Сергей Баландин

Дорогой и уважаемый читатель!

Все персонажи данного произведения вымышлены автором, а действия не имеют ничего общего с реальными событиями.
Увлекательного чтения и богатой, искристой и всепоглощающей Вам фантазии!

В романе использованы песни автора. Для уточнения и/или разрешения на использование обращаться к автору.

==========================================================

May Day в стиле Blues,

или

Save Our Souls

===================

Здравствуй, сердце моё!
Жизнь прошла – ну и пусть,
В отраженье зеркал
Мимолётная грусть.
Смотрю в старый альбом,
Учащается пульс,
Светотень серебром,
На душе камнем груз,
Глаз не прячу давно
И любви не страшусь:
Я пою для тебя
Нашей юности блюз…

(Сергей Баландин)

+++++++++++++++++

ГЛАВА 1


После серии оглушительных взрывов и гвалта истеричных выстрелов в неожиданно наступившей мёртвой тишине молчало всё – это сама природа в ужасе замерла и наглухо зажала ему уши обеими руками, не забыв при этом чем-то плотно накрыть его лицо так, что он не только ничего не видел, но даже не мог дышать.

Голова его была наглухо прижата этим чем-то к земле. Мозг ему природа зажать не торопилась, и он, потерявший ориентацию во времени и пространстве, вдруг начал орать так сильно, насколько это было возможно при такой внезапной кровопотере, которую ему обеспечило проникающее огнестрельное или осколочное ранение в область грудной клетки. На самом же деле он кричать не мог совсем. Ему только казалось, что кричит, но это было не так. Это кричал его разум, кричала его душа, кричали все его предыдущие жизни, кричали все черти в аду и все те, кого он успел отправить к дьяволу за грехи их тяжкие, ими свершённые, грозя забрать к себе и его, Валеркину, бессмертную душу в пекло для соответствующего наказания либо полного уничтожения оной.

Никто не мог слышать этого молчаливого вопля, вырывающегося из открытого рта в виде тихого хрипа и паскудного бульканья. Было кисло от крови. У Валерия было пробито правое лёгкое, и пневмоторакс душил его. В теряющем сознание мозге роились тысячи мыслей, воспоминаний, сомнений и прочей лабудистики, которые посещают человека перед самым концом его жизненного пути.

Валере крупно повезло, что не были задеты крупные кровеносные сосуды – аорта, артерии…

До сердца было ещё далеко, где-то сантиметров семь-восемь. Да, везунчик этот Валерка! За столько лет работы в системе ни одного ранения, хоть немного достойного внимания медицинской службы. А тут такая неприятность…

Но он пока ещё жив!!!

Валерий не мог пошевелиться и сбросить со своего лица чьё-то уже неживое тело, грозящее придушить его окончательно. Труп, тошнотворно воняющий перегаром, кровью, рвотой, прерванной неожиданной смертью и испражнениями, закрывал доступ жизненно важного воздуха в оставшееся целым левое лёгкое. Валера судорожно цеплялся за сознание, как утопающий за соломинку. Если он потеряет его, то потеряет саму жизнь. Тогда его уже ничто не спасёт, всё, крышка! Деревянный макинтош и прощальный салют…

– Ишь чего захотел, – радостно хихикал Сатана в его, заложившие от пальбы, взрывов и потери крови уши в самый центр его пограничного сознания. – Салют ему подавай... а в общую яму или в мединститут студентам на забаву не желаешь!?

– Хрен тебе, – благим матом заорал Валерий. – Не дождёшься, засранец!!!

Но изо рта его вместо крика снова вырвалось какое-то отвратительное бульканье и шипение, а на губах выступила кровавая мелкопузырчатая пена. Присевший у его изголовья Люцифер пожал плечами и испарился.

Валера с большим трудом повернул голову набок и, собравшись с последними силами своего ещё несколько минут назад сильного и тренированного организма, стал пробовать шевелить левой рукой, медленно подтягивая её к раненой, вздрагивающей груди. Большим пальцем он умудрялся цепляться за складки камуфляжного бушлата, используя его как рычаг. Работая исключительно кистью, он инстинктивно старался не нагружать мышцы плеча и груди, чтобы не бередить рану и не усиливать кровотечения. Рука, перебирая пальцами, подползала к намеченной цели, словно сороконожка, только гораздо медленнее. Эти действия стоили Валерию неимоверных усилий и боли, от которых он был на грани окончательной и уже бесповоротной потери сознания, так жизненно необходимого ему теперь.

Рука подбиралась к ране на груди. Одновременно с этим действием Валерий стал носом вдыхать свежий живительный воздух, ворвавшийся в образовавшуюся от движения головы щель, благо левое лёгкое было вполне дееспособным.

Холодный воздух придал ему немного новых сил, но это ненадолго. Слабость усиливалась. Потеря крови туманила и без того выключающийся мозг. Скоро он будет окончательно скован болью, затем придёт болевой шок. А сколько народу умерло именно от шока, но не от самих ранений? И это при таких пустяковых ранках, как, например, отстрел пальца или мочки уха…

Валерий, предчувствуя скорый и неизбежный уход сознания, дал себе жёсткую установку не вырубаться, пока не заткнёт дыру пальцем, которая обязательно должна быть где-то справа. Он это знал наверняка. Он должен не просто прикрыть её, а именно заткнуть, как пробкой бутылочное горлышко. Надо герметизировать рану. Иначе будет полный каюк! Уже холодно, очень холодно. Собрав последние силы в кулак, Валерий гнул своё:

– Вот, ещё немного, ещё чуток… где же эта педерастическая дырка? Вот она. Вот сейчас уже будет больно! Очень! Надо было раньше!.. Нельзя медлить… Мысли убегают… куда?.. Стоять!.. Вот, ещё немного. Ай, су…

* * *

Вокруг всё смешалось в одно большое тошнотворное месиво из сажи, крови, земли, тел и их фрагментов. Театр боевых действий (а как ещё можно определить всё случившееся?) был ограничен небольшим пространством размером с хрущёбский дворовой пятачок, которое находилось в каком-то заштатном безымянном еловом пролеске и принадлежало такому же никому не известному лесничеству. На грязном от выбросов и копоти небольшого заводика снегу, пыхтящего, засоряющего и заражающего всё и вся вокруг себя на десятки километров и воняющего поболее пяти гигантов машиностроения типа «КамАЗ», разыгралась настоящая трагедия.

Что это было? Военная операция? Бандитские разборки? Террористическая акция? Заказ?

Ради чего отдали свои единственные жизни здоровые и крепкие парни? Ради системы, тысячелетиями перемалывающей человеческие судьбы в прах, уничтожая всё и вся на своём кровавом пути? А, может быть, ради безраздельного властвования одной выделенной группки человечков над себе подобными?

Или ради Кали-Юги – времени большого беспредела?

Так ради чего?



Бессовестное уничтожение памятников культуры и искусства, истинной истории, сведений об этнических корнях племён, народов и наций; уничтожение целых цивилизаций, уничтожение самого понятия человечности, уничтожая тем самым самоё человечество, – не это ли конечная цель нашей эры под таким симпатичным на вид названием Кали-Юга?

Эта кровожадная, хитрющая, древняя, дремучая, но ещё полная сил, страха и ненависти «дама» умно рассудила, что полномасштабное наступление, приближающее кончину человечества, надо начинать с уничтожения личности как таковой. Добиться же деградации личности, её дезориентации во вселенской круговерти добра и зла, в истине и кривде и, в конечном итоге, полного контроля над ней через безоговорочное подчинение оной своим ставленникам, что тождественно смерти, – не это ли часть плана злобной старухи Кали-Юги, проводимая в жизнь системой? Система и есть калиюгина движущая сила, приводящая её план в действие.

Система не смогла бы выжить, не опираясь на тех, кого угнетает, а угнетать гораздо проще, вводя в угнетённые массы такое понятие как массовое сознание. Массу легче запутать, так как она никогда не признает, что какие-либо мысли или решения были ошибочны, ибо у массы не может быть своего (единого личностного) мнения. Масса – не личность. Масса истерична, а так называемое массовое сознание управляемо…



Успешная подмена личности якобы массовым сознанием уже принесла Эре Извращённой Бесчеловечности свои плоды в виде миллионов и миллионов загубленных душ. Но не следует забывать, что никакого (!) «массового сознания» не существует в природе!!! Масса безлика, а безликое, то есть не обладающее личностью, не может обладать сознанием. Никакого сознания масс не может быть без её неотъемлемой структурной единицы – личности! Знаете, что может быть массовым? Массовым может быть мор и психоз, террор и истерия, расстрелы и заблуждения… и производство товаров широкого потребления!.. Личность же единична, уникальна и неповторима, как Господь Бог, живущий в ней. Он везде, и Он во всём! Кто или Что бы Он там ни был – это так! Попробуйте-ка не согласиться. Да, эта калиюгина проклятая эра – не самое благоприятное время и место для проживания.



Так что же это за антигуманная система такая, которая является средством для воплощения человеконенавистнических целей мерзкой эпохи Кали-Юга?

Всё было придумано в незапамятные времена жрецами и более чем успешно внедрено ими в земную жизнь «на радость соседям и друзьям» по космическому сообществу, наглядно демонстрируя постулат, гласящий: «Бей своих, чтобы чужие боялись». Эта система, ставящая на колени и полностью порабощающая не только простых смертных, но и их лидеров в лице фараонов, царей, цезарей, диктаторов, узурпаторов и прочих «представителей Бога на Земле», как раз и была изначально создана для удовлетворения кровожадных аппетитов Кали-Юги, то есть ею самою. Правители для неё не более чем пешки, причём легко управляемые, которыми при необходимости так же легко пожертвовать. Читаешь Кали-Юга, видишь – жреческая власть, жреческие интересы, жреческий закон, жреческое повеление… Вам мало перстов указующих? А нам это надо?

Эта изначально простая система была со временем усовершенствована самими подневольными людьми, апробирована ими и отшлифована в действии до высочайшего искусства порабощать и уничтожать неугодных ей, т.е. самих себя. И, как бы она ни была проста, у людей против неё нет ничего, чтобы они могли предъявить ей в качестве антагониста. Да это людям давно и в голову уже не приходит. Что может придти в зазомбированную голову?



Зомбирование человечества испокон веков успешно проводится всевозможнейшими методами. Основной из них – это, конечно же, грамотное использование заинтересованной стороной дара внушения, имеющего место быть у большинства представителей различнейших религиозных конфессий и течений, а вкупе с ними и иных профессиональных массработников, в своих собственных интересах. Такое же циничное использование самих представителей культа и других функционеров, влияющих на неокрепшие или потерянные умы и души, было, есть и пока ещё будет неотъемлемой составной единицей любой власти, зомбирующей обладающий правами только на бумаге народ. Культовые сотрудники зачастую сами загипнотизированные вышестоящими сановниками, идеями или же иными благами, с превеликим удовольствием и со знанием дела уверивают в собственное наивысшее предназначение и миссию, которую гордо и самоотверженно несут, на самом деле служа системе, то есть жрецам.

Кто такие жрецы? Те, о чьём существовании вы и не подозреваете.

И истинно уверовавшим сотрудникам культовых и иных ведомств и аппаратов можно было бы сделать скидку в виду их зазомбированности с младых зубов и ногтей окружающей культполитпросветсредой. И тем, кто только прикидывается уверовавшим в высокий идеал миссионером, и, не стыдясь кривизны своей никчемной души, стрижёт купоны вкупе с минимумом данной ему властью власти, жрецы могли бы посулить снисхождение. Но только лишь на крошечное снисхождение к ним самой Кали-Юги, ибо истинного снисхождения им не получить ни за какие заслуги перед тёмной стороной жестокой эры. На них уже никогда ничего не снизойдёт, кроме абсолютной пустоты.

Отсутствие у большинства системных работников умения свободно и аналитически мыслить, а также использовать Богом данную интуицию и прислушиваться к ней приводит их самих и зависящих от их действий людей к печальному финалу. Дестабилизация общества, брожения умов, нестабильность во всех её проявлениях, страхи и волнения, поводы для преследования и уничтожения мало-мальски свободной личности – это именно то, что и нужно калиюгиным служкам-жрецам и служкам жрецов – всем наживающимся на страданиях и бедах деятелям, всем власть предержателям, властьдержателям.

Как видите, принципиально всё очень просто! Хотя, если честно и прямо взглянуть на вещи со стороны, то всплывает уже совсем удручающий факт – это отсутствие свободы как таковой в принципе. Независимость как понятие в самом широком спектре – это миф и одно большое надувательство! (Даже боги зависимы, ну хотя бы от своего настроения…). В основном, вышесказанное относится к биологическому телу. Впрочем, если и существует Тот Свет, то по принципу аналогий в нём те же (почти) проблемы, что и на грешной Земле, то бишь иерархия, межличностные отношения и прочие неприятности в полном объёме. И если уж Бог создал нас именно по своему образу и подобию, то это вполне реальное предположение. Сожалею, но все мы всегда, везде и всюду несвободны и зависимы от…

…и тут идут миллиарды вариантов, версий, статей, параграфов, пунктов, подпунктов и подподпунктиков, говорящих о ненавистной зависимости и несвободе.

Нельзя поддаваться гнетущему чувству зависимости и позволять ему угнетать нас. Даже попытка обрести внутреннюю свободу – это уже подвиг! Нельзя зависеть от несвободы – дух, в отличие от души, силён и свободен!



Сейчас на помощь системе и её холуям для более надёжного порабощения, угнетения, погашения раз от разу возникающего свободомыслия и оправданного прямого неповиновения пришли высокие технологии, включающие в себя как психотропно-психотронные средства и методы воздействия, так и глубоко засекреченные. Я уже молчу о разведывательно-шпионских научных и околонаучных (квази) программах, позволяющих на расстоянии внедряться в сознание «клиента», с которого можно не просто считывать нужную информацию, но и заставлять индивидуум поступать и мыслить согласно установке, заданной оператором – человеком, транслирующим данные установки. Причём «клиент» будет искренно верить в то, что он сам желает поступать именно так. (Это ещё один пример разновидности частичного зомбирования).

Пси-состояния и прочие сверхвозможности человека уже долгое время испытываются и практикуются секретными службами систем разных стран «во имя и во благо». Вспомним фиаско Горбачёва на одном из саммитов, приведшему к демонтажу берлинской стены, что, в принципе, рано или поздно должно было произойти само по себе и без чьего-либо вмешательства из-за объективных прогрессивных процессов. (Технологию рассказывать не буду)...

