала Аня, а вслух ответила:

– Смотрю-смотрю. Я всё, побежала, мне в ночь на дежурство. Ну, Валерий Георгиевич, где ваш положительный ответ? (Валерий кивнул) Ловлю на слове! Пока-пока!

– Пока!



Полковник сначала помог Валерию, который уже вовсю трудился над уборкой места преступления перед собственным единственным здоровьем, прибрать и вымыть посуду, а потом спросил:

– Может, у меня останешься на ночь? Поспишь, а завтра свеженький вместе со мной встанешь, а я – на работу, а ты… а ты куда?

– Аня во сколько должна прийти? Часам к одиннадцати, говоришь? Тогда останусь, пожалуй. Всё веселее будет.



В процессе пития Валерий узнал, что день суда назначен окончательно, что все три предыдущих раза суд по неизвестным ему причинам переносили, а Марию только без толку возили в душном автозаке туда-сюда и по этой причине держали целый день голодной, на что она могла не жаловаться, потому что некому. Она в разобранном состоянии доводилась до камеры, где завтракала часов в восемь вечера тем, что сохранили для неё сокамерницы, и тем, что осталось от передачек.

Утром-то её уводили из камеры ещё до раздачи пищи (корма), а потом всех, кого требовалось перевезти, загоняли в автозаковские малюсенькие камерки и везли по назначению в духоте, смраде и вони. Приходилось долгие часы париться в ожидании вызова на суд, который переносили, и всё повторялось в обратном порядке. Это были изматывающие перевозки. После таких мытарств в голове подсудимых (в частности, Машиной голове) просто не могло ничего остаться из того, что могло пригодиться для защиты. Всё делалось преднамеренно, и в этом нет ни малейших сомнений.

Зачуханную и донельзя измотанную экс-звезду вряд ли так сразу слёта смог бы хоть кто-нибудь заставить думать или верно ответить на поставленные судом вопросы. Как можно что-то объяснить, пояснить или оправдать свои действия в таком состоянии? Она действительно была обречена! Она забыла об импровизации, но она готовилась и заучивала…

Есть и ещё один хитроумный финт, специально разработанный для запутывания ответчика и уничтожения выбранной линии защиты. Когда подсудимый в ожидании процесса постоянно мысленно готовится отвечать на предполагаемые судейские вопросы, он волнуется и нервничает, что естественно, тогда каждая отмена даты суда или перенос его является тем фактором «пси», который запутывает его окончательно и, в конечном результате, сводит на нет любые усилия выстроить логическую цепочку верных ответов. Такой метод, в конце концов, очень облегчает труд обвинения и загоняет в аут защиту, особенно такую, какую оставила после себя сверхдержава в лице СССР. А таких методов немало!

Как говорили (зря говорили!) в народе: «Невиновных не судят!» А как быть с теми миллионами казнённых ни за что людей, с тем уничтоженным цветом, совестью и гордостью нации, которые попали под пресс политической системы? А кто есть цвет, совесть и гордость нации? Художники, писатели, поэты, композиторы, учителя, труженики умственного труда, врачи… и куда мы приехали?

Мария оказалась неугодной, а её заслуги – похерены!

Здоровьем её в тюрьме, естественно, никто не интересовался, были только положенные по закону осмотры. А толку? Взяли кровь на ВИЧ, СПИД и РВ, и всё! Реакция Вассермана (проба на сифилис), как и остальные анализы, оказались в норме. Патогенных вирусов выявлено не было, а давление её никого не интересовало. У всех давление! Ля-ля на этом были завершены. Для чего надо было узнавать про ВИЧ, СПИД, сифилис? Чтобы знать, куда помещать арестованную, в какую камеру и к кому.

Человек больше не принадлежал к царям природы, он содержался, как скот, и принадлежал государству, словно раб. «Кто был никем, тот стал большим НИКЕМ!» Он уже не был живым. Зомби.

Маша получала кучу писем от Валеры, где он, не боясь цензуры, писал всё, что ему заблагорассудится, крепко ругая адвокатуру, её друзей и родственников, но пока не матерно, и, как ни странно, письма доходили без коррекций и затушёвок, что очень радовало Марию. Она жила этими письмами. По его просьбе она их собирала в отдельный пластиковый пакет, который начинал уверенно заполняться. Альтернативой собиранию корреспонденции было полное её уничтожение. Выбор был за Машей, и она решила оставить дорогие письма. «Будет потом что перечитать на сон грядущий…» Всё ж какое-никакое, а занятие, и интерес к жизни не пропадёт…

Он пересылал ей газетные вырезки и кроссворды, количество исписанных его рукой страниц исчислялось десятками. Это была его жизнь, фиксированная на бумаге.

Валерий подробнейшим образом описывал события, произошедшие с ним в промежуток времени от последнего послания до момента отправления очередного письма. Снабжал он своё эпистолярное творчество едкими, колючими, ироническими, юмористическими и ласковыми комментариями. В моменты чтения Мария была счастлива! Ведь никто из сокамерниц не мог похвастаться таким преданным мужчиной. Им было даже завидно. Но когда открывалось окошечко и на пол падали письма, они уже по звуку определяли, какое письмо пришло Маше. Все письма падали со звуком «швырк», его письма падали кирпичом: «Бац!», а иногда даже: «Бум!» Это была хроника его холостяцкой жизни плюс придуманные истории и анекдоты.

Детки почти не писали. Дочь что-то там ничирикала на полстранички, а сын испачкал целый лист, но в строке у него было не больше пяти слов – такой уж корявый был у него почерк. Валерий писал красиво и убористо, писал на всём, что есть под рукой из пригодного материала и отсылал в конвертах, которые специально оклеивал картинками из журналов, чтобы повеселить любимую и доставить ей удовольствие.

Подлые друзья молчали, так как боялись, что и их могут «посчитать». Или им было просто наплевать на отработанный материал. Друганы…

Мария старалась отвечать почаще, но не всегда получалось. Она страшно боялась, что Валерий бросит её, и всячески поддерживала в нём веру в свою любовь. Он оттопыривал уши, чтобы было легче навешивать на них спагетти, хорошо удобренные соусом с сыром, и переживал (ну как юнец, право!) из-за каждой задержки ответов от любимой.

Время шло…



Игнат сказал, что ляжет пораньше, чтобы утром крепко не болеть, и удалился в свою комнату, оставив Валеру на диване с телевизором наедине. Валерий пощёлкал каналы и, найдя какой-то триллерок, стал копаться в письменном столе Игната. Конверта нигде не было. Он нашёл его в книжном шкафу, когда случайно уронил «Следопыта» Фенимора Купера из подписки «Библиотека приключений». Обшарпанный пожелтевший конвертик, напечатанный на газетной бумаге, ещё с советской маркой в четыре копейки и гербом в верхнем левом углу служил закладкой, видимо, Аньке.

«Сойдёт! Марку прикуплю, налеплю, и вперёд! Зато времени тратить не надо будет на подписывание! А сколько это стоили конверты АВИА? Семь копеек, что ли? Ничего не помню, позабыл всё. Хорошо!» – подумал подполковник и принялся за очередное послание.

Скоро он покончил с эпистолой – и двух часов не прошло. Кинцо закончилось, но канал был круглосуточный, и там что-то барабанило музыкальное…

Сколько он там написал? Тьфу! Всего каких-то никчёмных три тетрадных листика в клеточку, зато в каждую! Письмо было очень смешным, необычайно весёлым. Пусть посмеётся, бедненькая! Но настроение у Валеры было – хуже не придумаешь. Он посмотрел, чем можно ещё порадовать любимую.

«Вот оно! Анька журнальчик какой-то оставила. Вот и кроссвордик есть. Хорошо. Пусть мозги тренирует – пригодится! А что для кайфа? Ага! Фотка Брюса Крепкого-Орешка… Уиллиса, точно! Где я тут ножницы видел? Вспоминай живее, гад! Наверное, они в ванной. Есть!»

Валера кромсал журнал, думая о совершаемом поступке: «Как же Анька на меня разозлится за вандализм и раздолбайство! Вот где рассвирепеет – жуть!!!» Потом написал записочку, что берёт ответственность за испорченную собственность полностью на себя, а стократное возмещение ущерба гарантирует в любое подходящее Анне время. Затем положил её вместе с убитым журналом на место.

Брюса он приклеил прямо на конверт, надеясь, что цензоры и в таком весёленьком виде пропустят письмо, затем заклеил и сам конверт. Осталась только марка, но это уже завтра. «За день письмо дойдёт. Тюрьма в городской черте. Надеюсь, что не вернут!»

Цензором была женщина с юмором. Она ухохатывалась от Валериных посланий, но крепко сжимала или надувала губы, когда чтение доходило до разнесения в пух и прах систем всех типов, видов и подвидов, долбаной адвокатуры и следствия, кивала и качала головой и… передавала письмо разносчикам для адресата – Гундеевой Марии Михайловны.

Однажды она не выдержала и лично занесла ей Валеркино письмо, чтобы своим набитым женским глазом взглянуть на виновницу личных треволнений. Удовлетворил ли её осмотр объекта или нет – этого мы, к сожалению, не узнаем, но цензорша всё-таки шепнула Маше: «Вы напишите своему литератору, чтобы он поаккуратнее изъяснялся, иначе могут возникнуть проблемы» У кого – она не уточнила. Мария и так была вся в проблемах, а отвечать за чужие письма её уже бы не заставили. А Валерка чихать хотел на все цензуры в мире, что ярко демонстрировали его послания. Остаётся сама цензорша…

Как бы то ни было, но письма доходили до них обоих все без исключений. Что из писем видело следствие? Да хоть всё! Главное, что теперь письма в Машиных руках, а сокамерницы валятся с двухъярусных шконок в судорожных от смеха конвульсиях, когда Мария начинает своим поставленным актёрским голосом с выражением на все лады зачитывать цитаты, фрагменты, анекдоты и обозначения системных работников вслух. Сокамерницы уже полюбили Валерку – рубаху-парня и отстали от Машки.

Лишь одна подлючая сука, которой всё равно ничего не светило в замыслах против актрисы, скрежетала зубами…

А Валерка так и заснул сидя на диване, держа дорогой конвертик у груди и забыв выключить телевизор, который гундосил что-то про Париж.



Во сне он снова окунулся в воспоминания. Он просматривал сон как кино на компьютере, укомплектованном мультимедиа-программой типа «KMPlayer», который включает фильм с момента предыдущего отключения по предварительной установке:



…Кто догадается увидеть в этом светофоре ликвидатора? Стереотип мышления, вбитый обывателям в темечко разномастными триллерами, не позволит причислить такого разухабистого типа к элите разведки…Он подошёл к нужной ему двери, выудил из нагрудного кармана гавайки пластиковую карту, внешне очень похожую на телефонную, и вставил в щель электронного замка.

Аналогичными модными электронными замками хозяева снабжали свои отели для «удобства» клиентуры, но они легко подделывались, если этим занимались профессионалы, конечно. И ничего вытачивать не надо, проверять, дёргать за ручку!!! Вставил оригинальную карту в малюсенькое считывающее устройство, скопировал код, вытащил… вставил уже другую, заранее подготовленную «болванку-матрицу» с магнитным чипом туда же, «вбил» снятый код в его чистый чип… и все дела – карта-ключ готова! А у охраны и администрации отеля есть и универсальные карты – одна на все комнаты или одна на этаж.

Код с карты клиента срисовали слёту, когда тот ещё не успел распаковать чемоданы. Сорокалетний отель-бой, пардон, гарсон (это же Франция!), якобы проверяя её на надёжность, несколько раз испробовал её на замке входной двери и заодно чирикнул по сканеру, зажатому в руке, невидимой постояльцу. Получив чаевые, равные месячной зарплате мелкого отечественного служащего, испарился.

Валерий, в случае чего, мог оправдаться перед любым секьюрити, объяснив своё вторжение незапертой дверью и ошибкой по пьяни – он располагался как раз этажом ниже, под номером босса, которого должен был нейтрализовать, предварительно изъяв документы и, если будут у него с собой, то и деньги, конечно. Страховки на этаже не было.

Бывший большой чиновник от эйфории наконец-то обретённой свободы вдали от отечественной мерзости совсем потерял страх, нюх и осторожность и, не сдав атташе-кейс с документами в сейфовую камеру хранения отеля, приволок его в номер вместе со здоровенной спортивной сумкой, плотно набитой банкнотами € (наши люди деньги в мини-чемоданчиках и пластиковых картах не держат!), и бросил на двуспальной кровати.

Подполковник запаса вошёл в номер и осмотрелся. Из ванной комнаты слышался звук льющейся из душа воды и безголосое фальшивое пение клиента. Валера сморщился от презрения: «Да за один такой скулёж убить гада мало!»

Женских туфелек первым осмотром обнаружено не было, значит, этот проходимец по дороге на свой этаж никого подцепить не успел. Раньше тоже: за ним постоянно следили, плотно опекая клиента, чтобы спокойно донёс всё требуемое до номера… Он подошёл к кровати, открыл сумку (ага!), кейс (на кодовом замке), взял их за ручки и перенёс поближе к выходу из номера. Взял из мини-бара «мерзавчик» коньяку, шлёпнул из горлышка глоток и, стерев отпечатки аляповатой гавайкой, вернул малюсенький фуфырик на место.

Подполковник запаса подошёл к двери, прислушался, резко распахнул её и без особых разговоров в один длинный шаг приблизился к мокрому дряблому телу, стоящему с вылупленными глазами.