Вот только ничего паранормального в этих средствах и технологиях нет и в помине. Всё объяснимо, предельно ясно и понятно! Пока ещё не совсем ясна природа возникновения вышеуказанных возможностей у экстраординаров, но это только вопрос времени.

А что тут говорить о коррекции памяти и сознания, или полного их стирания и замещения на требующиеся заказчику шаблоны? Десятки тысяч пропавших без вести людей и позднее обнаруженных с абсолютно вычищенной памятью лишь подтверждают данные факты. Какую миссию выполняли они? Думаю, что долго гадать не требуется…

Есть средства, при которых используется звук определённых частот. Этот звук, не слышимый простым человеческим ухом и направленный на митингующую толпу, мирную демонстрацию, гражданское население при локальных полуконфликтах, действует крайне отрицательно на психическое состояние участников событий.

Любой человек, попавший под воздействие такого звука, перестаёт подчиняться своей воле. Использование такого спецсредства, ведущего к непредсказуемым массовым истериям и психозам и приводящего толпу к агрессии либо к необоснованной эйфории, античеловечно, но эффективно в провокационных и иных поработительных целях – не это ли требуется заказчикам и владельцам высоких технологий? Хай-тэк развязывает руки военным либо управляет закайфованной толпой так, как заблагорассудится заказчику.

Не трудно догадаться, кто есть эти самые заказчики. Предельно ясно Who из ху.



Вместе с этим использование и даже создание любой информации (дезинформации), отредактированной и подобранной специально для жреческих целей, начиная от слухов и анекдотов и заканчивая фараонскими указами, повелениями и заявлениями, прямо оказывает сильнейшее влияние на так называемое общественное мнение, по сути своей являющееся искусственным. Любое навязанное или внушённое мнение не может быть чисторожденным и чистосердечным, ибо оно искусственно и создано в корыстных целях. Умелое манипулирование «общественным мнением» уже принесло человечеству немало горя – это тоже часть кровавой игры.

Общественное мнение – попса как часть моды, которая так же искусственна, как и испорчена чрезмерным вниманием, – мыльный пузырь, на который неровно дышат некоторые политики из популистов. Мода на общественное мнение не вечна, а мода в общественном мнении, приносящая огромнейшие и не совсем заслуженные барыши и зиждущаяся на эфемерных бретельках чрезмерно неупитанных шваброчек, ещё имеет шанс стать искусством, а попса никогда! Попса может искусно обманывать, но вводя в искус ненадолго и далеко не всех! У популизма и попсы один корень – поп… (я не про латынь). Популярность же, в отличие от попсы, может быть вполне заслуженной, но и это не факт! Между популярностью и попсой лежит огромная пропасть…



В системном планировании своего выживания Система использует и другое жреческое изобретение – деньги. Такие маленькие металлические кружочки, пластиночки и косточки играют роль стимулятора, умело подстёгивающего своих ленивых отчаявшихся рабов и «пушечное мясо» к труду и обороне «За Родину, за узурпатора, за фараона, за тирана, за цезаря, за диктатора, за Ея величество!», но на самом деле жреческой корысти для. Вот это и есть ещё один пример частичного зомбирования, так как обладание или желание обладать деньгами приводит многих к полной либо частичной психической зависимости от них. Это болезнь, и с каждым годом число болеющих деньгоманией людей растёт.

На принципах игры ради денег вытроены лотереи и казино, приносящие безумные дивиденды их владельцам. Есть, конечно, зависимые от игры ради игры, но таких игроманов осталось уже мало. Кому это выгодно? Естественно, тем, кто имеет колоссальный процент от таких мероприятий. А кто же это? Я думаю, что тут уже можно промолчать.

Представьте себе на минутку, что в казино есть шанс минимального выигрыша, который не предусмотрели бы устроители. Такого нет! Всё просчитано на сто ходов вперёд. Причём научно. Выигравший либо сразу же проиграет свой бонус, либо придёт ещё и проиграет во много раз больше. Вся игра только в одни ворота. И выигрывает только казино, а удачливых счастливчиков и профи оттуда изгоняют с занесением в чёрный список, передаваемый «друзьям» по бизнесу. Корпоративность


интересов заставляет забывать даже о конкурентной ненависти. Игра против игроков – это целая индустрия для легального вышибания денег из карманов… тут я тоже промолчу, не давая определений больным людям. Обижать больных – это грех, – их в казино и без меня обидели. Или в другой лотерее… в системной…

Это же так просто и прозрачно, что само прямо лезет в глаза. Так почему же люди не видят этого?



Что же касается средств устрашения, так их вообще не счесть. Самое сильное из них – это, естественно, полностью подчинённые системе войска и суды, тюрьмы и эшафоты. Всё придумано более чем умно. Наказывает, мол, не сама система, а безликий, такой справедливый и гуманный суд, вынося приговор якобы волею богоподобного императора или самого народа, но вершимого её Законом, написанным ей же для себя и под себя. Ну кто ж попрёт на цезаря-батюшку – засланца Небес – либо на весь народ? «А судьи кто?»

Не найти сегодня человека, которого не коснулась хотя бы косвенно своей дланью несправедливость, исходящая от неё в виде поборов, принуждений, устрашений, заключений, унижений и прочих «радостей бытия», вплоть до физического устранения. За всю историю человечества миллиарды невиновных людей стали жертвой неправедных судилищ.

Система же и по сей день успешно применяет метод «кнута и пряника», что говорит о её огромной способности к выживанию, а также об элементарной человеческой глупости, тупости, скудоумии и раболепии. Редчайшие исключения только подтверждают этот удручающий факт.

Система может быть хороша только в том случае, когда идёт во благо всем (чего, к сожалению, не может быть в принципе), ну и в периодической таблице Менделеева, конечно…



Кали-Юга может быть довольна собой. Она взрастила новую генерацию жертв. Ей есть чем питаться в ближайшее время, чем заряжать свою жаждущую боли и страданий сущность.



Читатель, возможно, заметил, что в последнее время участились кровавые конфликты, катаклизмы и прочие неприятности? Мы живём в период перемен, в период перехода к следующей эпохе, названной Новым (Новейшим) Золотым веком, до которого в масштабах космического времени ещё хромать и хромать. Я же склонен думать, что переход к эре Водолея, на которую и выпадает Новый Золотой век, начался в начале ХХ века (возможно, что даже раньше, но это не имеет никакого принципиального значения), и может затянуться на долгие десятки или даже сотни лет. А что может быть хуже, чем жить в эпоху перемен? Не дай Бог! Но мы уже здесь и сейчас…

Кали-Юги век подходит к концу, а она свои позиции сдавать без кровавого боя не собирается. По разным источникам (например, Ведам) калиюгин конец приходится прямо на теперь и ещё немножко. Эта старая сволочь в агонии может натворить массу гадостей. Что делать нам? Нам, ну как всегда, придётся поднапрячься, ждать и бороться или… – это уж как кому на роду написано.

Будем крепки. Или как?



* * *



Всем тем, кто сейчас лежит на этой полянке – всё вышесказанное теперь до лампады! По барабану! Им всем было сначала страшно, затем больно, затем страшно больно, а затем их просто-напросто не стало. Им уже всё равно, что будет с их останками. Они уже не узнают, что наплетут их родственникам по поводу их преждевременной кончины или исчезновения, если до этого вообще дойдёт дело. Вполне возможно, что бесед с роднёй вообще не предусматривали. Их самих – всех без

исключений – могут зарыть в одной большой общей яме, вырытой каким-нибудь допотопным военным экскаватором или взводом салабонов из любой близлежащей воинской части в глухом лесу или на помойке, зашив трупы в мешки, предварительно содрав с трупов одежду и выбив зубы. Вандалы рядом не валялись с системными специалистами – не их стиль.



Племена вандалов (в отличие от самих римлян, грабивших и разоряющих всё и вся) при взятии Рима не испортили и не уничтожили ради собственного удовольствия ни одного предмета искусства, а к трупам своих врагов относились минимум с уважением. Кстати, в том походе участвовали и представители западнобалтской культуры и русы (руги, рюги) с острова Руген (Рюген, Русен). Неизвестно, кому пришло в голову обвинять вандалов в вандализме современного прочтения? Здесь опять чувствуется рука жреца. Сановную персону, видимо, крепко обидел проигрыш в войне, из-за которого она – сановная персона – потерпела изрядные убытки и влияние… (и это радует!..). И вот вам очередная историческая жреческая ложь! Порядочных победителей надо было хоть как-то опустить…

На мой взгляд, римляне в насаждении системы виновны в огромнейшей степени, так как они одни из первых начали внедрять жреческие правила в общество, включая своё римское право быть неправым, сделавшего множество гадостей людям. Остальное уже просто игра для отсталых.

Вот ещё: римляне называли варварами не тех, кто крушит и уничтожает, но лишь тех, кто говорит на непонятном языке – и всё. «Вар-вар-вар» (таким казался незнакомый иностранный язык) по их мнению – это и не речь вовсе, а просто лишь бормотание и только. Варвар – это скорее обыкновенная дразнилка, нежели обозначение разружителей-терминаторов античного и постантичного мира и его законов, правил, устоев и культурных ценностей. (Не шло речи о садизме и кровожадности!). С точки зрения других народов, а их подавляющее большинство, варварами являются как раз римляне, и по множеству причин. Как наши предки назвали германцев (готов) немцами только лишь потому, что те не понимали славянского койне и, естественно, не могли на нём общаться, говорить, то есть были немы. Вот и вся премудрость! Вот таких подмен понятий великое множество, включая такое «родное» для нас слово – друг, но об это как-нибудь в следующий раз…



Для чего же вырывать зубы, для чего так поступать с телами бойцов, отдавших Богу или дьяволу свои души? А так… для усложнения процесса опознания их бренных останков, если их когда-нибудь вообще сподобятся обнаружить. Некросадизм, сплошное некроизвращение, но павшим теперь уже это безразлично. Они блуждают где-то в далёких астральных локалах, а кто-то самый злостный продолжает махать тенью кулаков перед носами других теней, принимающих различные формы, ещё не понимая, что сейчас он сам не более чем тень. А её, эту самую злостную тень, скоро определят в тот локал, который она и заслуживает. Выше не пустят. Обитатели Высших локалов его тень отторгнут как несоответствующую их стандартам и понятиям и, недолго размышляя, опустят её к ней подобным. Да, люди давно забыли закон аналогий, гласящий: «Подобное притягивается к подобному, или Подобное притягивается подобным». Вот и попадают они в загробность абсолютно неподготовленными, где существуют совсем иные законы мироздания, кроме иерархических, разумеется.

Да, выше не прыгнешь – не на Земле-матушке, – не пролезешь. И дальше что-то «не пущает». Не будем уточнять, что именно.



* * *



С брони БМД соскочили солдаты и несколько офицеров. Один из них был в гражданке, только поверх тёмного пиджака в мелкую серую полоску был надет камуфляж с погонами полковника:

– Чёрный жив?

– Мёртв. Все мертвы!

– Все? – полковник носком моднючего полуботинка со злостью отшвырнул куда-то в кусты чью-то оторванную кисть руки, до сих пор сжимавшую пистолет системы Стечкина.

– Они были обречены…



ГЛАВА 2



Маша была безумно счастлива! Она прямо-таки вся светилась изнутри каким-то особым матовым золотисто-оранжевым светом. Чуть усталые её добрые с хитрецой глаза вспыхивали искорками надежды, предвкушая настоящую, независимую от чиновничьего беспредела и произвола, работу. Наконец-то её фирма смогла приобрести отличный концертный зал со всеми полагающимися для этой цели помещениями и офисами, указанными в договоре о купле-продаже. Да и банк дал «Добро» на отсрочку выплат по кредитам.

Дела её пошли на лад после того, когда она одолжила немного денег для регистрации своего ООО «Даяна» во всех инстанциях, означенного в лицензии на театрально-художественную и иную деятельность как «Синтез-театр». C минимумом средств Мария смогла неплохо стартануть и раздать взятые под проценты деньги уже через месяц активного, но изнуряющего труда.

Маша сильно изменилась за последнее время в лучшую сторону после одного очень печального события в её жизни. Она ещё не ведала, что измена скоро прочно займёт надлежащее место в её натуре. Но сейчас Мария, как ей казалось, обратилась к лучшей своей части. Во всяком случае, Маня, ничуточки не мучаясь, внушила сама себе, а заодно и всем своим знакомым, что она только лишь жертва обстоятельств и оговоров, а дальше всё будет по-другому – мило, приятно, пушисто и надёжно. Многие поверили. Она, наверное, тоже.

Мария от природы была наделена целым пакетом разнообразнейших талантов. Будучи актрисой театра, она обладала великолепным, чистым, правильно поставленным вокалом и непогрешимой дикцией. Она чудесно играла на фортепиано, знала и умела пользоваться законами композиции и, ни грамма не сомневаясь, использовала всё своё умение в профессиональной деятельности. Машенька сама занималась дизайном своих костюмов и, если позволяло время, с удовольствием шила их на своей старенькой с кожаным приводом трофейной швейной машинке фирмы незабвенного герра Зингера. Эта антикварная машинка пахала надёжней всех вместе взятых современных бытовых машинок с электроприводом. Умением шить она была обязана маме. Что же касается дизайна, то это её личная заслуга. О других же её талантах знало немного людей.

Своей многогранностью, юношеским задором, высоким профессионализмом и чуткостью она пробуждала в коллегах страшную чёрную зависть и жгучую стойкую ненависть. Коллеги же – в основном это никчёмная, завидущая, приземлённая и крепко выпивающая посредственность – лезли без мыла к ней в душу со своими дифирамбами и восторгами. Мария же, не подозревая подвоха и готовящейся для неё огромной подлости, с огромной радостью и гостеприимством привечала их всех у себя дома, потчуя «добрых людей» различными вкусностями и планами на ближайшее будущее, включая и идеи творческого порядка. Позже она удивлялась, что кто-то умудрился их слямзить, но успокаивала себя тем, что идеи, мол, витают в воздухе, а до них мог додуматься каждый, даже если этот «каждый» был абсолютным нулём, профаном, кретином и идиотом в одном лице, никак не проявившим себя в деле до сих пор.