– Привет от Игната Петровича, покойник! Гундеева просила кланяться…

Подполковник большим пальцем левой руки молниеносно саданул христопродавцу и торговцу оружием в сонную артерию… и принял тяжеленный «тюфяк» на руки.

Уложив тело в ванну, добавил в неё одной горячей воды, взял кусок ароматного мыла и бросил его в воду к ногам бывшего человека, который пока ещё дышал. «Тьфу, какое паскудство! Это последняя моя миссия!!!» Потом Валера взял в руки полотенце, протёр дверные ручки (больше он ни к чему не прикасался), вернулся в ванную и надавил ладонью на темя сволочи. Сволочь съехала под воду. В последний момент, находясь уже под водой, клиент очнулся и сразу же вдохнул её, сильно испугался, обделался, недолго посучил конечностями и успешно кончился…

Из отеля, разя на весь Париж крепким спиртным, выходил какой-то разноцветный яркий мен с довольно тупой пьяной рожей на абсолютно незапоминающимся лице.

Человек в раздолбайской гавайке с пальмами и «огурцами», таща на себе здоровенные тяжеленные сумки и атташе-кейс, сел в такси и убрался восвояси.

«Пусть думают, что на куске мыла поскользнулся… Классика! Да плевать мне на то, что они подумают! Это личное!

Всё!! Последняя миссия!!!»



Не зарекайся…



ГЛАВА 21



Подполковник выиграл пари! Никто из друзей, подруг и родственников на судебное заседание не пришёл. Не явились, суки! Из потерпевших от Марииного тупизма и чиновничьего сволочизма пришли только самые кровожадные пиратши (ни одного мужика не было!), которые сами же и организовали преследование примы.

Чирейко, Петрова и Добролюбова уже в коридоре распаляли сами себя для куражу и кляли всю Машину фамилию, брызжа слюной во все стороны. Чего, спрашивается, забыла в этой компании Добролюбова, было не вполне ясно? Она, хапнувшая своё с лихвой ещё в гражданском суде, не проходила в уголовном как потерпевшая, но и её притаранили до кучи в качестве свидетеля…

Пришла одна старенькая, далеко не богатая евреечка, потерпевшая убыток в размере последних своих двух тысяч долларов с мелочью, но она, как и все, получала от Марии положенные по договору проценты и была на стороне подсудимой, но в единственном числе. Она сразу заявила, что намерена грудью защищать актрису, за что и заработала целый поток отборной брани, проклятий и оскорблений от зачинщиц этой буффонады. Тот-Кто-Надо был моментально предупреждён о возможной опасности, исходящей от заступницы. Она же стояла на своём и решительно не переходила в стан противников, жаждущих Машкиной крови и тела в виде трупа, чем заслужила безмерное уважение подполковника запаса. Надо было гражданке промолчать, но в момент дачи показаний выдать всё по полной программе, демонстративно отдав заявление судье об абсолютном отсутствии претензии к подсудимой! Вот бы сюрпризик вражилам был!! Но бедняга так горела справедливым гневом, что не вытерпела и заявила: «Это из-за ваших подлых заявлений и козней я не получила назад свои деньги, но не по вине Марии Михайловны!!! Не дали ей возможности расплатиться по-людски, ставили палки в колёса, плели паутину лжи и интриг, довели дело до закрытия счетов, гражданского суда, конфискации… в итоге – это вы мне теперь должны, уважаемые заявители!!! Вы, но не Магия Михайловна!!!»

Молодец, женщина! Так держать!

Кто знает, как бы повернулось дело, если бы она устроила такой разнос «потерпевшим» стервам во время заседания, то чем бы обернулся весь процесс?! Допустимо полное оправдание, но… другие мелкие кредиторы, полностью согласные со старушкой и на словах рвущиеся в бой, на сам суд не пришли, и поддержать такую линию защиты было некем… и нечем. А зачем им это надо? Раз уж дети не пришли поддержать мать в тяжёлое и смертельно опасное для неё время, то о чём тут можно вообще говорить? О чём? А «друзья-подруги»? Кто-нибудь из вас, ещё совсем недавно пользующийся её добротой на всю катушку и объедающий без того голодающую актрису, оставшуюся после конфискации без копейки, но не жалеющую последних крох для вас, пошевелил тем, что раньше называлось совестью, и пришёл заступиться за неё? Суки вы потные!

Эх, люди, человеки…



Обстановка была невыносимой, враждебные флюиды были тошнотворны.

Валерий с адвокатом побеседовал в холле суда, сходу раскусил его натуру, но заявку на выступление в защиту подсудимой всё-таки сделал. Адвокат предупредил, что вызовет его не раньше, чем придёт максимально выгодный момент – на последнем заседании. Адвокат добавил, что он как друг (Валерий передёрнул плечами) сможет в своём выступлении дать только характеристику подсудимой, раз он не является свидетелем (он тогда с Марией ещё «не водился»), и – всё! Так что: «До последнего заседания, уважаемый…» Валерий ахнул про себя: «Ничего себе! Сколько же будет этих заседаний? Это что, остальных убийц Джей-Эф Кеннеди судят? Из мухи слона напомповали и целый эпохальный процесс устроили! Что за дела? Тут и решать-то нечего – нет никакого злого умысла, нет состава преступления!!! Но я буду присутствовать на ВСЕХ заседаниях! Суд не является закрытым – никто не вякнет! Может, услышу чего интересного, что поможет придумать новые версии для защиты?» – надежда вопреки разуму не желала покидать его.



Напряжение среди злопышащих потерпевших возросло – они увидели в подполковнике сильную руку и угрозу. Не зря испугались, «красавицы». Он здесь единственный, кто


сможет полноценно и более чем адекватно откликнуться на ваше ауканье, а эхо его отклика будет долго, очень долго преследовать вас и настигнет-таки даже по истечении вашего срока жизненной годности.

Истицы хорохорились, пытаясь напускной бравадой выгнать внезапно поселившуюся тревогу из своих подлых душонок, и хаяли Машку-суку на чём свет стоит.

«На чём он стоит? А вам дело? Хорошо уже то, что стоит, а не лежит… значит, подпора есть!» – это говорили в коридоре про своего адвоката клиенты суда из другого зала.

«Начало во сколько? В одиннадцать. А сейчас? Без пятнадцати двенадцать… Блин! Что за?.. – это переговаривались менты, точно не зная, когда переводить арестованную из «каптёрки» в клетку для преступников, смонтированную в зале. – Сходи, узнай… Что эта сучка всегда тянет? Ни разу свой суд вовремя не начала! Эта худющая падла – не приведи Господь к ней попасть, скотине! Злющая, как… как… как сука!!! Чтобы кого оправдала? Никогда! Специально тянет время, а я жрать хочу! Не-е-ет! Бабы – звери!!!»

Наконец по коридору немного тяжеловатой походкой протопала по направлению комнаты для арестованных довольно симпатичная секретарь суда, заглянула вовнутрь и сказала находящимся там охранникам особо опасной страшной аж жуть Гундеевой:

– Всё! Давайте в зал её!! Сейчас идёт!!!