Мария никогда не страдала звёздной болезнью. Она слишком много трудилась над собой, чтобы успеть зазнаться либо зазвездиться. Но перед начальством она могла встать в позу, однозначно означающую: «В этот раз я сделаю так, как считаю нужным, потому что это будет лучше для дела! Или ищите другого исполнителя!..» Вот поэтому и с начальством, которое прогибалось и лебезило перед ней и люто ненавидело за глаза, отношения у Маши были аховые. Но это была бы половина беды, если бы не любовь и признание зрителя! Вот эта самая желанная артистами любовь и приговорила Машеньку на перманентную ненависть большинства коллег по цеху и прямого начальства. Какие только подлые акции не проводились против неё! Каких капканов, медвежьих ям, ловушек, подножек и отравленных стрел не было на её и без того тернистом пути! В конце концов, она покинула сцену полностью разбитая, вымотанная и выжитая как лимон. Впадать в депрессию она вовремя передумала и загорелась новой идеей – создать свой синтез-театр, где не будет над ней никаких мудрил, кроме Бога. А труппу она соберёт лично, в чём ей помогут профессиональные физиономисты и кастингеры из числа её наиболее близких и доверенных людей, которых, если сказать по правде, осталось не так уж и много.

Она ушла, но враги явные и тайные у неё остались в избытке, хотя она ни единого раза не подняла голос и не оскорбила словом или действием никого из своего окружения. Эта уникальная во всех отношениях женщина была в их театре единственным настоящим профессионалом, собирающим полные залы, обеспечивая его такими нужными для прилива средств трудящихся аншлагами. Маша в упор не желала замечать негатива, что в конечном итоге сыграет с ней злую шутку. Но она всегда оставалась настоящим человеком и шикарной женщиной.

Вот именно эта шикарная женщина и не давала покоя многим, в том числе и сильным мира сего. Все знали, что она доступна – не зря же столько одних законных мужей поменяла, – однако их попытки сблизиться с ней на расстояние ближе пионерского натыкались на категорический и возмущённый отказ, что и давало местным царькам дополнительный повод для ненависти. Оказывается, у нас плохо быть хорошим человеком и зловредной отказчицей: таких не любят…



– Ну… а теперь у нас всё будет просто замечательно, великолепно! – от души радовалась Машенька всему происходящему, окружённая табуном дружбанчиков из своего недавнего прошлого, а затем озабоченно продолжала вслух рассуждать о первостепенных задачах, которые необходимо решить в самом начале своей деятельности в роли директрисы: – Надо, надо… да, многое ещё надо успеть сделать. Начинаем с ремонта!!!

Она побежала собственноручно давать инструкции и ЦУ рабочим, не доверяя такого ответственного дела своему заму.

«Он слишком молод, неопытен, амбициозен и самоуверен. Над ним ещё надо хорошо поработать, чтобы выбить щенячью дурь из его вроде бы толковой головы, дурь и наглость, которая уверенно возрастает по мере возрастания его полномочий. Но уж если он не поймёт меня, то тогда уж точно придётся с ним распрощаться, но, думаю, до этого пока дело не дойдёт. Пусть же совершенствуется, раз уж попал в этот мир! Ему жить да жить ещё…» – думала Маша по пути в зал, нуждающийся в реконструкции и ремонте.

«Так! Ремонт – это одно, но пора уже начинать готовить программу для презентации зала в частности и театра в целом. «Даяна» должна, просто обязана хорошо выстрелить! И пусть там говорят, что на театр я заработала болгарскими помидорами, черметом и отечественным мазутом, – абсолютно неважно! Главное – это то, что театр ЕСТЬ! Вот ОН! ЕГО можно пощупать руками, подышать ЕГО таинственным воздухом, пропитаться запахом творческой кухни!!! – Маша в полном возбуждении от нахлынувшего чувства счастья еле сдерживала себя, чтобы мультяшной козочкой не заскакать на одной ножке. – Это СУПЕР! Уря-я-я!!! Кайф!»

Какую очередную гадость подсуетила судьба-злодейка этой авантюрно настроенной, но, безусловно, талантливой женщине? Она этого ещё не знала.



Маша, Машенька, Машутка… Мария, несмотря на все свои таланты и старания, в личной жизни была несчастна. Супруг её уже несколько лет бегал к своей толстомордой тупорылой жирнозадке. Наконец она решила, что с неё хватит! «Мало того, что он меня поколачивает не за дело, а так, чтобы покуражиться, – зло думалось Марии. – Так он ещё и предъявляет необоснованные претензии и выдвигает глупейшие идиотские обвинения!»

Муж чувствовал нечто нехорошее, происходившее за его спиной, но прямых улик у него не было. Однажды она не выдержала ревности мужа и снова изменила ему. В тот момент она даже поверила в то, что полюбила одного мерзавца, которого, в конце концов, успешно шлёпнули в одном курортном лесном местечке за его прошлые и настоящие подлости. Нет, ей с мужчинами определённо не везло, зато таланта было не занимать.

Может быть, это её вина? Может, муж поколачивал бедняжку именно за дело, которого она не желала признавать? Может, не за дело, а за дела? Может, она не такая уж и святоша? А бывшие мужья ведь тоже её учили уму-разуму не мороженым… Кто же она есть?

Мария опять замкнулась в себе и не жила более ни с кем, даже с мужем. Уже бывшим мужем, последним бывшим мужем. Однажды она с широкой улыбкой поставила этого раздолбая в известность, что подала на развод и вскоре получила его, заплатив за все свои испорченные годы жизни гораздо меньшей кровью, нежели ей пришлось бы платить всю свою оставшуюся жизнь, останься она за ним замужем. За развод заплатил, конечно, муж.

Проклятую фамилию Гундеева Мария так и не удосужилась сменить на девичью. А больше у неё никаких мужчин не было. Сей факт был даже не очень нормален с точки зрения обыкновенной женщины и самой женской природы, но Машенька не хотела более никаких личных трагедий и закрыла для себя эту тему, как ей тогда казалось, навсегда.



А сейчас у неё родился ребёночек – театр «Даяна»! Какое же это счастье! Не будет больше ограничений в постановках, стилях, виденьях сценического действа, в трактовках и выборе репертуара!!! Прочь совковость! Да здравствует свобода творчества и выбора!!!

Теперь нужна клёвейшая музыкальная премьера для презентации. Требуется «чума»! Она где-то у знакомых «нарыла» потрясающий блюз с прекрасными стихами и расписанными по всем правилам клавирами.

«Поставлю-ка я эту песню заглавной, чтобы задать необходимое настроение всему представлению, – мечтала Мария. – Сделаем классик-ретро…»

Репетировать начали с парнями из созданной ею рок-блюз-банды, которую ещё не успели обозвать, но ребята были настоящие профи. Каждый из них раньше лабал с большими знаменитостями в качестве сессионных музыкантов, а некоторые из них работали и в постоянных составах сопровождения. Именно Маша дала им возможность соединиться в одной группе, а они, объединённые общностью интересов, взглядов и пониманием музыки и стиля, радовались, как дети, и выкладывались на сто двадцать процентов.

Умудрённые опытом музыканты уже давно не верили никому, но и у них иной раз вспыхивали глаза, и, как когда-то в юности, они захлёбывались от щенячьего восторга, играя хард-рок, блюз, соул и всё то, от чего плыли сами, заставляя своей виртуозной игрой тащиться залы и танцполы вместе с ними. Они в унисон улетали вместе со своими обожаемыми зрителями и слушателями в нирвану. Это был настоящий, яркий, чистый и неподдельный кайф!

Вот и сейчас Машутка – так звали её музыканты – влила в их сердца эликсир ранней молодости, надежды и желания творить. Она, дав ребятам место и возможность творить в комплексе с аппаратом «Marshall», сотворила настоящее чудо! Для них Мария уже была святой! Они готовы были убить за неё кого угодно! Они готовы были погибнуть сами! Они были готовы на любые неудобства и репетировали в условиях, приближённых к полевым. Но даже в обстановке ремонтно-строительных работ музыкантам, постоянно находившимся в пыли, опилках, стружке, бычках и томатном соусе, окружённым россыпью хорошо затушенных чинариков, работалось хотя и тяжело, но чертовски приятно.

– Машутка, матушка, а ты припозднилась. Смотри, как покатил твой блюз!

– Блюз не мой, ребята, к сожалению. Первый куплет я у вас уже слышала, а дальше вы ещё не пробрались…

– Как это не пробрались? Всё почти готово!

– Вот именно, что почти. Давайте сразу со второго куплета, а то у меня сейчас времени очень мало. Чуть попозже прослушаю всё. Поехали…

…Не грусти у окна,
Проходи и садись,
Расскажи что-нибудь.
Выпей, радость, вина,
О печали забудь,
Всем святым помолись.
Белоснежную грудь
Мягкой шалью укрой,
Тонкой ниткою бус.
Я давно уж хочу
В окружении муз
Оду спеть для тебя –
Нашей юности блюз.

Слишком ночь коротка…
Всё, пора уходить.
Наш серебряный рай
Не забудь навестить.
И оставь для меня
Нашей музыки нить,
И картину из нот,
И желание жить.
Время не удивить
Прочностью наших уз.
Остаётся любовь –
Нашей юности блюз

Вот и всё – ты в пути…
Таешь дымкой вдали.
Спящий город умыт
Блеском новой звезды.
Струн серебряный звон
И свечи жадный свет
Открывает мне путь
Среди дальних планет.
Так стрелою лети,
Позабыв боль и грусть,
Ангел жизни моей,
В нашей юности блюз!

– Класс! Прекрасно! Я балдею! Но я ещё не могу сказать, что вы молодцы. Арбайтен, парни. Уважаю! Пиво потом, когда разиков с пятьсот его отработаете, не меньше. Не шучу! А впрочем?.. А месяца на пятьсот прогонов хватит? Смеюсь. Но это ваш козырной хит будет! Или козырный? Неважно. Ни у кого больше ничего подобного сейчас просто нет! Даже завидую немножко. М-да, ну да ладно. А с остальными композициями вы уже почти справились. Опять почти, тьфу, что же это со мной сегодня? Заговариваться стала. Устала, наверное. Ладно, завтра прогоним ещё раз. А пока ваша цель: «Нашей юности блюз». Вперёд! И с песней! А мне бежать пора. Бай! Потом поработаем вместе. Есть кое-какие дополнения и нюансы, смотрите сюда, – дальше пошёл специфический сленг, переводить который на русский язык дело весьма мудрёное и не совсем благодарное. После инструкций, данных в рок-н-ролльном темпе и стиле, Маня завершила монолог: – Всё, ребята, я уже опоздала. Полетела догонять. И так всю жизнь!



«Что значит “не везёт”, и как с ним бороться? “Хорошим людям никогда не должно везти!” – Маша хмыкнула себе под нос, покачала головой в знак молчаливого протеста и быстренько стала перебегать вестибюль в направлении запасного выхода, возмущаясь на ходу: – Какая же скотина это сказала, а?!! Мы им всем ещё покажем кузькину мать!..»



Мария даже не подозревала, что совсем скоро ей придётся только ждать, ждать и ждать. Ждать, трепеща, изнывать от неизвестности и снова ждать, ждать решений, от которых будет зависеть её судьба, участь и сама жизнь.



ГЛАВА 3



Валера с трудом открыл свои опухшие и слипшиеся от чего-то очень-очень нехорошего глаза. Почему же так плохо видно? А что это было с ним, что произошло, что случилось? Что это за ерундовина такая, в конце концов, а?

Он помнил только какие-то непонятные отрывки из своего недавнего прошлого. Эти первые воспоминания его напоминали видения, как при просмотре на допотопном кинопроекторе старой и затёртой до дыр, рваной и несчётное количество раз склеенной-переклеенной киноленты, когда перфорация то и дело попадает на экран.

События восстанавливались в памяти в обратном хронологическом порядке, нежели имели место быть в действительности. Сначала он услышал грубый и чуть охрипший от усталости и напряжения низкий мужской голос, пробасивший: «Уф-ф, теперь всё! Будет жить. Будет, как пить дать будет, Варюша, дай выпить. Налей из этой чёртовой мензурки, говорю. Ну, что смотришь? Пошевели попкой, давай, давай. Шустрее, а-то ноги уже не держат. Ох, хорошо. Хочешь?»

Чего хотела или не хотела Варюша, того Валерьян не знал. Он не успел дослушать этот интереснейший разговор, улетев куда-то в темноту. А-а… вот! Ещё одна картинка всплыла в памяти: свет был очень ярок и слепил Валере глаза, пробиваясь сквозь плотно закрытые веки. Он штопором ввинчивался в сетчатку, а затем прямо в мозг. Как ни странно, но боли от этого ослепляющего матового света не было совсем.

И опять голоса. Тот же низкий голос, только ещё не такой уставший и хриплый, подавал команды: «Пульс? Давление? Падает? Сколько? … кубов адреналина в … Ну? Подъём? Норма! Он не уйдёт!..»

Кто «он»? Куда уйдёт?

Следующим, что слышал Валерий, было: «Зажим! Зажим! Проверь вентиляцию живо!!! Атропин! Шевелись, ё-т-м-т-ь!!!»

Атропин в вентиляции, гы-гы-гы-гы… Что за бредятина? Байда какая-то… Я что, нажрался? Вентиляция… Было же и так холодно. Очень холодно. А сейчас и вправду жарища. Что за пекло? Что такое? Вентилятор бы включить…

Валера и не подозревал, что речь шла об аппарате искусственного дыхания, вентилирующим его лёгкие. Точнее, лёгкое. Левое. Над правым ещё работали.


Система жизнеобеспечения в этот раз работала без сбоев.

Тут в памяти проблеснуло ещё кое-то: «Каталку! Быстрее! Живо, я сказал!!! Пятая свободна. Готовить… Срочно бригаду, анестезиолога… Как его нет?.. Как это нет??! Найти! Срочно! Бего-о-м, дьявол вас всех подери, порву-у-у!!!».



* * *



Офицер в бушлате с погонами полковника, надетого на гражданский костюм, стоял среди лесного побоища и бормотал про себя: «Как это могло произойти? Как? Как?!! Буквально все досконально и чётко знали свою задачу. Что пошло не так? Что? Почему здесь оказался Чёрный? Что за в рот бутерброд?»

Вокруг бестолково сновало несколько солдат срочной службы, не зная, что и как предпринять в данной ситуации. Команд от своих командиров никто ещё не получил, вот они и создавали видимость бурной деятельности, но не очень успешно. Их никто не останавливал. Салаги, что с них взять? Кто-то копошился в снегу, делая вид, что ищет нечто важное. Кого-то выворачивало наизнанку в редких кустах. Младшие офицеры были тоже необстреляны и, тупо озираясь по сторонам и переминаясь с ноги на ногу, лыпали своими ошалелыми глазами. Старослужащих срочников не было и в помине. Им же скоро домой, поэтому и на выезд их не взяли специально, чтобы по свежей памяти не растрепали на гражданке о своих «армейских подвигах». Один лишь офицер в полевом п/ш и звании капитана был более-менее в курсе происходящего:

– Салаги, смир-р-на! Слушай мою команду! Связист, ко мне! Бегом!

Радист, стоявший всё время рядом с группой офицеров, громко гаркнул: «Я! Есть!», и грыкнув кирзачами оземь, выскочил из-за их спин и вытянулся в струнку перед кэпом.

Для этой операции не брали громоздкую рацию. Его средство связи было ненамного больше бытового радиотелефона. Какой прогресс в войсках!

– Товарищ полковник, – вопросительно обратился к старшему группы капитан, – разрешите… Ваши приказания?

Полковник очнулся:

– Молодец, капитан. Проверить все тела, может что-то упустили, может…

– Бойцы, мать вашу, приказ не ясен?! Вперёд! И оружие собрать! А гранаты, взрывчатку и что-то непонятное не трогать! Всем понятно без перевода? А то ещё взорвётесь на хрен. Только отметить места их нахождения флажками или что там у вас есть, – капитан последние два предложения в своей команде уже не орал, а произносил их гораздо спокойнее.

Вдруг он, вспомнив нечто важное, добавил:

– Товарищ полковник, разрешите? Это касается генерал-майора Чёрного. Он неожиданно прилетел к нам на вертолёте. Штаб о прибытии нас не предупреждал. Наша часть маленькая… Так же, как и Вы, был в гражданском. Поднял офицерский состав в ружьё. Приказал дать ему «УАЗ». Назвал эти координаты и отдал приказ посадить на «БМД» два отделения бойцов сроком службы до семи месяцев, но при оружии с полной выкладкой. На вопросы не отвечал, заявив перед отбытием, что оружие, скорее всего, уже не понадобиться. Но я всё-таки распорядился… Затем генерал сказал, что у нас есть до сорока минут, чтобы быть на месте, прыгнул в машину и умчался, – закончил ротный.

– Это всё?

– Пожалуй, – не по Уставу ответил офицер, но спохватился и сразу же исправился: – Никак нет! Разрешите?..

– Не напрягайся, кэп! А теперь подробнее…

– Товарищ генерал-майор говорил, что этого не должно было произойти. Что? Чего? Не пойму. Генерал объяснить не счёл нужным.

Полковник прошёл по полянке и, обнаружив тело своего командира, присел возле него на корточках. Похлопал его по плечу, извинился и стал проверять карманы. Всё обнаруженное рассовал по своим карманам. Затем проверил носки, воротник, рукава и поясной ремень. Ничего существенного больше не было.


Полуавтоматический пистолет, валявшийся у тела генерала в гражданке, полковник незаметно сунул в свой рукав.

– Какого лешего генерала попёрло воевать? – прошипел полкан. – Тьфу, мать-перемать!..

Он поднялся во весь рост, сделал пару шагов в сторону от тела бывшего уже начальства и гаркнул ротному:

– Капитан, прошустрите здесь всё. Радист пусть свяжется с КПП. Пусть пришлют сюда бортовой шестьдесят шестой… и ещё двоих-троих пацанов на борт. Больше не надо. За руль салагу. Скажешь, что груз две сотни, ясно? Нет, кунговый не надо, можно уже даже нетентованный. Эти уже не простудятся, – он кивком головы указал на полянку. – Пусть живые закаляются, а им уже всё равно теперь. Накрыть… Брезент нужен… Понял, сынок? Действуй.

– Санитар! Санитар, – вдруг раздался вопль какого-то рыжего ефрейтора, – Беги сюда! Вася, скотина, быстрее! С сумкой!

Полковник отреагировал первым и уже бежал на голос бойца, скользя в своих хипповых на тонкой кожаной подошве ботиночках по пропитанному кровью снегу, когда за ним рванул капитан и другие офицеры, смешавшись с бойцами в одну большую кучу цвета хаки. Санитар был оттиснут в сторону сослуживцами, и оказался последним.

Медслужба в полевых условиях в лице безусого юнца на этот раз оказалась на высоте. Низенький младший сержант коренастого телосложения вдруг «резко потеряв нюх» на всю эту толпу, хаотично топтавшуюся вокруг чего-то, чего он ещё не видел, но внутренне уже зная, что там, заорал:

– Во-он отсюда! Вон на …! С дороги, бараны! Свалили все!

Военные, ошарашенные то ли неожиданным воплем в тишине, окружавшим место побоища, то ли таким же неожиданным от салаги напором и бескомпромиссным требованием младшего сержанта «отвалить», мгновенно подчинились этой команде, включая старших по званию. Только один молодой литер что-то недовольно или возмущённо квакнул, но медик быстро заткнул ему рот, коротко рявкнув:

– Молчи, урод!

Он уже разрезал острым, как бритва, самопальным выкидным ножом одежду на чьём-то распластанном на земле без видимых признаков жизни теле.

– Я фельдшер, кстати, а не санитар. И скоро стал бы врачом, если бы меня не забрили в эту млядскую глухомань!

Летёха хотел было ещё что-то вякнуть, но полковник, уже стоящий у распластанного на земле бесчувственного тела на коленях как раз напротив медика, так зыркнул на него, что тот захлопнул свой открывшийся было рот и так густо зарделся, прям-таки девица на выданье, стушевался, и, насупившись, спрятался за спинами товарищей. Полковник презрительно сморщился, а капитан опять гаркнул:

– Что за цирк? Забыли команду? Собрать оружие! Живо за дело! Освободить место!!! Дайте свет и воздух!!!

Фельдшер уже рассматривал заткнутое пальцем входное отверстие от огнестрельного ранения:

– Товарищ полковник, сколько он уже здесь лежит?

– Ммм-м…

– Ясно. А… – но медик не стал уточнять, о чём именно хотел спросить. Он принял единственно верное, как ему показалось в тот момент, решение, про что не замедлил взволнованно сообщить странному командиру в цивильном костюме: – Срочно требуется перевозка! Надо! Иначе – всё… капут… На гражданке его сочли бы нетранспортабельным, но придётся рискнуть. Mayday, командир, S.O.S.!

– Капитан! Вертушку! Срочно! – мгновенно отреагировало начальство. – Этот парень стоит больше вас всех вместе взятых!!!

Капитан схватил связиста за воротник камуфляжного бушлата, развернул его к себе лицом и вырвал из его рук средство связи:

– База, база, ёжики-хреножики, я…

Полковник положил руку на лоб практически мёртвого товарища и стал шептать:

– Валерьян, блин, мужик!.. Ты чего, парень?.. Не исчезай… Держись, сукин сын! Мы выдернем тебя, вытащим, слышишь? Веришь? Точно вытащим, ты только держись, держись, браток! Слышишь? Ну что же ты, ну как тебя, мля?!

Медик, продолжая колдовать над телом, подал голос:

– Вы мне мешаете! Помолитесь рядом…

– Да как ты смее...!!? Не дай Бог!!! Да я ж тебя, – полковник задыхался, но быстро взял себя в руки. – Так, работай. Ладно? Извини, нервы… Старый стал… Ну что там?

– Работаю. На первый взгляд – это сквозняк. Точно, насквозь. Не было бы обширного внутреннего кровотечения. Тогда шансов нет. А так… Крупняк не задет, вроде бы. Это я про крупные кровеносные сосуды говорю. Вот смотрите: и рёбра с двух сторон полетели. Видите, – фельдшер указательным пальцем тыкнул в сторону раны, – осколки ощетинились?

Из раны торчало что-то серое и острое. Медик продолжил:

– Ясное дело – пневмоторакс. Сейчас, подождите, – он испачканными кровью руками начал расстёгивать санитарную сумку с красным крестом в белом круге со всеми своими причиндалами. – Надеюсь, паря, у тебя нет ВИЧ…

Шутку никто не принял. Замёрзшие пальцы младшего сержанта плохо слушались на морозе, но он смог-таки разорвать перевязочный пакет, помогая себе зубами.

– Видите эту клеёнчатую обёртку пакета? Она даст ему ещё какое-то время жизни. Её надо наложить на рану так, чтобы прекратить доступ воздуха в отверстие, которое он позволил проколупать в себе. Разница в давлении… Понятно? Мне будет нужна помощь. Смотрите, как он хочет жить! Он заткнул рану пальцем, как пробкой бутылочное горлышко. Удивительно! Какая сила! Жажда жизни… Да, впечатляет!

Удивлённо-восхищённое выражение лица у обычно бесстрастного и уравновешенного даже в самые ответственные минуты медика появилось ещё тогда, когда он только начинал колдовать над телом. Просто в тот момент он ещё не успел прокомментировать увиденное им.

Полковник наверняка знал, что почём и к чему, – это было видно по нему. Другие же просто «не догоняли», не понимали того, о чём шёл разговор. Фельдшер пытался не скатываться на профессиональный жаргон, который он успешно заменял при пояснениях своих действий смесью из сленга, арго, фени и литературно-популярнонаучной терминологии таким образом, чтобы было понятно всем окружающим его невеждам то, что именно от них требуется. Нет смысла пересказывать всё то, что успел нагородить младший сержант медслужбы окружающим место действия армейцам.

– Он ещё тёпленький, но еле-еле, – спокойно продолжал бормотать себе под нос медик, но укоризненный взгляд сотоварищей заставил его прекратить болтать ерунду.

– Мужики, это здоровый оптимистический цинизм. Профессиональная защита, – попытался пояснить он своё поведение сослуживцам, а затем, коротко взглянув на странного командира, продолжил: – Вот товарищ полковник прекрасно понимает, о чём я.

Полковник в гражданском впервые с интересом посмотрел на безусого пацана, не потерявшего в такой сложной и неординарной ситуации присутствия духа и тех малых навыков спасения человеческой жизни, которые имелись у этого странного паренька: «Он ещё умудряется шутить и казаться асом, но меня не проведёшь. Я же чувствую, как малец переживает, но чего не отнять, так это достоинства и образованности. Коммуникабельный вьюноша, сообразительный и с характером. Молодец!»

– Чувствую я, что мы скоро увидимся, капрал, – неожиданно бросил он.

– Вряд ли, товарищ полковник, я не ду…

– Не болтай! Работай! Слушай!

И, после секундной паузы с молниеносным размышлением, полковник всё-таки добавил:

– Окончить «медуху» хочешь?

Младшой аж крякнул от неожиданности:

– Неужели?.. Вы из кон…

– Молчи! Работай! Спаси его, понял?! Ты должен…

– Уже спасаю, но я не Бог.

– Без сомнения, но ты спасай. Понял? Спасай! Вертушка на подходе. Эй, капитан, а остальные?

– Все мертвы!

– Понял. Кэп, заверните тело генерала во что-нибудь, есть во что? Да, плащ-палатки подойдут, – затем полковник обратил свой взгляд на Васю. – Младшой, что делать дальше?

Медик резко выпрямился:

– Я разволновался. Извините... Сейчас... Так, будем накладывать вот этот пакет. Герметично надо, – от резкого подскока голова медика закружилась, и ему пришлось опять присесть около тела.

Он взял и аккуратно вытащил палец из раны и тут же прихлопнул на неё одну половину перевязочного пакета клеёнкой к ране, вторую же поместил на выходное пулевое отверстие на спине. Как ни аккуратен был младший сержант, но палец больного всё же поцарапал об осколки перебитых рёбер. Именно перебитые рёбра и удерживали его в ране. Иначе палец недолго продержался бы в ней и под весом руки вывалился бы из отверстия.

Валеркино тело почти в сидячем положении поддерживали полковник и связист, а голова его безвольно болталась из стороны в сторону, словно это был не человек, но старая порванная тряпичная кукла.

Полковник сжал зубы так сильно, что послышался их скрип и хруст чего-то ещё. Всем показалось, что это было больно ему, а не раненому, потерявшему сознание и, естественно, ничего не чувствовавшему.

Душа Валерьяна могла уже давно распрощаться с телом, но почему-то медлила. Что-то задерживало её в этом многострадальном теле, в этом несправедливом неправедном мире. Что? Наверное, это любовь, не иначе. Только очень сильная любовь к жизни, к женщине, к справедливости может сотворить Чудо. И это Чудо как раз и происходило на глазах у всех столпившихся вокруг него военных, коим система уже давно предопределила стать пушечным мясом. Система требовала отдать ради неё самое ценное и единственное, что только может быть у человека – саму жизнь.

Василий, почувствовав себя уверенней, стал быстрыми, но точными движениями прибинтовывать обе части санпакета к Валеркиному торсу, делая неширокие эллиптические махи руками, при этом слегка наклоняясь вперёд и приближаясь лицом к окровавленной груди. Она казалась Васе холодной и безжизненной, но впечатление такой безжизненности было разрушено резким вздохом, который сопровождался противным бульканьем и хрипом. От неё тошнотворно кисло пахло кровью, потом и чем-то ещё. Может быть порохом? А какая разница? Это не имело никакого значения для профессионала, спасающего чужую жизнь. При таком раскладе просто-напросто плюёшь на собственный дискомфорт.

Младший сержант, освободив одну руку, пощупал Валерин пульс, покачал головой и, ничего не сказав, стёр ладонью розовую пузырящуюся пену с его губ. Дальше дело пошло быстрее. Он грамотно наложил повязку и на всякий случай продублировал её вторым перевязочным пакетом. Экономить в данном случае не имело смысла – другим перевязки были уже не нужны.

– Подайте кто-нибудь сумку, я ему омнопон проколю, раз эти жлобы морфин не дают!

Над деревьями послышалось характерное хлопающе-свистящее жужжание винтокрылой машины.

Командир перевёл взгляд на какого-то лейтенанта и отдал ему распоряжение:

– Тело в плащ-палатке тоже в вертолёт. Вперед!

– Ну, медик, до встречи! Кстати, ты откуда знаешь, что капрал и младший сержант – это почти одно и то же?

Полковник, не ожидая ответа, встал с колен на ноги и глянул на модные брюки от гражданского костюма. Они были безнадёжно испорчены и решительно нуждались в скорой прачечно-ремонтной помощи.