В коридор вышли три мента. Двое шли сзади, один впереди, а Марию поставили в середину этой позорной процессии, где она и шла, смотря прямо перед собой, если слово «шла» здесь вообще можно употребить. Она двигалась, словно сомнамбула, не видя никакого смысла в происходящем. Вряд ли она полностью отдавала себе отчёт – для чего это всё, зачем, почему?

«Господи, что же это такое делается-то?» – «Актрису ведут, как террористку какую-нибудь! Да чего же это она такого страшного в своём-то возрасте сделать сможет против таких жлобов-охранников? Слушайте, а за что же она сюда попала?» – «Говорят, что крупная мошенница! Ну просто очень!.. Несколько миллионов долларов обманом присвоила!!!» – «Не может быть этого! И не уехала никуда, чтобы жить спокойно?! Враки!» – «Когда она их стянуть успела?» – «Да несколько лет назад уже!» – «Так за такие бешеные “лямы” она бы весь суд с прокуратурой на корню враз скупила! Как два пальца об асфальт!» – «Враки, не верю!!!» – «Сейчас бы в Майами загорала да без проблем мужиков снимала!» – «Да, в её возрасте это становится злым вопросом, но с такими бабками – ноль проблем!» – «Нет, не верю я, чтобы такая знаменитость кого-то обманула на деньги, чтобы кого-то развела! С её положением она бы даже рисковать не стала!» – «Чую, что подставили её – точно вам говорю!» – «А она что, дура полная?» – «Нет – худая! Если не знает конкретно людей, пусть не якшается с ними!» – «Видишь, как подставили? Вот так! Тебе наука будет… Учись на чужих ошибках!» – «Да, с такими деньгами, если бы я их взяла, то давно бы ноги за границу унесла, а там (ха!) только бы порадовались легализации новой миллионерши!!!» – «Смотри, смотри, да она же в наручниках!!!» – «Что за бред собачачий?! Она сейчас и нитку порвать не сможет… смотри, какая бледная… серая, как земля!» – «А судья-баба – пипец!» – «Ха! Мало того, так и прокурорша – не мужик, хоть и смахивает на гермафродита крепко!» – «А ты их видел?» – «Спрашиваешь!» – «Тоже стерва ещё та, говорят! Чего смотришь?» – «Тоже баба?! Ну, актриска и попала!!!» – группка каких-то людей (а эта группка была в суде не первый раз, что сразу бросалось в глаза из-за их раскованного «свойского» поведения и знания участников процесса, хоть и понаслышке), пришедших в суд по своим делам, чесали языками почём зря, но львиная доля в их замечаниях всё-таки была правдой. От народа скрыть что-то по-настоящему яркое довольно-таки сложно – он многое видит! Грамотных людей, разбирающихся в ситуациях подобного толка, тоже немало.

У народа есть один великий ПЛЮС – это интуиция! Интуиция, развитая до небывалых высот всей его исторической действительностью и закодированная где-то в дремучих дебрях ДНК (или где?), оказалась у несчастной актрисы сильно пьяной в тот момент, когда она приняла безумное решение взять кредит подобным «лоховским» образом. Пойдя на поводу «закадычной» врагини Алки и доуговоренная настоящими мошенницами со стажем, действующими под умелым руководством БЛ («Больших людей»), Маша, как следствие, попала под следствие и суд, который обещает, просто клянётся быть неправедным!

А судья? Неужели судья не видит того, что видит народ? Враньё! Всё она видит, но поступает так, как ей самой выгодно либо просто хочется. Первое вернее, по-моему. А второе? Да, ей хочется, чтобы было выгодно! И ещё: когда одна баба решает судьбу второй, то одерживает верх та, у которой власть, даже если это аморально!!! А где закон? В её руках…

Что-то я не помню, чтобы у нас хоть раз (сталинизм-большевизм не в счёт!) по закону судили судью. Расправы частные порядка не рассматриваются!!!

Теперь судья и прокурор разыгрывают комедию с целью не покарать истинного виновника (в этом случае им надо было бы покарать самих себя!), а заработать очки в свою копилку «праведных» дел, ведущих к повышению (статуса и прочее) и возвышению над себе подобными.

Думаете, они пылают внутренним гневом, борясь всеми своими худосочными силами с «беспрецедентным» (прецедент – бес!) и «грубейшим» нарушением закона актрисой такого масштаба и таланта? Отнюдь! Конкретные участники и участницы процесса, представляющие закон, горят гневом по иному поводу: у них денег не прибавилось! Им плевать на тех, у кого убавилось! К тому же: актриса – это слишком заманчивая кандидатура для обеспечения «бессмертия»! Лакомый кусочек!!! Как же – это именно они «нейтрализовали» её (кто бы мог только такое страшное подумать?!) «длительную криминальную деятельность», сравнимую только с пресловутым «МММ», и изолировали согласно статьям… УК! Это в будущем запишет их драгоценные фамилии в историю юриспруденции, а если крепко повезёт, так в родимую Историю Отечества! Они, конечно, отказались бы от упоминания в Истории (или историях любого типа), если бы поимели что-нибудь более существенное, чем память потомков. Но актриса не кололась и деньгами делиться не собиралась… а есть они у неё или нет – совсем другая история…

Самое интересное было в том, что СМИ ничего не знали о суде! А если кто и знал, то получил строжайший указ (наказ, приказ) не рыпаться, если дорога карьера! Чёрных списков и блокнотов никто не отменял!!! Так это или же нет – не суть важно, но никого из журналистов на процессе не было! Неужели журналы, газеты и TV не заинтересовал бы такой грандиозный скандал?! Они бы даже неплохо заплатили информатору за такие скандальные сведенья, но… никого! Эта странность не просто так – это хорошо спланированная акция! При вмешательстве СМИ суду и тем, кто за ним стоит, пришлось бы туго! Очень туго! И, возможно, актрису бы полностью оправдали… Возможно…

Такие возможности в процессе усматривались не единожды, но… все они не были использованы защитой. Неужели это совпадение? Не верю!!! Никто не верит!!! И никто никогда не поверит!!! Абсурд!!!



Валерий предлагал Маше через хороших знакомых выгодно (!) для неё раскрутить её сумасшедшую историю в прессе, но… она «упёрлась рогом» и наотрез отказалась от его настойчивого предложения, боясь осквернения своего доброго имени (куда уж больше?) и тем самым вырыв своими собственными ручками дополнительные дециметры грунта в подготовленной для неё сырой могиле. Однако не факт, что даже самая сильная статья в условиях замалчивания, пусть даже написанная непревзойдённым мастером своего дела с АВТОРИТЕТОМ и ФАМИЛИЕЙ, увидела бы свет, ну хоть какой-нибудь огонёк или мирок?