– Ну и хрен на них, – зло буркнул он, бросив на костюмные брюки короткий сожалеющий взгляд, и, внутренне встряхнувшись, скомандовал, снова взяв Валерия за холодную влажную руку: – Эй! Живо!! Аккуратненько, аккуратненько, подняли, подняли, так, так-так-так, пошли, пошли-пошли-пошли...



Валерка в брюхе огромной транспортной «стрекозы» всё дальше и дальше удалялся от этого жуткого места, находящегося в каком-то безымянном пролеске и принадлежащего такому же никому не известному заштатному лесничеству. Дальше… Куда? А будет ли это самое «дальше» у него самого?



Об этом знал только Бог, если Он есть и Ему это интересно.



* * *



Ему снилось, что они с Машенькой на берегу тёплого моря, весело кувыркаясь подобно морским котикам в пеня-щихся бурунах прибоя, играют в какую-то непонятную игру, смысл которой от него всё время куда-то ускользал. Однако эта игра ему нравилась всё больше и больше. Видимо, поэтому он и не спрашивал её о правилах, чтобы не испортить впечатления от этой забавы. Ему было чертовски приятно и изумительно интересно. Вот она своей небольшой высокой упругой обнажённой грудью прикоснулась к его мужественному мускулистому телу, тихо прошептав: «Поцелуй меня…»

Где-то далеко пел один из своих блюзов Гэри Мур. Май месяц, жаркий майский день, а кто-то там вдали стоит на берегу в бушлате и мёрзнет, глядя на их игры. Её губы слегка отстранились от него, и ему тоже сразу стало прохладно. Мария улыбнулась и начала ласкать его шею и грудь. А затем она своим удивительно длинным музыкальным аристократическим пальчиком с очень-очень длинным и крепким ногтем, сравнимого с когтем кондора, со всей своей нечеловеческой призрачной силой тыкнула прямо под его правый сосок, крикнув неожиданно-пронзительным голосом раненой птицы:

– Помоги, помоги же мне! Спаси меня! Сохрани! Спаси мою душу! S.O.S.! Mayday!!! – его внутренности пронзило страшной острой болью, и видение исчезло...

…но он взлетел над собой, над своим телом, а затем начал озираться по сторонам, ровным счётом ничего не понимая в происходящем.

Он вдруг вспомнил о наблюдениях, переживаниях и воспоминаниях тех, кто умудрился пережить клиническую смерть.

«Что такое?»

– Ну и где ж этот пресловутый свет в конце тоннеля, а? Ни хрена не вижу! Хэй! Есть кто живой? Алё-оу! Сколько же орать-то можно без толку? Ау!.. Никого... Тьфу, лажа!

Он ещё раз осмотрелся:

– Не-а, я ещё не помер, раз соображаю. Где же я? А-а-а, я лежу внизу на чём-то. На чём? Не на мраморном столе – и то хорошо. Ага, понял, не дурак – это что-то вроде койки. О-го-го... Ну и рожа! Ой, блин, а страшный-то я какой!.. Хи-хи, ёшкин свет, аппаратики всякие разные... Странно, а что со светом и цветом? Телик поломался? Всё какое-то неясное, невнятное и чёрно-серое, всё, как в тумане, как в матовой дымке. А стены почему не прямые? Как в плохом кино, ей Богу. Странно это всё...

Было ощущение того, что он находится внутри трёхлитровой банки, прямо в её центре, стенки которой точно так же закруглялись вовнутрь сверху и снизу. Всё было серым, только этот серый цвет был разной плотности и колебался от тёмно-серого, почти чёрного, до почти белого, но всё-таки серого.

– Так где же всё-таки ваш ослепительный белый свет, это ваше обалденное ярчайшее сияние, переливающееся всеми цветами радуги, от которого все просто хренеют и визжат от восторга, а? – Валерка говорил очень громко, почти кричал в эту серую пустоту, ограниченную какой-то виртуальной псевдосферой несуществующей банки со своей псевдостеклянной стенкой, за которой ничего не было ни видно, ни слышно, а за которой, как ему тогда казалось, не было вообще ничего. Голос был глухим и

тонул, словно в вате. Он говорил, но его тело внизу даже не шевелило губами, а только как-то странно вздрагивало от работы неизвестного ему аппарата, вентилирующего его лёгкие, а он сам был похож на здоровенную лягушку. – А-а... Не хотят брать меня к себе ни святые, ни черти. Рожей, видать, не вышел.

Тут он вспомнил, что когда-то в юности читал книгу с наблюдениями господина Монро, умевшего блуждать по различным невидимым физическим зрением локалам, освобождая свою телесную оболочку от астрального тела, которое безгранично свободно перемещалось во всевозможных пространствах по своему усмотрению.


«Шарахаться» же где-то в запределье своей душой, собирая разнообразную интереснейшую информацию о мироздании, но, делая эти свои вылазки в потусторонность в основном как-то бессистемно и достаточно спонтанно, чтобы можно было оценить его наблюдения как учение, у Монро получалось отменно. Однако истинность происходящего с товарищем Монро не вызывала у Валерия ни тени сомненья. Comrade Монро всегда возвращался в своё любимое тело без каких-либо физических либо психических отклонений или травм. Его душа была накрепко «привязана» к своему телу невидимым энергитическо-жизненным тросом-канатом, который, словно нить Ариадны, просто возвращал душу мистера Монро в самоё себя чуть ли не силком, когда на то требовалось немедленное действенное решение из-за создавшихся неуправляемых потусторонних ситуаций. Монро просто плюхался со всего маха в своё родное тело и обнаруживал себя на том же самом месте, где изволил совершить «обряд вибраций» и откуда отправлялся «на экскурсию» в миры, где не существует зависимость от тела, сотканного из крови и плоти. А самое главное – это то, что он всегда находился в сознании, то есть не спал и не бредил, но конспектировал свои переживания и наблюдения по горячим следам сразу по окончании очередного эксперимента.

Надо заметить, что его биологическое тельце совсем неплохо себя чувствовало и жило автономно без собственного астрального присутствия, однако эта автономность могла существовать только лишь при прямом участии невидимого «невооружённым глазом» энергетического «шланга», естественно. Оно (тельце), по всей видимости, и управлялось автоматически (по умолчанию) посредством этого троса-каната, соединявшего его тонкое тело с биофизическим. Сердцебиение, дыхание и иные жизненные функции не были нарушены на всём протяжении его скитаний невесть где. «Отлучки» никак не вредили Монро, то есть его физическому состоянию. Ну чем не разные компьютерные программульки или разные компьютеры в интернете, сообщающиеся между собой, как физические сосуды из школьной программы обучения? Впрочем, это уже больше похоже на работу части пепьютера.

«Интересно, а каким образом он там совокуплялся? И с кем? – промелькнула у Валерия шальная мысль. – Хотелось бы знать побольше, но...»

Что-то там у него всё же было написано на эту тему, но Валерку объяснения Монро абсолютно не удовлетворили.

«…Что там у него было поначалу? Да, он тоже пугался в самом начале своих экспериментов с выходом из тела, но у него всё же вышло так, как надо. А, вообще-то, он балбес! Не задал там стольких необходимых вопросов!.. Или же он не признался в этом… Что такое мы, простые читатели-почитатели его похождений, для знаменитости с мировым именем? А вот со Сведенборгом он бы нашёл общий язык и темку-другую для задушевного разговора. Тоже кадр был ещё тот! Но за ум этих двоих “странников” надо просто уважать – они это заслужили.

У меня к Монро, помнится, была масса вопросов в своё время, однако не вышло. А сейчас над “Проблемой Монро” трудятся крупнейшие умы, институты и правительственные научно-технические подразделения всех ведущих держав мира, где к подобной экстрасенсорике испытывают неподдельный интерес, дабы поставить её на службу окаянной системе, а в СМИ, как всегда, ни слова! Простому быдлу этого знать не положено – это кредо системы. Ну и дьявол с ней! Раз я не помер, то тоже смогу когда-нибудь похвастаться аналогичным опытом, если не загремлю в психушку. Нет уж! Уж лучше я помолчу, а для начала надо вернуться в себя родного. А там посмотрим…

Далеко страшно всё-таки отходить. А вдруг снесёт куда-нибудь в сторону? Я почему-то не чувствую этого невидимого каната, связующего меня с этим любимым и таким родным мне телом. М-да, есть над чем подумать на досуге! Думай, Валерка, думай. Нет, не думать сейчас надо, а действовать. Думать потом будешь. Сначала стреляй, а потом спрашивай. На сей момент уж лучше я буду потихонечку подгребать к своему любимому организму…»



Валерий неожиданно для себя вспомнил ещё кое-что, приостановил попытки возвращения в тело и стал размышлять: «Перед самым взлётом в неведомое я видел Машеньку. Та-ак, а потом с кем-то говорил? Нет, я перепутал всё! Ещё до того, как я играл с Машенькой у моря, задолго до этого момента, был разговор с кем-то. Точно, так оно и было. И я ещё не взлетал, а лежал – это теперь знаю наверняка. Да, именно так, я вспомнил, точно. И этот кто-то был кто? Всё вокруг было серым-серым, но Он был весь соткан из волокон ослепляющего белого света и... Что же было дальше? Ну… ну вспоминай же! Ну да, вот оно: Он звал меня, а я... Что я? Я не хотел уходить, не хотел к нему, пока не хотел. Вроде даже матерился. Ой, как стыдно-то!..

Вот тогда, когда он ушёл, тогда серость одна и осталась, а я её сразу невзлюбил. Больше света не было, только серость вокруг. Вот тогда я так лихо и вспорхнул, голубок. Ха-ха-ха, блин. Головой я долбанулся, что ли?

Как же Он выглядел? Всё время по-разному. Вроде, Он был стар и с бородой – это в самом начале, а потом? Помолодел и пол поменял, что ли? Так, по крайней мере, мне показалось в какой-то части нашего общения, но я даже почти забыл об этом, хоть произошедший контакт был вот только что, и у меня это сейчас не вызывает никаких сомнений. Такие как Он могут приходить, а если точнее, то являться в любом обличье. Он испускал свет спокойствия и умиротворения, которое успокаивало меня, а в других углах комнаты копошились, корчились, выли и кривлялись какие-то чёрные, непонятные, аморфные противные фигурки. Эти мерзкие твари не смели приближаться к нам и, уворачиваясь от пучков света, с преомерзительнейшим кваканьем и не менее отвратительным хрюканьем прятались за спины друг друга или позорно убегали в тошнотворную серую темноту. Мерзкие мрази! К ним я тем более не хотел. Я матерился всё крепче и яростней. Посылал их всех куда подальше. Всех! И светлых и чёрных! Я не хотел никуда идти, грозил им кулаком и обещал порвать их всех на портянки! Посылал их всех «на» и «в»… и они ушли... Ха-ха-ха!!! Сами ушли.

А если подумать, то СВЕТ есть ИНФОРМАЦИЯ!!! И что это нам говорит?

Ну и дела! Ё-к-л-м-н, ё-п-р-с-т, ёпрст! Ни черта не понимаю. Или понимаю? Ну и опыт же я приобрёл! Бред у меня, что ли? Возможно, что у меня глюки, допускаю, но почему же я так всё отчётливо это вижу и даю сам себе отчёт в допущении галлюцинаций и нормально анализирую создавшуюся ситуацию? Я понимаю даже то, что сомневаюсь в своей собственной нормальности. Интересно, м-да... Сумасшедший бы не смог так аналитически стройно рассуждать. Или смог бы? Путаница сплошная. Путаница от слова путана. О-хо-хо-хо, не смешно. Странно это всё, однако. Странно и страшно, страшно и интересно, страшно интересно. Ладно, может быть, я и не вспомню всего этого никогда, но даже если и вспомню, то смогу ли я повторить этот свой опыт – радость шизофреника – без ущерба для моего любимого биологического или ментального тела? Или для разума? Не свихнусь ли я окончательно и бесповоротно со всеми этими тайнами? Вот тебе, Валерьян, и magic & mystery. Ладно, ладно – это потом, всё потом. А сейчас, ну, как там учил Монро, вспоминай инструктаж, родной! Надо сконцентрироваться, расслабиться, хорошенько представить себе именно то место, куда хочешь попасть и ... Ну… что это там закоротило? Ещё разок. Ну... релакс… спокойно, и-и-и... вяк...»



Он так бухнулся со всего размаху в своё тело, что сердце чуть не выпрыгнуло из груди – сработал фактор неожиданности. Он не мог самостоятельно дышать – за него дышали. Рот был открыт и чем-то забит. Какие-то трубки торчали из его горла и силком вдували и высасывали из его лёгких кислородную смесь. Он раздувался и сдувался, словно жаба или condom в губах расшалившейся шлюшки, которая такими действиями пытается расшевелить вдупель пьяного кандидата в партнёры. Резко заверещал кардиограф, сработала автоматическая система экстренного вызова врача…

«Да лучше бы я побыл в коме до полного заживления своих ран! Но это чревато последствиями. Да и захотелось бы мне вообще возвращаться “домой” после такого долгого отсутствия? Не отвык ли я от него? Может, мне бы и понравилось в невесомости? Ничего не болит. Классно! Но как же Машенька? Как?!! С ней что-то случилось, я чувствую это. Я вытерплю лю-бую боль! Я вернулся, так и будет!» – мгновенно пронеслось в его сознании, а по коридору уже шлёпали торопливые шажочки медсестры, спешащей к нему на помощь.

Прежде чем снова потерять сознание от боли и неясного страха, провалившись в очередную неведомую пустоту, Валера подумал: «Наверное, она не в тесных туфельках или кроссовках, а в домашних шлёпанцах, и одеты они на босу ногу. Интересно, а её ножки в колготочках или чулочках? Или вообще без них? Хватает же сил думать об этом в таком состоянии! Невероятно!!! Во я даю!»



Вот это тоже одна из загадок природы, когда мужской организм в критической ситуации просто обязан сделать попытку последнего совокупления перед возможной смертью ради продления своего рода, а всё ради передачи своего индивидуального генома будущему ребёнку – при наличии партнёрши, разумеется. Данный геном как наследие человечеству от индивидуума для сохранения его разнообразия и предупреждения вырождения. Природа, Бхага, Бог – это Superstar!!!

И инстинкты, и жажда жизни, а также запрограммированность организма на коитус в предполагаемый насильственный или преждевременный конец ещё не до конца пройденного жизненного пути – всё это заставляет организм мужчины соответственно реагировать на посылаемые вегетативной нервной системой сигналы в ЦНС.