Демократия – в лозунгах, а свобода печати – пустой звук, что доказывает её положение в кичащейся от «свободы» Америке, где уже успели узаконить её несвободу!

Заметили, что про неё даже сами американцы уже не заикаются, пытаясь тупо обосновать «закрутку гаек» вынужденной защитой от мести врагов американского народа за бездарно «выигранную» США войну с терроризмом на Ближнем Востоке (для кого-то по религиозным причинам)? Дудки! Какая, собственно, разница, на каком языке говорить: «Господь Велик!», как бы ни называлась ваша религия? Дело в нефти и оружии!!! Война оказалась очередным провалом администрации под «чутким и грамотным» руководством GB Junior… / (?) / (?!) / Ага!



А что говорить про нас?! Сколько поколений будут расхлёбывать совковую кашу? Как у Моисея? Будет другая каша… Что говорить? Пустое!



А Маша, внутренне содрогаясь от одного вида окружавших клетку ментов с укороченными АК-74 на плечах, куда они её впихнули более чем грубо, и врагов-истиц в судебном зале, полностью утеряла остатки равновесия. На сцене у неё такого никогда не было – это была даже не середина, а только первая треть начала конца, это был провал, грандиозный провал, обвал её жизни! У неё подкосились ноги, и она осела на скамью подсудимых…



* * *



«Хоть бы Валерка сдержался и не поломал ментяр в зале… Ещё захочет освободить любимую привычным методом! С него станет! Ну не такой же он болван, в самом деле… Умный малый, понимает, что без подпоры он и года с Машкой не протянет на свободе, а таких спецов, каким он и является, под стражу не берут! Их ликвидируют!!! Но его же просто так не взять – он много народу положит, если что… Блин, хоть бы сдержался, хоть бы пронесло…

И почему я, старый осёл, не пошёл вслед за ним? Взял бы с собой Димку с Валькой и пошёл бы! Чуть что, то… Брось, Петрович, байду нести! Представляешь, я, чтобы мы вчетвером там наделали?!! Суда бы больше не было вместе со зданием!!! Тьфу, ну почему она не за границей?! Сейчас бы всё быстренько организовали и… нету истиц, судейш, прокурорш, полицейских местных пошугали бы от души да пальчиком погрозили, мол, ай-яй-яй, нехорошо с пушечками на невиновных женщин ходить… А если бы дёрнулись, то спустили их на… Тьфу, блин, я сейчас сам рехнусь на хрен! Представляю, какая жесть в душе Георгиевича! Бедняга, знал бы, за кого сердце рвёт, тьфу, блин! Всё из-за баб… и бабок!»

У Васильева было страшно паршиво и жутко муторно внутри. Но чем он может ему, им помочь? Вот в этом всё и дело: на Родине они… А так… – вопросы есть?!

«Да, Петрович, ты с головой как, дружишь? Так почему, спрашивается, про боевого товарища плохо думаешь? Негоже это. Пойду-ка я домой… к нему или к себе? К себе! Он наверняка ко мне звонить будет, если… Тьфу, тьфу, тьфу! К чёрту на хрен!!!»

Полковник снял трубку телефонного аппарата и набрал номер сотового дочки.

– Анна, привет! С работы скоро? Уже! Как дела? Если первой придёшь, поесть приготовь. Я по дороге к Валерке заскочу, да, а если его нет, то записку напишу, чтобы к нам пришёл. Коньяк у нас французский ещё остался? Нет, спиваться не буду, нет, не будем, если угодно. Хочу, и всё тут! Ты уже почти дома? Одна? Хорошо. Тогда приготовь… да. У тебя час- полтора… Пока! И я целую, тьфу, ёлки-палки, что за нежности телячьи?! Готовь закусь!

Васильев разъединился и закурил…



* * *



Валерий слегка, секунд на восемь, опоздал на заседание, но двери ещё не были закрыты изнутри на ключ, как было принято в этом суде.

Он задержался на крыльце здания суда, уничтожая очередную сигарету и нервозно, но весьма учтиво ведя разговор с премилой Софьей Ильиничной – единственной потерпевшей, не подавшей иск на Марию Михайловну и горой стоящей за справедливость, которая, к великому сожалению, осталась в «подавляющем» меньшинстве средь прожжённых волчиц, привыкших к судам. Беседа была короткой, но она, узнав о том, что и Валерий Георгиевич на стороне невинно страдающей актрисы, успела записать ему свой домашний номер телефона, попросив обязательно позвонить и поделиться новостями, если таковые будут. Она, почувствовав особое расположение к подполковнику, проникнулась болью его утраты и пообещала разузнать другие подробности по своим каналам, которые не афишировались в процессе следствия.

«Значит, и Игнат не всё знает…»

Он пропустил пожилую даму вперёд, но, увидев за решёткой клетки такое родное, но очень-очень бледное с землистым оттенком лицо своей единственной любимой женщины, остановился как вкопанный. Один мент сидел на стуле в конце зала, положа автомат себе на колени, и зевал. Два других «товарища» стояли по разным бокам клетки и зыркали в сторону последних входящих в зал. При его входе в зале поднялся колхозный «базар», который Валера просто игнорировал. Пустая злобная бравада хитрющих дремучих плужанок, имеющая цель выбить его из колеи и равновесия, не увенчалась успехом.

«Козлота! Не на того напали!!!»

Валерий шагнул к клетке и ровным голосом спросил:

– Маш, ты как?

Она не могла ответить, словно кто-то очень подлый наступил кирзовым сапогом ей на адамово яблоко. Она боялась даже поприветствовать его, только захрипела и стала что-то непонятное показывать ему руками, прикладывая указательный палец к губам…

Валерий, не обращая внимания на подскочившего к нему мента, коротко продолжил:

– Не бойся, родная, я с тобой… и буду с тобой! Всё напишу, жди!!!

Старшина под пристальным взглядом зала и судьи оттолкнул подполковника, успев оскорбить его сквозь зубы; второй служака, сидящий в конце зала, привстал и взял в руки своё оружие, смотрящее дулом вниз; третий, самый младший по званию мусор выскочил из-за угла клетки и успел сделать несколько шагов в направлении «нарушителя».

«Идиоты! Они же на линии огня стоят! Кретины! Я бы сейчас их, не напрягаясь убрал, если бы надо было!!! Короткой очередью за секунду-полторы, думаю, справился бы… и того много», – пулей пролетела мысль. Толкнувший его мент отошёл на шаг назад и, увидев смерть в его глазах, начал поднимать дуло своей пукалки. Валерий косо взглянул на затвор – он стоял на предохранителе, а большой палец старшины, требуемый для снятия с него, был очень далеко. На каменном лице подполковника расплылось то, что с большой натяжкой можно было бы назвать улыбкой Джоконды (у него получилось немножко страшнее); ничего не выражающие стального цвета глаза уставились прямо в зрачки обидчика, который стал медленно опускать оружие. Георгиевич тихо, очень-очень тихо произнёс…



* * *



Полковник сидел около телефона и напрочь отказывался от еды, которую ещё совсем недавно заказывал. Анюта есть тоже расхотела. Коньяк одиноко парился на секретере, а нервничающая Анна ходила из кухни в зал и обратно, всё выпытывая у отца:

– Ну где же он делся? Хоть бы позвонил, что ли? Что с ним могло произойти?