В некоторых случаях такой посыл подстёгивает воображение, подталкивая тем самым к сотворению соответствующего акта, или же из-за отсутствия партнёрши либо возможности соития приводит к непроизвольному семяизвержению.



Валерию сквозь животный неконтролируемый страх и боль привиделась картинка соблазнительной шлюховатой обнаженной женщины. Он был уже готов кончить... покончить... и...

…опять провал и пустота без путешествий и сновидений. Ему и на сей раз повезло. Организм выключил его. Выключил, как перегретый утюг или компьютер с «защитой от дурака», чтобы он не крякнул окончательно, избавив тем самым его от боли и психологических страданий. Он находился в режиме ожидания. Ожидания чего?



* * *



Валерий, вспоминая всё это, только диву давался. Он давно уже всё просёк и понял, где находится, и это несмотря на то, что провалы в сознании у него были разных видов – со сновидениями и без них, с выходом из тела и банальное впадение в ничего не несущую чёрную пустоту. Да, это нечто паранормальное... или ненормальное?

Много ли найдётся людей, выходящих из комы и готовых моментально сориентироваться во времени и пространстве? Большинство из них даже от отключки после или во время крутой пьянки ничего не могут сообразить либо вспомнить о последних до выпада в осадок часах своей жизни, не говоря уже о том, чтобы определиться с местом нахождения в момент пробуждения. А тут... Валерий ещё глаз не успел открыть, а уже был в курсе происшедшего с ним после ранения. Многое ещё ему необходимо вспомнить, проанализировать, оценить. Однако!..

«Вот это да! Браво, Валерьян! Брависсимо!!! Не зря тебя в конторе ценят, – похвалил он сам себя. – Над некоторыми вещами надо будет плотно покумекать. Потом, всё потом. Договорились? Вот и чудненько! Спокойных мне выходных по бюллетеню. Заслужил, ветеран, блин!»

Он был не таким уж и простым исполнителем приказов в офицерском звании. Он много читал, много смотрел, многое видел и слышал, мотал на ус, анализировал и учился. Умение видеть и слышать невидимое, глубоко спрятанное, недосказанное или завуалированное – это дорогого стоит. Как там у Козьмы Пруткова? Зри в корень? Он зрил. Всегда докапывался до сути, до фундамента и даже глубже. Археология в его лице потеряла великого искателя, но приобрела поставщика артефактов для своих будущих раскопок. Интересно, сколько же загадок он подбросил будущим учёным-старателям и программным менеджерам каналов «Discovery Science», «National Geographic Channel» & «Viasat History»?



Валерий работал с самым неожиданным контингентом, принадлежавшим к самым разнообразнейшим классам и профессиям, обладающим неординарными познаниями в различнейших сферах деятельности и имеющих самый невероятный круг интересов. Он никогда не стеснялся спрашивать того, чего не понимал, и требовал повторений и объяснений до тех пор, пока не находил ответы на интересующие его вопросы. Крутым интеллектуалом Валеру назвать было нельзя, но он определённо был весьма недурным эрудитом.

Он прекрасно разбирался в искусстве, отдавая предпочтение классицизму в живописи, презирая явную мазню за уши притянутых в стан классиков новоиспечённых «маляров», на именах которых дельцы от живописи успешно сколачивают себе целые состояния, искусственно завышая значимость этих мазил как художников и даже находя в их работах «сокрытый от невежд глубочайший сакральный смысл». Между нами говоря, «глубочайший смысл нетленных полотен» зачастую был также скрыт и от самих творцов данных произведений искусства, которые только пожимали плечами и говорили своему отражению в стакане: «Ни хрена ж себе, а я и не знал!», или: «Во чё я намалевал – обалдеть!» и «Так это ж понятно!», «Моей рукой сам Бог водил!..», и т.д., и т.п.



Что касаемо сакральности (я про вышесказанное), то разрешу себе немножечко поиронизировать: сакральный – это священный от латинского слова sacer, sacri. Однако латиняне имели и другое понятие – это sacrum (os sacrum), то есть крестец (кость крестцовая), от которого до задницы, пардон, ануса (не Януса Двуликого) рукой подать!

И что же имели в виду товарищи рецензенты и мазневоспевалы?



Валерка просто ухохатывался, когда слушал разнообразнейшие дифирамбы мазилам, исходящих от надутых, напыщенных знавцев современного арта.



В музыке он обожал всё, построенное на классике – блюз, рок, джаз, соул, фьюжн... и, конечно же, саму классику. Моцарт же был для него непререкаемым авторитетом и первым в мире рок-н-ролльщиком, битником и хиппи в одном лице, причём Великим! Это неоспоримое признание гения композитора и наивысшая ему хвала из уст нашего современника, воспитанного на музыке «The Beatles», «Deep Purple», «Pink Floyd» и Криса Корнелла. Что же касается поп-направления, то Валера разбил его на два противоположных враждующих лагеря, один из которых он люто ненавидел и прилепил на него лейбл «Попса». Второй под маркой «Pop Music» уважал за то, что в него входит «АВВА» и «Shocking Blue», Elton John и Tina Turner, покоряющие его своей яркой авторской индивидуальностью и неповторимым мелодизмом. Да, Тина Тёрнер была тогда в ранге поп-звёзды…

Он балдел от Oscar Benton, Robben Ford, David Coverdale, «Fleetwood Mac», «Rare Earth» и «Rare Bird», «Moody Blues», «Trans Siberia Orchestra», «Eagles» и «Led Zeppelin»… И таких групп насчитывалось несколько тысяч, причём он имел полные собрания сочинений, то есть альбомов, включая все бонусные, раритетные, миньонные, сингловые и другие издания. Со вкусом у Валерия было всё в порядке.

Какую бы пытку не смог вынести Валерий? Скорее всего, это было бы нечто похожее на наглухо закрытую камеру, где денно и нощно звучала бы одна и та же тупорылейшая попсовая песенка с самым дебильным из всех существующих припевов на свете. Хотя такой «чумы» навалом, а выбрать самую-самую наиотвратнейшую из огромной груды мусора – задачка для Сизифа. Изощрённее пытки для него было бы просто не сыскать.



Итак, он возвращается. Что дальше? А дальше пока только боль. Работа над собой и боль, боль, боль. К боли острой физической примешивается тупая гнетущая боль утраты, боль разлуки...



«Как же давно я не видел Машеньку, а она даже не знает о моём существовании! Любимая, где же ты, родная?» – Валере вдруг стало плохо, и организм, спасая раненного от всех напастей, свалившихся на его многострадальную голову, в который уже раз выключил его, якорёк отключает перегретый утюг.



ГЛАВА 4



– Машенька, девочка, что случилось? Да на тебе лица нет!

– Господи, за что!? Что же я такого сделала плохого? Что же это за наказание такое? За что? Мила, родненькая, скажи, чем же я прогневила Бога, чем я заработала такое проклятие? Единственный мой грех – это то, что я хотела настоящей, преданной, всепоглощающей и взаимной любви. Мне даже казалось, что она пришла, но я никогда специально не искала её. Всё вышло само собой. И я сразу же её потеряла, не успев насладиться ею досыта. Сейчас я вижу, что заблуждалась. Тогда же я этого в упор не замечала.

Имея мужа-урода и не имея любви, я просто высыхала, как таранка, как вобла. И тогда я сделала ему шаг навстречу. Кому ему? Ясно же, что не мужу. А его имя даже произносить не хочу. Мужественности в нём – как бы это точнее выразиться, – кот наплакал. Точнее, не наплакал, а накакал, нагадил, скот. Ладно, скажу, как звали мерзавца и козла, который хорошенько меня поимел. Того, другого звали Игорь. Я много о нём думала, но, кроме боли и стыда, в душе ничего не осталось. Один грязный, липкий, тошнотворный осадок. Я вспоминаю его с омерзением, а ругаю только самоё себя за то, что просмотрела в этом ублюдке – извини меня, Мила, пожалуйста, – обыкновенного ворюгу во всех смыслах этого слова. Вор, крадущий не только то, что плохо лежит, но даже честь и душу.

Сейчас я понимаю, что любви в нём было не больше, чем в удаве, с умилением глядящего на свою потенциальную жертву. Я была для него кроликом, он же величал меня Богиней. Как я могла поверить сладким речам, идиотка?! Сейчас я вижу, что и любовь, зарождающаяся во мне, была скорее самообманом, нежели настоящим чувством. Но скажи мне, Мила, откуда я могла знать обо всём этом? О человеческой подлости и предательстве самого священного чувства, которое только может быть у человека, – высокого и чистого чувства любви. Откуда? Я тоже кому-нибудь отомщу и с удовольствием предам. Прости, Мила, я что-то не в себе. Никого я предавать не собираюсь.



Мила – это давнишняя подруга Марии, которой бесспорно можно было доверять на все сто процентов, и доверять всё без исключений. Они учились вместе в театральном институте и даже несколько курсов у одного и того же мудрого преподавателя композиции в консерватории. Мила умела говорить, но она умела и молчать – это редкий, ну просто редчайший случай средь женского племени артисток. Мила была настоящей амазонкой. Они с Манькой были похожи даже внешне, словно родные сёстры. А самое важное – это их взаимное уважение друг к другу, что тоже являлось удивляющим буквально всех фактом. Такие фантастические качества в отношениях двух профессиональных артисток, имеющих ошеломительный успех у публики и практически не уступающих друг другу в мастерстве и таланте, многим казались жареной уткой и банальным измышлением журналистов. Сами подруги всегда отрицали возможность появления на свет самого понятия женской верности и дружбы как таковой в любом её виде, но верность и дружба у них существовала чисто, открыто, откровенно и без признаков какой-либо неискренности и наигранности. Просто невероятно, что их товарищество не угасло за столько лет частых споров, но это можно объяснить только полной совместимостью характеров двух талантливых дам.

В каких-то вопросах была сильнее Мила, где-то верховодила Маша, но они даже не обращали на это внимания, принимая всё как данность божескую. Они отлично дополняли и пополняли себя и друг друга знаниями, умением и опытом как собственным, так и чужим, что обоих вполне устраивало. Мила никогда не завидовала Маше. Её не грызла зависть ни черная, ни белая. Никакая. У неё своего было более чем достаточно. Просто удивительный тандем. Ко всему прочему можно доба-вить, что они нечасто виделись и не успевали осточертеть друг другу. Иногда подруги даже скучали по общению, но, когда возникала необходимость поддержать кого-нибудь из них в тяжкий момент жизни, тогда они безотлагательно бросались на выручку и прилагали все возможные силы и средства для спасения терпящей бедствие.

Сейчас был именно такой случай. Мила почувствовала по телефонному разговору, что её подруга на грани срыва и поспешила к ней, дабы отогнать от Маньки беду, о которой сама ещё ничего толком не знала.



Мила, настоящая артистка, а значит и психолог, не стала сходу мучить Марию вопросами и дала ей немного времени выговориться. Она скорчила потешную гримаску, одновременно означавшую недовольство и интерес, и уточнила:

– Маш, ну что ты с этим подонком бегаешь, как дурной с дверью? Сама уже всё давно поняла. Забудь! Он к тебе дремучими ночами в белой простынке уже не является, надеюсь?

– Гад! И тут обманул, гадёныш! Нет, ни в простыне, ни без неё уже не проявляется, сволочь. Бросил и издох, скотина! И сдох, как скотина! Ну да Бог с ним... Что это я его


вспомнила? Не к добру... А тут на меня ещё навалилось всякое-разное... Скоро премьера, а на меня кредиторы налетели, как вороны трусливые, чтоб их черти взяли!

– Что за дела? Ты же давно с ними расплатилась и расплевалась. Почти моментально погасила все долги, короче, рассчиталась. Я же помню. Или я чего-то ещё не знаю? Давай, выкладывай. Я вся внимание. Я вся есть Одно Большое Внимание!

– Мил, не хохми, тут такое дело... Помнишь ли Алку из одной дешёвенькой газетёнки? Она ещё на TV подрабатывала. Да-да, её самую. Всё время без мыла лезла ко мне в п… подруги. Я к ней настолько привыкла, что некоторые её идеи по бизнесу стала воспринимать на полном серьёзе. Она же клялась мне в вечной лояльности и преданности. Я поверила ей.

– Машка, дура ты! – безапелляционно выдала перл подруга. – Ты что? Не знаешь, что в этом деле нельзя доверять абсолютно никому? Даже мне! На всё должна быть своя голова и своё собственное, тысячу раз проверенное, перепроверенное и до мелочей просчитанное выверенное решение!!! Ты поверила этой лярве? У неё же такие лживые, бегающие поросячьи глазки. Маш, ты помнишь её глазки? Да я бы с ней на одном поле... Ну и?..

– Ну, я и поддалась её уговорам и опять взяла кредит у многих людей в частном порядке, – горько продолжала Машенька. – Представляешь, а теперь меня душат... И премьера на носу... Свободных денег нет. Всё в работе. На счету тоже пусто. Как специально это всё мне подстроили.

– Дура! Тебе любой идиот внушит любое мнение – и ты поведёшься. А нормальных людей ты слушать не желаешь. Какая же ты всё-таки дура! Набитая дура... Слов нет – одни жесты... – Мила, чуть успокоившись, продолжила: – Извини, Машенька, дорогая моя, переживаю очень. Я чувствую большую подлость! Я ощущаю её приближение спинным мозгом. Так, Маша, ты же знаешь по своей работе в бывшем театре, что у тебя «доброжелателей» выше крыши. Тебе всегда надо быть начеку. Среди твоих «друзей» есть и высокопоставленные функционеры, которым ты отказала… в дружбе, так сказать. Они злопамятные и пойдут на всё, лишь бы отомстить тебе. Как это так, чтобы их, таких «неотразимых и многосильных», отвергли?

Мила скривила презрительную мину и, вспомнив что-то, сказала:

– Да, ещё эта крыса, как бишь её? Ну эта корявая карга, которую ты не взяла на работу в свой новый театр главным бухгалтером после того, что ты о ней узнала? Вспомнила! Такое редкоё фамилиё... ё-моё, Петрова, ха! Ты же тогда случайно узнала о том, что эта Петрова разорила три или четыре фирмы, а денежки поимели чиновники из какого-то РИК-а. А ты что, не знаешь чинушей из районных исполнительных комитетов? За копейку удавятся и никому долга не простят. А должников же они сами своими чужими руками делают и подставляют. Ещё та сволота! Эта же старая шушера хотела и своего сынка припыленного тебе в работнички подсеять, чтобы воровать сподручнее было им на пару. Вот так! Я же предупреждала тебя, чтобы не разводила с ними разговоры, а просто отказала без объяснения причин. И всё! Все дела! Занято место и баста! А ты с ними, как с людьми, мать твою... Обидеть их не хотела. А-а-а, что с тобой говорить, доброта ты безотказная наша, милая Маша? С кем ты ещё безотказно успела протарыбарить, а? Вот так! Вот у тебя на парочку дружбанчиков и стало больше. Ещё считать? Таких вот примеров навалом. Тут заговором попахивает. Уверена, что они друг друга знают!

– Мила, – промямлила Маша, – и с Алкой чего-то не того.

– Слушай, Манька, а что ты про Алку повторно вспомнила? Неужели? Я помню, как она со своим мужем к тебе в гости приходила. Он тупо на тебя таращился, как старый онанист, на носу пенсне всё поправлял да бородавку на физии теребенил. И бубнил про то, что у тебя не квартира, а Центр Вселенной, что если бы его воля, то он бы здесь остался навсегда, что он у тебя в гостях отдыхает сердцем и душой. Ой, боже мой, Манька, ты с ним чего, того, что ли? Ну, это абзац! Это капец! Ну, Мария, ну, девочка, ну ты и …! – Мила перевела дух и, убитая свалившейся на неё информацией, проговорила: – Я теперь понимаю Алкин интерес. А ты? Когда это ты успела? Ты ж давненько в девках ходишь, будто схиму приняла. Успела-таки, значит. Ещё, наверное, при «живом» муже таком-то. Не крепко важно, какой там номер у него был. Проехали. А сейчас по делу: Алла с ними заодно – факт! Она до денег всегда жадной была. А ты тупая дура!!! Лечиться надо!.. И ты у них обеих тоже одолжалась? Полнейший дец, аут децел, нихт шиссен, шкурен капут! Тьфу, тьфу, тьфу. Абзац!

Мила была с Марией предельно откровенна и никогда с ней не финтила. Резала правду-матку прямо в глаза так, как её видела сама, а видела она многое. Сказывался её потрясающий опыт и какая-то прямо нечеловеческая женская интуиция.

– Людочка, не казни меня так строго. Прошу тебя, не надо…

– Милочка, Людочка, тьфу! А помнишь, что ты мне на кухне про мужа Аллы говорила? Мне тогда стало интересно на взгляды ваши посмотреть. И нате, здрасте… Как его зовут? Черно-черно… вот, вспомнила, Чернобров, Чернов, нет-нет-нет… Черных! Вот теперь я знаю, ещё внимание обратила, что не Чёрных, а Черных. У них с Аллой разные фамилии. Видишь, и это я тоже вспомнила. А Черных всем своим поведением на гомика смахивает. Значит не гомик, а такой вот комик. Интересно... Раз уж я помню совсем не нужную мне информацию, то эти как-их-там ничегошеньки не забудут, и не простят!

– Ну, Мила, пожалуйста…

– Так ты его за глаза с дерьмом смешивала, мол, он тефтеля, сопля, слабак, размазня, полное ничтожество. Тебе, мол, с ним только бы поговорить на околомагические запредельные темы интересно, что только он один тебя понимает, но в остальном он вызывает у тебя рвоту. Мол, ты никогда себе даже представить не сможешь себя вместе с ним в одной постели, и ты вырвешь прямо на него, если придётся лечь, не приведи Господь. Мол, у него, как у Чернышевского, одна забота – это «Что делать?», когда совсем тю-тю. Значит, не совсем тю-тю? Или после тебя уже совсем тю-тю? Что? Скажешь, что не так было, а? Говорила или нет? Говорила! – до предела расстроенная глупостью своей подруги, Люда сделала вслух несколько выводов: – Теперь всё стало туда, где и должно стоять. Всё понятно. Теперь я и Аллу понимаю, и тех других тоже. Действительно, это заговор, это самая настоящая подстава. Их мотивы мне предельно ясны, но чего дальше от этой компашки ждать и кто в неё ещё входит – этого я не знаю. Будь осторожна! Ну и дура же ты, мать твою хряк!..

Маша была уже по-настоящему напугана, но Мила, казалось, совсем не замечала этого. А если и заметила, то это никак не отразилось на её лице. Глубоко вздохнув несколько раз подряд, отхлебнув небольшой глоток уже остывшего кофе и прикурив от дорогущей зажигалки «Зиппо» длинную тонкую коричневую сигарету марки «Филипп Морис», она, самозабвенно затянувшись ароматным дымом, продолжила:

– Так вот… кстати, подружка, я нутром чую, что это бо-о-льшая лажа! Кто её, Петрову, подсуетил тебе для первой беседы? Помнишь ли ты всё это или как, дурья твоя голова? Позже ответишь, а сейчас слушай дальше. Учитывая всё вышесказанное, у меня сложилось стойкое ощущение опасности – это раз. Дай Бог, чтобы это оказалось пустыми бабскими бреднями, но я так не думаю. Я знаю, что у тебя масса закадычных врагов, облечённых властью, да-да, именно властью. Какой-никакой, но властью. Понимаешь? У них всё схвачено, за всё заплачено, рука руку моет и так далее. Даже если они люто ненавидят друг друга, то всё одно стоят за себе подобных горой. Мария! Эй! Понимаешь? Смотри на возможные варианты: у одного имеется глубоко завидующая тебе актрисулька в любовницах либо содержанках, у других же имеются сват-брат-кумовья и ярые почитатели твоего таланта, у которых свои содержанки и любовницы, глубоко завидующие тебе... Цепочку видишь? У третьих с тобой не срослось… сечёшь? Продолжать? Всё переплетено и взаимно связано-повязано. Им друг друга и искать не надо. Ясно? Нет? Короче, всё это смахивает на заговор с целью тебя дискредитировать, а возможно, что и уничтожить в различнейших прочтениях этого слова. Ты же знаешь, как такая завистливая сволота злопамятна.

– Мила, а ты как, всё с головой в порядке? Ты, случаем, не того? Сказанула тоже, заговор!..

– Молчи! Молчи, несчастная! Молчи, мать твою, мать двоих детей! – Мила прервала свою подругу и, вспомнив фрагмент из «Бриллиантовой руки», улыбнулась, но, вдруг снова посерьёзнев, продолжила. – Молчи! Ты припомнила, кто рекомендовал тебе эту криворылую Петрову, а?

– Вспомнила! – у Маши вдруг упали руки. – Алка, точно: Алка! Она!

– Дрындец! Теперь-то дошло до тебя? Это точно трындец! Кого ещё она привела за собой? И чего же такого тебе предложила хорошего Лазенко, что ты клюнула сразу? Я её фамилию не перепутала часом? Ладно, колись, давай-давай, – Мила откровенно нервничала. – Надо что-то предпринимать! Срочно! А я скоро на гастроли в Питер еду. Давай, думай, вспоминай и подробненько рассказывай. Времени у нас осталось мало. У тебя же нет настоящих друзей по многим причинам, Маша, и помочь тебе почти некому. Объяснять всего не буду. Сколько можно талдычить одно и то же? Толку – ноль! Уже поздно объяснять… Сама допрёшь как-нибудь, а сейчас действовать надо, колись быстрее.

– Алка предложила взять деньги в долг, пообещав кредиторам повышенные месячные проценты, большие, чем дают банки. Также она предложила под взятые в долг деньги пообещать двойной накрут, если понадобиться увеличить срок займа. А-а, долго объяснять. Она сама дала некую сумму и уже неоднократно одними процентами получила её обратно.

– Расписки есть?

– Есть какие-то.

– А им давала?

– Конечно, а как же иначе?

– Машка, глупышка, сколько же тебя дурить-то будут? Э-эх, а от этих, хм, кредиторов расписки не все, как я понимаю?

– Нет, я многим поверила на слово, думала, раз должна я и должное уже отдала, то зачем?..

– А за отданные деньги свои расписки забрала?

– Нет, не все, у кого-то с собой не было…

– Я даже могу сказать у кого! Дура, Машка! Какая же ты доверчивая дура! Господи!.. Ладно, только крепко не обижайся, я же любя и от волнения. За тебя боюсь, Машка, дорогая моя! А дальше?

– Дальше? А дальше, как говорит один мой недавний знакомый, «коки не пущають»...

– Новый, говоришь? Хм, и ты уже цитируешь его? Притом цитатка так себе: пошленькая и безвкусная, но при особых обстоятельствах, сказанная с нужной интонацией и поданная с определённым акцентом, может выглядеть даже иронично или просто юморно. Всё от контекста и настроения зависит, – актриса всегда актриса, а Мила всегда подмечала такие нюансы. – Когда ты успела? Ты мне клялась, что никогда… тьфу, ладно. А ты ему веришь, да? Всё, хватит, проехали. Так что?

– И другие получали свои месячные, хм, проценты регулярно и сполна. Проблем не было до поры до времени. Их вклады нам помогли, а сделка прошла успешно. Всё было хорошо, я радовалась... Я бы развивалась и дальше, но они меня задушили одними процентами! Ими они почти всё получили сполна, но оставалась ещё основная сумма долга, которую я не могу сейчас отдать одноразово, в один приём. Это просто невозможно. Их нет у меня сейчас, нет! И премьера на носу. Правда, скоро должно кое-что упасть на счёт.

– Ну, так раздай сразу всё, а премьеру отложи.

– Невозможно! Почему это? Потом объясню, Мила. Сейчас я другое хочу сказать: всех почти, за малым исключением, привела Алка. Остальные сами приходили, узнав о таких выгодных для себя условиях от своих знакомых и знакомых их знакомых. Узнали, что директор именно я, а не кто-то там с похожей фамилией, и ринулись ко мне. Популярность моя сыграла свою роль, а я в ответе перед ними и не могу обмануть их и их надежды. Понимаешь меня? – Маша как-то тяжко вздохнула, ей было больно думать о том, что она могла своими действиями подвести кого-то. – Так вот, я их вчера всех собрала вместе и честно предупредила, что выплат процентов больше не будет, но будет окончательный расчёт по основной сумме сразу же после премьеры.

– Всё! – сказала я им. – Хватит меня доить! Многие из вас получили свои денежки сполна одними процентами. Другие, кто пришёл попозже, только начали их получать. Я же от общего долга не отказываюсь и выплачу всё до цента, до сантима, до копеечки всем и в назначенный срок! Но процентов больше не будет. Я выдохлась и больше не могу содержать такую ораву «рантье», а по-нашему – Лёньчиков Голубковых!

– Мила, нормальные люди сразу согласились с моими доводами и выразили своё согласие чуток подождать до премьеры – это всего пара недель. Ведь какая-то часть долга уже погашена мной, а они видят мою порядочность и понимают, что я права. Но вот другие!.. Эти хапуги аж взвыли! Как это они вдруг окажутся без постоянного гарантированного дохода?!! Ведь, получив свои грязные денежки обратно, им надо будет найти очередную дуру, жертву, которой они всучат копейки, а выдоят уже длинные баки! Мила! Ты себе даже представить не можешь, какой поднялся ор и рёв! Они меня чуть не убили! Понимаешь, Мила? Чем они мне только не грозили! Вспоминать страшно! Они не хотят своих денег назад, они хотят доить меня вечно! Я не могу больше...

– Машенька, милая! Ну что ты так? Ну? Успокойся, подруга. Будем что-то предпринимать. Они же завидуют твоему успеху во всём, твоему таланту, твоей фигуре, твоему юному задору и блеску глаз, твоей коже... Они завидуют и за это ненавидят.

– Мил, и вот что ещё: вчера одна из самых злопыхающих «дам», некая Добролюбова (Доброхватова, чтоб её!) сплотив вокруг себя самых-самых отъявленных и себе подобных горлохватов, хапуг, спекулянтов, мелких мошенников и мерзавцев, к которым примкнули и некоторые просто скаредные люди... – Мария не смогла закончить предложение из-за судорожно сжимавшегося от горькой обиды и нахлынувших чувств горла.

– Ну что, что? Не томи, Машенька, рассказывай. А другие что?..

– Другие будут ждать... недолго. Они в норме. Им эти визгливые горлохваты самим противны, но они меня понимают и согласны с тем, что я права. А эти... Короче, Мила, они подали на меня в суд, в гражданский…

– Туго дело, подруга. Могут... Ладно, не буду каркать. Об этом попозже поговорим. Что ты намерена предпринять? Маш, у меня есть немного свободных денег. После гастролей будут ещё...

– Мила, я не возьму больше денег ни у кого! Не могу! Мила, они грозили моим детям!!! Понимаешь? Милочка, я не могу, – и она, тихо так, про себя горько заплакала. Непонятно, как она держалась до сих пор?

– Мила, ну что я плохого кому сделала?

– Машка, родная! Успокойся, слезами горю не поможешь. Есть, что продать?

– Почти ничего, – у Маши дрожали губы, которые даже в такой ситуации не потеряли своей привлекательности. – Компьютеров несколько есть, которые я недавно обещала подарить окружному госпиталю, но этих денег, конечно же, не хватит погасить и одну задолженность.

– Да уж, фигово дело... А суды? Ты не знаешь, какая это тягомотина. Полный мрак! Чтобы только счета не заморозили, в таком случае совсем будет фигово. Были бы у тебя все расписки, тогда другое дело, но в данном случае – ты крепко попала. Не знаю, чем тебя утешить, но делать надо что-то прямо сейчас, немедленно! Иначе будет поздно. Вот так! Протяни как-нибудь этих пару недель, заверши свою сделку и расплюйся с ними со всеми разом. А премьера? – Мила неопределённо пожала плечами. – Что-нибудь придумается, не впервой разбираться с премьерами. Рассчитайся со всей этой шушерой одним махом. Да?

– Да, я так и собираюсь поступить.

– Тогда я могу быть более спокойна. Пока... Жаль, что я уезжаю. Ты сама справишься?

– Конечно. Не волнуйся. Всё уже подписано. Всё идёт по плану.

– Ну и добренько. Машка, не верь больше никому. Гони их всех этих доброжелателей вшивых взашей!

– Мила, не пугай меня так больше, ну… пожалуйста. Я уж и не знаю, чему верить, а что просто бред? Устала я...