– Если бы я знал!

– Вы поругались?

– Нет!

– Ты к нему заходил?

– Записку оставил…

– Вот же ёпрст!

– Анна!!!



* * *



– Слушай, мусор! Ещё раз толкнёшь – убью!

И подполковник запаса спокойно прошёл через весь зал к сразу понравившемуся ему оперативно-тактическому месту за спинами истиц.

Мент под пристальным взглядом прокурорши с плужанским лицом и выбеленными стекловатными больными волосами, судьи с тонким злючим носом с ноздрями «вразлёт» и неожиданно замолкших истиц наконец-то очнулся от лёгкого гипноза, пришёл в себя, передёрнул плечами и с ненавистью посмотрел на Валерия Георгиевича.

Он впервые в жизни почувствовал себя красноглазым кроликом перед носом улыбающегося удава, решившего навестить зоопарк, и чуть не обмочился. Поёрзав плечами и покрутив головой, встал на положенное ему место у клетки, но было видно по всему, что он еле стоит на ногах. Его борзота и наглость временно испарились, но предъявить он ничего не мог. Может, он отыграется потом на других арестованных, но Марию он больше в спину никогда не толкнёт!

Другие блюстители порядка вместе со всеми остальными присутствующими тоже почувствовали озон в атмосфере, но не в такой степени, как старшина. Они посматривали друг на друга, мечтая втихую выловить «козла» и преподать ему урок. Пусть молятся, чтобы этой встречи никогда в их жизни больше не произошло!

Зал стал тихим, как перед объявлением войны. Мария во все глаза смотрела на обожаемого в эти секунды Валерку, но её вернул на землю противный скрипучий голос первой пришедшей в себя судьи:

– Можно начинать? Спасибо, – она кивнула тяжеловатой на подъём, но быстро пишущей секретарю суда, чтобы та начинала положенную по форме процедуру представления…

«Просто кино и немцы!.. – пронеслось у Валеры в голове. – В зале одни бабы и менты… Сейчас начнётся тягомотина!.. Уже тошнит!!! А Машенька, бедная Машенька, как она справляется со всем этим? Бедненькая, хоть бы собралась, сгруппировалась… Ох, чувствую, что она совсем не в форме, может, ещё разойдётся, как она это умеет, да даст им всем про…ться, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Ну, милая, бери себя в руки, давай, быстрее! Потом поздно будет! Они всей гурьбой сейчас как навалятся на тебя – не вдохнёшь – не выдохнешь! Не надейся на судью – эта сука только рада будет такую звезду повалить и утопить! Правды нет! Соберись – и в бой!!! Давай, чёрт тебя подери, просыпайся же, наконец, – ты не в кино!!! Подъём, мать твою!!!»

Секретарша что-то говорила… Настал момент представления судьи:

– Дело номер… о мошенничестве в особо крупных размерах ведёт судья Стерлица...

«Рот твой под носом! – подумал Валера. – А я-то думаю, кого она мне напоминает? Точно, морда рыбья! Стерлядь, стерва…»



* * *



Телефонный звонок заставил себя долго ждать, но вот он, наконец-то, прозвучал, заставив от неожиданности подпрыгнуть Анютку и Игната Петровича. Его ждали, но он всё-таки оказался неожиданным – так часто бывает с теми, кто в процессе ожидания задумывается о чём-то и улетает в воображаемый мир фантазий. Игнат думал о настоящем, а Анна грезила о будущем…

В её учёной головке (она наконец-то вняла мольбам родителя и села писать докторскую диссертацию, благо, что работа напрямую связана с выбранной темой) проносились и иногда задерживались, находя своё отражение в зеркале разума, исключительно интимные подробности своей будущей жизни…

Анька от резкой трели телефонного звонка подскочила, как от удара током, и первой схватила трубку, заставив отца стоять с вытянутой рукой, опоздавшей схватить её.

Он состроил убийственную гримасу и пальцем той же руки сделал вращательные движения, показывая тем, мол, говори же, ну, отвечай быстрее...

– Да, алло, да – я, привет! – она закивала отцу в значении «это Валерка!» и ближе прижала трубку к уху. – Ты где? Тут папашка к тебе заходил, записку оставил…

– Нет, я не из дома. Я вот по какому делу. Ты с отцом сейчас? Отлично! Я в гости хотел напроситься, прикупил тут кое-что… и тебе презентик небольшой…

– А почему небольшой? Я большой хочу!

Отец не выдержал и выхватил трубку из рук тяжело дышащей Ани, чем вызвал её возмущённое «Мяу!» и «Гээ-э!»

– Алло, где ты, чёрт тебя подери!!! Мы уж и не знали… Короче, все базары потом! Живо ко мне! Молчать! Без разговоров! Время пошло!!!

– Есть, мой генерал, ха-ха-ха!..

Полковник медленно положил трубку, посмотрел на дочь, виновато улыбнулся и тихо проговорил:

– Будет жить. Уже шутить начал. Скоро придёт… обещал!

– Ура! – закричала Анька, и улепетнула в ванную комнату…

«Будущий доктор наук козой скачет! Удивительны дела твои, Господи!!!»



Полчаса пролетели незаметно. Игнат разогревал обед и курил, Анька прихорашивалась. Она не знала, что происходит с Валерием, но благодаря своему женскому чутью, интуиции и по их с отцом «разобранному» виду безошибочно определила, что он в грандиозном провале Пятигорского типа и на грани выпадения в осадок.

В дверь позвонили. На этот раз Петрович оказался проворнее и первым оказался у двери. Аня расхохоталась…

– Хай литр! – с порога заявил Валерий, вскинув руку в пионерском салюте.

– Нехай два! – принял рапорт старший по званию. Слово «нехай» он произнёс как «няхай».

– Вы бы ещё «Хайль!» каркнули, – звонко захохотала девчонка и чмокнула Валеру в щёку.

– Хайль, литр! – загоготали оба мужика разом.

Валерий притащил разной вкуснятины плюс сушёной, вяленой, копчёной и мороженой рыбы, дав наказ Анне всё приготовить, уложить, сервировать и подать одновременно! Аня от удивления вытаращила глаза, отец расхохотался (было видно, что очень рад «убийству» собственных треволнений) и, в стороны раскинув руки для скупых мужских похлопываний по плечам, чуть ли не пропел:

– Ба, Валерий Георгич, уважил старика, порадовал!!! У нас сегодня обед плавно и органично переходящий в ужин будет! Давненько я так не радовался!!! Давненько… Ну, малая, чего смотришь? Команду получила? Изволь исполнять!

Анька, потешно вильнув бёдрами, снова «гэкнула», что-то промычала невразумительное, но с неожиданно родившимся воодушевлением приступила к жарке (остальное готовки не требовало), негромко напевая себе под нос, но так, чтобы было слышно перекуривающим рядышком мужчинам:

Припахала Золушку старуха злая,
Припахала Синдереллочку-голубушку…

– Вот же стерва где! – ляпнул Валерка, но осёкся.

Полковник косо посмотрел на него и спросил:

– Это ты про судейшу?

– Ага, а про кого ещё? Впрочем, про всех них, б…, ладно, молчу. Настроение – ноль, даже минус! Только у вас стал в себя приходить…

– А я боялся, что ты там их всех постелишь…

– Да уж! Знаешь, как сильно этого хотелось?!

– Валера, что ты смеёшься, а глаза такие больные? – спросила Анна, не слыша их с батей разговора с самого начала. – Случилось что?

– С нами всегда что-нибудь случается. Не обращай внимания!

– Аня, отстань от человека…

– Тогда будем веселиться!

– Ну-у… а я тут ещё кое-чего принёс! – Валерий сходил в прихожую и вернулся с тяжёлой спортивной сумкой в руках. – Это тебе, отец!

– Что это?

– Деньги! Ты не спрашивай, а доставай… и на стол!

Игнат Петрович принял сумку из рук Валерия и произнёс:

– Ничего себе – тяжёлая! Интересно, интересно, что это там такое?.. – он расстегнул замок и его взору предстали… три (!) десятилитровые алюминиевые банки крутого немецкого пива «Хёльстен»! – Ну, блин, ты даёшь!!! Вот это подарок, так подарок!!! Анна, посмотри…

– Ни фига себе!

– Анна!!!

– А вы не того?..

– Не того! В самый раз!!!

Валера взял сумку и выудил из её внешнего кармана три лицензионных DVD.

– Аня, тут три первых «Крепких орешка» – их давно уже в продаже нет, но я нарыл. Это тебе за зарезанный журнал…

– Валерка, милый, я… я… – она подскочила к нему и так сочно чмокнула в щёку, что стёкла задрожали от резонанса. – Это чудо! Здорово! Отец! Присмотри за плитой – там рыба!!!

И она убежала в свою комнату включать компьютер. Игнат только руками развёл:

– Опять… батя, приготовь, присмотри… а чё на неё смотреть?! Жрать надо! Пошли!



– Анька! А ну тащи сюда киношки! Заныкала и смотрит сама под одеялом… А нам? На фиг тогда я вертушку для этих дисков покупал? Тащи, говорю!

В зал с коробками DVD в руках забежала Анька:

– Вот, сейчас всё посмотрим – это уже классика. Глупо, смешно, но жутко интересно! Валера, а я-то всё думаю, кто журнальчик мой «приговорил»? Смотрю – записочка.

Вот, думаю, попался подполковник, я уж его прижучу! А он сам прижучился!.. Ха-ха-ха…

– Аня, как работа научная продвигается?

– Как до Китая! Как до коммунизма в мировом масштабе! Короче, если быть точной, то две тысячи сто двадцать семь с половиной километров. (?) В пятилетку – один шаг!

Мужики дружно загоготали.

– Ань, а ты знаешь, как в слове Париж можно допустить пять (!) ошибок? Как это невозможно – это пример из жизни! Действительно – это было!!! Не веришь… Докажу! Мама моего друга преподавала русский язык в университете, так там одна студентка на письменном экзамене Париж изобразила… знаешь как? Догадайся!

Пошёл процесс мышления, предлагались различнейшие варианты, но они не отвечали условию задачи. Наконец, батя и дочь сдались, и тут Валерий взял бумагу, ручку и изобразил ответ задачи в письменном виде. Аня выхватила листок с ответом, вгляделась, напряглась… и так уморительно захохотала, что чуть не сползла со стула на пол. Полковник поднял листок, вгляделся и… последовал за дочкой, но пошёл гораздо дальше и свалился-таки под стол, содрогающийся в пароксизмах смеха.

Валерий тоже хохотал вовсю, но уже от ситуации.

На тетрадном листке было написано: порышь.



В процессе поглощения вкуснятины и пива говорили обо всём, только не о деле, тревожившем мужиков. Васильев уже догадался, к чему пришли умозаключения подполковника запаса, но ещё надеялся, что он передумает. А Валера, вспомнив что-то, улыбнулся, и (на вопросительный взгляд Ани) проговорил:

– Не волнуйся, девочка, это я о своём… представил картинку одну… нехорошая такая картинка… но смешная! Удовлетворительная… – такой закрученный ответ и вовсе смутил молодого врача. – Ладно, вторая серия! Смотрим? O’K!

Через несколько часов просмотра фильмов с Брюсом Уиллисом на DVD «BBK» в зале под плотный обед и пиво (коньяк они решили оставить на потом) Игнат предложил Валере выйти в коридор покурить-поговорить и свежим воздухом заодно подышать… Ха!

– Ну что там было?

– Мрачно, Игнат, мрачно.

– Так плохо?

– Да! Её уже осудили до конца… Всё липовое! А Маша? Земля! Серая вся… как глина с желтизной. Мрак! Что эти суки с ней делают? Ты мою фамилию помнишь? Всех достану!!! Узнай, кто продолжает после нашего боссика подличать? Кто эстафету принял? Добро?

– Слышь, Долгорукий, а не того? Не слишком?..

– Нет! Решено!

– По уму?

– Да!

– Нечего возразить. Попробую узнать. Не думаю, что это сложно.

– Игнат, когда от неё пытались что-то узнать, то это… я пересказать даже не могу… Она в полной прострации была! Слова сказать не могла, а на неё такие обвинения сыпались… ты не представляешь! Всё дерьмо на неё вылили! И почти всё дела не касалось, даже боком не касалось, но на неё лили, лили, лили… Суки, за это ни в одном обществе не прощают! Им конец! За такую подставу – смерть! Точка!

– Да, она обречена.

– НЕТ! Она будет жить, а они – НЕТ!!! Это они обречены, суки подлые!!!



* * *



Нет смысла описывать всё происходящее на судебных заседаниях, но стоит остановиться на некоторых пунктах: на суд обвинением для доказательства вменяемости подсудимой был вызван в качестве эксперта лишь один бывший главный врач психоневрологического диспансера, в данный момент времени находящийся на повышенной за заслуги перед наукой и страной пенсией, который скрипя сердце признал в Гундеевой Марии Михайловне одну из своих бывших пациенток, сделав ударение на том, что никогда не являлся её лечащим врачом. Показания «эксперта», то есть старого маразматика и конченого труса Анатолия Серафимовича суд удовлетворили полностью.

Маша на момент преступления была в здравом уме и твёрдой памяти, заранее спланировав преступление в виде финансовой пирамиды по типу пресловутой «МММ» и «Чары» (от слова «сучара»!). Это было издевательство над нормальными людьми, которые отлично понимали, что времена вышеназванных организаций давно канули в Лету и в настоящий момент времени имеют не более чем анекдотическо-издевательский характер, не являющийся серьёзным примером или сравнением в наши дни, ведь и «срок годности» таких лохов давно истёк аналогичным образом! Или потерпевшие согласны с таким определением? Похоже на то, что они на всё согласны, лишь бы уничтожить Марию!

Защита почему-то не соизволила вызвать Михаила Михайловича, временно исполняющего обязанности главного врача вышеупомянутой клиники и Олега Афанасьевича Голубкова, бывшего ведущего врача Маши, а в настоящий момент занимающего пост заведующего отделением. Обещала вызвать, но не вызвала, проехав Машке по ушам, мол, дурдомовская отмазка не пройдёт, ибо в пять секунд докажут её состоятельность как ответчицы, что крепко разозлит суд, и ей дадут максимум…

Маша окончательно скисла.

Вот так поступили с инвалидом второй группы – её заболевание аннулировали в зале суда без соответствующих заключений независимой клинической экспертизы.

Машу уничтожали словесно все, кому не лень, стараясь слово перевести в дело, а её тело – в зону. Говорили всё, что только желали подлые душонки истиц, не стесняясь выдавать такие замечания как «Вся их семейка такая! Их всех надо за решётку!» и тому подобное. Какое отношение семья имеет к данному делу? Почему адвокат не настаивал на презумпции невиновности, полном отсутствии злого умысла и состава преступления? Много разных «почему» не было задано. Не мешало бы поинтересоваться, откуда в деле взялась такая бешеная сумма? Приписки следствия?! Нарушение закона следственными органами налицо! В любой правовой стране мира она бы уже ушла своим ходом домой, но…

На Машу невозможно было без содроганий смотреть. Куда делась её природная завораживающая красота и привлекательность? Куда исчезло красноречие и быстрый ироничный ум? Куда запропастилась логика и интуиция? Хорошо, с логикой я переборщил, но с интуицией что? Она приказала долго жить… Нет её больше с ней. Всё! В клетке для матёрых преступников сидела полностью раздавленная стареющая на глазах женщина, у которой в этой жизни больше ничего не осталось. Ни родни, ни друзей, ни детей… никого. Валерий? Ну, может быть, ещё он. Но он один! Больше шансов нет! Шансы окончательно стать шлюхой – это просто, но полюбить? Нет! Её раздавили, как…

Хватит, пожалуй! Если бы раздавили за дело – так нет! Дело было уголовное, но дела НЕ БЫЛО! Была месть и подставка… Это разные вещи!



Валерий выступал самозабвенно, защищая Марию Михайловну, давал ей наилучшую характеристику, доказывал, что она неспособна нарушить закон или обмануть хоть

кого-нибудь, заявлял, что ни грамма не сомневается в её исключительной порядочности и доверил бы ей все свои деньги без малейших сомнений. В зале были только враги, которые улюлюкали, квохтали и посыпали его трухой собственной ненависти и награждали целым возом отборных оскорблений, что им позже зачтётся по полной…

Гвалт смогла прервать только сама судья, с презрением смотрящая на них. Позже Валерий узнает, что его получасовая речь в протоколе суда будет отмечена всего одной строкой, мол, дал наивысочайшую характеристику подсудимой, и – всё! Ни одного примера или цитаты… Ничего!!! Зря он ночи не спал, подбирая наивыгоднейшие определения…

Короче, после уж очень длительных перекуров и обеда, которое обозвали «удалением суда на совещание для принятия окончательного решения по делу…», судья вернулась в зал, покопалась у себя в сумочке, что-то недолго поделала в своих личных целях, а затем встала, держа в руках давно (неделю назад?) заготовленное постановление и начала зачитывать его…

Валерий мало что слышал из той казённой мутотени, которую несла Стерлядь. Он смотрел на Машу. Она смотрела на судью, но было видно, что и она ничего не слышит. Наверное, она даже ничего не видела – такой пустой был у неё взгляд. Всем приказали встать, но она не шелохнулась. Пришлось повторить приказ ещё несколько раз, чтобы сделать процедуру ещё более болезненной, унизительной и законной.

Всё, что услышал подполковник, был срок: семь лет общего режима!

Это …ц!



Он не знал, что сделать? Он хотел похоронить всех присутствующих прямо сейчас, и только Господь смог удержать его от этого шага.

Менты были напряжены – они не спускали с него глаз, держа оружие со снятыми предохранителями наизготовку. Он только сейчас обратил внимание, что мусора, бывшие на первом заседании суда, больше не появлялись в зале. Их сменили бугаи с острыми глазами и офицерскими знаками отличия на униформе. Точно, они появились на втором и были уже постоянными спутниками Марии в суде. Их специально заменили, учитывая его, Долгорукого, присутствие. А кто мог знать о нём хоть что-нибудь? Никто! Но кто-то всё-таки знал, и эти менты тому подтверждение. Кто-то, о ком он пока не ведал, поставил на охрану настоящих профессионалов, а не занюханных ментяр.

Из окна туалета на втором этаже он крикнул бедной Марии, которую вывели во двор здания суда и стали грубо, толчками и ударами в спину запихивать в автозак:

– Маша, не бойся! Всё образуется! Я не брошу тебя! Завтра получишь письмо! Я с тобой!!!

Вряд ли она его услышала. Она ничего не слышала и не видела, даже того, как удовлетворённые менты уже в полный голос радовались её окончательному приговору… и тому, что Долгорукий вёл себя смирно! Откуда такая радость?



Маша спеклась! Теперь она просто з/к. Нет больше Марии Михайловны – актрисы и звезды. Всё. Есть только номер…

Когда её будут переводить из тюрьмы в зону?

Наверное, она колонии сейчас боится больше, чем перед этими событиями тюрьмы, хотя ей все говорили, что в ИК75 дышать будет легче.

Всё это будет потом…



А в это время где-то в уютной гостиной простых добрых людей из колонок старенькой «Веги» выливался в дабл-моно булькающий душераздирающий хрип Би-Би Кинга, горько оплакивающего свою чёрную американскую судьбину.



А Мария? Её, почти неживую, с упавшим до критической отметки давлением, под гнусное гоготание охраны и не менее гнусную попсовую частушку, увозил в никуда вонючий душный автозак, увозил прочь от надежд, от любви, от свободы…



О чём она думала, как у ней болело сердце и душа в этот момент, не знает никто, кроме неё и Бога, если Он есть и Ему это интересно.



*******************************************************

От I по IX главу: 03.03.2007 – 17.08.2007 г.;
От Х главы: 21.11.2009 – 13.01.2010 г.
г. Минск.

(Третья часть следует)

© Copyright: Сергей Баландин. Дата опубликования: 04.03.2010.

Добавить комментарий