– Пусть уж лучше то, что я тут тебе наговорила, окажется моим бабьим бредом! – Мила помолилась, задумалась и решилась добавить ещё пару фраз: – Маша, я не хочу тебя пугать ещё больше, ты и так в разобранном состоянии, но замечу, что у них в судах, скорее всего, свои люди имеются. А вот про прокуратуру я вообще молчу! Не забывай и про человеческий фактор. Про тебя наплетут абы что, а поверят, конечно же, тем, кого знают лично или через кого-то того, кого знают... Понимаешь? А отношение к артистам у нас какое? Поверят всякой дряни, которую наплетут про тебя. Почему? Да потому, что хотят поверить гадости. Им это в кайф. А внутри себя даже возликуют, что смогут нагадить такой величине, как ты. Это возвысит их в собственных глазах и поднимет их рейтинг среди знакомых, которые ничем не лучше их самих. Дошло? Машка, я заболталась, что-то путано говорю, но ты поняла, о чём я? Вот ещё. Что-то у них всё как-то складно получается, как по писаному идёт. Ох, не к добру это...

– Ладно, вскорости всё увидим, может, зря вся эта паника. Впрочем, я боюсь даже что-либо сейчас предполагать. Давай о чём-нибудь другом, более весёлом. Поговорим о лошадях? Кстати, Мил, о лошадях! Как поживает твоя сестра Лариса?

Мила рассмеялась, вспомнив эту фразу, заимствованную из гусарского анекдота.

– Кто? Крыса? Да что с ней станет? Ещё одна чёрная личность. Лорка меня ненавидит так же, как эти суки тебя, если не больше. Ясно? Эта скользкая змеюка тоже умеет втираться в доверие, но я её давно уже раскусила. Пшла она вон! Тьфу три раза! Не будем о плохом. Ага? Ну, Машка, держись, мне пора бежать. Труба зовёт!

– Пока, Милка, что я буду без тебя делать?

Они обнялись, как-то грустно посмотрели друг на друга и, томимые тяжкими сомнениями и предчувствиями, расстались, как оказалось впоследствии, надолго, но об этом ни одна из них ещё не знала. Что будет с ними дальше?

Это неизвестно никому, кроме Бога, если Он есть и Ему это интересно.



* * *



– Какая же всё-таки дура! Боже мой, какая дура! Чувствовала же я, что нельзя было соглашаться на эту авантюру. Так нет, позволила уболтать себя, как школьница. Вера в людскую порядочность плюс самоуверенность треклятая, будь она неладна! Бизнес – это не сцена, а я, хоть и начала удачно, да и партнёры признали меня как умного, порядочного и везучего предпринимателя, но всё же не акула. Многим прощала долги. Большие долги. Пыталась быть человечной и понимающей, такой, как Бог меня сотворил. У меня ведь тоже брали взаймы, а я давала. Мила правильно говорит: «Дура»! Если бы я собрала то, что мне должны были, то я уже сегодня смогла рассчитаться со всеми. Да, конечно, но это сейчас невозможно. А из тех денег смогла бы ещё и на квартиру другую отложить. А сейчас уже всё! Концов не найти. Уже не существует в природе тех фирм-должников. Оформили банкротство и фьють в кусты, а трясти мать-одиночку, которая обанкротилась из-за таких подонков, такого я не могу сотворить. Не по-людски это. А я верила всем, дура! Верила в элементарную человеческую порядочность. Дура, дура, дура!!! Господи, за что мне такое наказание?


– Машенька говорила вслух сама с собой и одновременно перебирала какие-то бумаги в надежде обнаружить хоть ещё одну расписочку от кредиторов, которая могла бы случайно завалиться между счетов и прочей бухгалтерской мути, но, увы, их больше не было.

Вдруг она наткнулась на коричневую общую школьную тетрадку. Полистав её, она чуть не разревелась окончательно. Это оказался её дневничок, написанный ею ещё во времена учёбы в театральном институте. Хлюпая носом, она зачем-то положила его в свою сумочку, решив почитать попозже в офисе.

– Я стала такой несобранной и разобранной, что даже страшно становится. Стала всё забывать. Что же это такое со мной творится? Как же эти хитрющие, но абсолютно тупые, неграмотные и неумные люди смогли так негативно подействовать на меня? Я их не могу переваривать, я не в силах переварить эту подлость и черноту, это мракобесие, которое несут в себе эти засланцы дьявола. От них пахнет серой! Чур меня! Изыди, Сатана!

Ну что это со мной твориться? Я так остро чувствую их проклятия даже на расстоянии, что схожу с ума? Господи, как же мне плохо! Спаси и сохрани, Господи! Избавь от лукавого! Не место мне среди воров, вымогателей и мошенников. Я честна и чиста. И буду такой вечно! Я не обману. Не могу и не хочу творить зло! Помоги, Боже мой! ПОМОГИ!!! Ну что же я плохого тебе сделала-то? Я всегда буду честна, чиста и порядочна! Всевышний, ты слышишь меня? Слышишь? Подай знак, молю! Слышишь??? – Маша уже почти кричала, слёзы лились ручьём по её побледневшим щекам, только в подъезде старого дома носилось эхо: «Слышишь, слышишь, лышишь, ышишь... шишь... шиш...»

Но Небеса молчали. А им это всё надо?



* * *



– Маша, Машутка, стой! Привет! Когда последний прогон? – поинтересовался у директрисы догнавший её клавишник Вадим. – Что такое, свет очей моих? Да на тебе лица нет! Чё такая бледная, прям, как спирохета? Макияж забыла накидать?

Остолбеневшая и обомлевшая от такого колоссального напора, Маша замерла, как вкопанная, только лишь слегка вздрогнула, когда Вадим без всяких реверансов мазанул пальцем по Машуткиной щёчке. Сам же клавишник не видел ничего предосудительного в таком своём поведении и вёл себя более чем естественно, но вдруг его настроение резко изменилось. Сначала он глянул на подушечку своего указательного пальца, затем перевёл взгляд на изумлённо стоявшую с открытым ртом начальницу, которая беззащитно моргала глазами с длиннющими ресницами и, казалось, совсем не узнаёт его.

– Эй, Машутка, это чё, тональный крем? Ты заболела? Быть такой бледной с тонной тональной штукатурки на фэйсе – это нечто запредельное! Нонсенс! Что случилось? Может, вызвать врача? – Вадиму в голову никогда не приходила мысль о том, что кто-то может обидеться за такое панибратское поведение. Он был открыт, честен, добр и безалаберен. Балбес! Талантливый балбес и большой дока в своём деле. Что с них взять, с музыкантов?

У Вадима душа была нараспашку. Рубаха-парень, но очень ранимый и чувствительный ко всем негативным явлениям, царившим в его ближайшем окружении и обществе в целом. Он сильно страдал от несправедливости, особенно если эта самая несправедливость касалась его друзей, к коим он причислял и свою прямую начальницу. Тогда он напрочь забывал о своей ранимости, вспыхивая как пожар в сухом лесу, и, размахивая воображаемой шашкой наголо, крушил своих врагов направо и налево. Да и за словом Вадим в карман не лез. Он фонтанировал проклятиями и наносил удары в скотские рожи подонков уже не воображаемыми, но самыми что ни на есть настоящими живыми кулаками с длинными музыкальными пальцами, обычно повергая противников в бегство. Махался Вадим умело, но только в своей лёгкой категории. Теперь Вадим выглядел озабоченно, а на его лице, как в открытой книге, читалось неприкрытое беспокойство:

– Машута, ты заболела?

– Вадим, шалопай, не пугай больше так меня, – Маша ещё не успела прийти в себя и тяжело дышала. – Так и родимчик можно схлопотать! Балбес!

– Так точно, бал-бес, Вашбродь! – козырнул двумя пальцами клавишник, а затем утрированно-застенчиво промямлил, одновременно швыркая носком полуботинка по новому паркету, описывая им воображаемый полукруг вокруг себя. – Извиняйте, Вашесковородие, я больше так не буду... Меньше тоже.

Маша не выдержала и прыснула со смеху. Он тоже загоготал, а потом, переведя дыхание, сказал:

– Маша, Машутик, вот ты и порозовела. Ой, прости ещё раз, сказанул не подумав, это ж надо, блин, порозовела... Ха-ха-ха-ха... Ёлка-палка-моталка! Но и этот проявившийся румянец (Вот и подходящее слово нашёл! Эти придурки такие клёвые цвета облажали, а цвет-то чем виноват, если у них с головой не того?) мне не нравится! Какой-то он не такой, неправильный, неестественный. Вокруг него осталась бледность.

– Освещение? Может простуда? Грипп? Не знаю, Вадик...

– Не ври мне, Машка! Не надо ля-ля-фа-фа!.. Что такое, что случилось? У тебя неприятности?

– Потом, Вадик, всё потом. Мне надо, – тут она покачнулась, и начала тихонько оседать на пол.

Вадим успел подхватить её за талию. Он взволнованно поглядел во внезапно посеревшее лицо начальницы. Бледность стала именно серого цвета, цвета сухой и пыльной земли. Машины глаза не могли сфокусироваться на каком-либо предмете, и она как-то странно стала озираться вокруг, будто искала что-то. Затем она попыталась вглядеться в лицо Вадима, который в свою очередь тоже растерялся и не знал, что же дальше ему надо предпринять? Он сам резко изменился в лице. Сначала густо покраснел, наверное, оттого, что осмелился прикоснуться к стану великой женщины, а потом побледнел, внезапно осознав всю серьёзность сложившегося положения.

– Эй, Маш, а, Маш? Что такое? Врача, скорую? – затараторил он. – Ну… ну очнись же. Что же мне делать? Маш, очнись, я тебе говорю!

– Не надо, нет... нет... Помоги... Это ты? А-а, Вадим... – Вадим так и не смог понять, за кого поначалу она приняла его? У него просто не было времени и возможности разобраться в этом, да и потом его размышления ни к чему не привели, а тем временем Маша продолжала прерывающимся шёпотом говорить: – Сейчас всё пройдёт... Всё... пройдёт... пройдёт... Помоги дойти до офиса...

Машиного заместителя Андрея на месте, как всегда, не было.

– Вот же козёл, – пробормотал Вадик. – Где этого жлоба Денисенкова, блин, носит?

Он усадил свою начальницу и коллегу на стул. Кресел после ремонта ещё не было, но обещали скоро завезти. А Маша, облокотившись локтями и грудью на край стола, негромко произнесла:

– Вадим, всё нормально, не беспокойся. Ты иди, иди. Иди, работай, ну топай же. Инструкции дам потом, – тут её голос стал набирать силу: – Или иди пива попей, что ли. Только не маячь тут. Извини. Да иди же! Мне надо побыть одной.

Ошарашенный всем произошедшим клавишник пробормотал что-то вроде:

– Ну, как скажешь, начальству виднее... Инструкции дам... На хрен... Инструкции... Пиво... Бред какой-то... Сама чуть не скопытилась…

Сильно ошеломлённый и обескураженный Вадим, неожиданно став каким-то неуклюжим, начал боком протискиваться в щель между неплотно прикрытой дверью и косяком вместо того, чтобы открыть её и выйти, как все нормальные люди. Он внезапно пересохшим ртом продолжал бормотать себе под нос:

– Тогда я пошёл... Угу... За пивом... Или... И тебе возьму... Что-нибудь... Да?.. Ухожу, ухожу, уже ушёл, – а сам ещё разок выглянул из коридора, показав острый нос и правый глаз, в котором затаилось абсолютное непонимание происходящего.

Маша, сделав попытку улыбнуться, произнесла:

– Да иди уж, иди. Не волнуйся. Давай за пивком…



Что со мной произошло опять? Чуть сознание не потеряла. Куда-то улетала. Ничего не пойму. Всё так навалилось в одночасье. И этот бывший экс-муженёк гундосый припёрся масла в огонь подлить. Откуда узнал, ментор, про беды мои? На себя бы лучше посмотрел, гундос! Глупый вопрос. Откуда, откуда?.. Оттуда! Почему я ключи от квартиры до сих пор у него не забрала? Вот это правильный вопрос. Правильно Милка говорит: «Дура!», а этот шастает туда-сюда, только жить мешает, подонок! Мало что ли попил крови моей, мерзавец? Столько лет ездил на мне, как на верблюдице? Я же была для него не любимой женщиной и признанной актрисой, а обыкновенной домработницей, которая целыми днями у плиты да с тряпкой. Тексты учила, стирая его вонючее бельё, а в виде благодарности одни лишь пощёчины, оскорбления, унижения всех степеней, включая избиения. Скотина, что ещё можно сказать? Я же, дура, молчала, никому ни гу-гу. Идиотка! Ну да я ему прощаю всё его скотство.

Я понимаю, что им двигало. Тут и ревность налицо, и другое – из грязи да в князи. Он же никто, и звать его никак, как правильно Валерий подметил. А тут вдруг такая знаменитость женой стала. Плуг! Захотел самоутвердиться и лучшего метода для этого не нашёл. Только такой моральный урод мог получать удовольствие от унижения ближнего своего. И особенно, если это актриса с именем и репутацией. Он в своих глазах сразу стал значимой фигурой. А ещё медик называется. Но я никогда не уступала ему. Никогда! Даже тогда, когда он бил меня головой о стену. Я не поддавалась ни на какие его провокации, держала себя ровно, а этот факт, что он не мог поколебать мою силу воли, бесил его ещё больше. Приходилось брать больничный лист. Выступать было невозможно. Куда же с фонарём-то?

Валерий говорит, что убил бы его к такой-то матери. Надеюсь, что он шутит, ведь он такой хороший парень. Нет, мужчина, он настоящий мужчина. Мужик! Такой надёжный, прямой взгляд, глаза не бегают, как часто это бывает у людей иных, совесть которых отягощена прегрешениями тяжкими. Смотрит уверенно и открыто, прямо сквозь тебя, создаётся впечатление, что его серые глаза, подобно рентгену, просвечивают и обнаруживают внутри все потаённые, невысказанные или недосказанные мысли и желания. Даже жутко становится иной раз от его проницательности.

Но какая же ласковая и добрая у него улыбка! Такой человек никогда не сможет нанести какой-либо вред невиновному и беззащитному. Волосы его светлые, я бы сказала, что светло-светло-русые. Говорит уверенно, но пока ещё слабо. Ещё бы – такая автокатастрофа! Как только живым остался, бедненький? А эта улыбка! Она вся светилась каким-то внутренним сиянием счастья. До дрожи в коленях он меня довёл этим своим взглядом... Он, наверное, давно уже влюблён в меня. Я это сразу заметила. Актрису не обманешь. Эх, теперь уж и не знаю, верна ли эта мудрость? Эти же обманули...

Валерий смотрит ровно и открыто – значит честен. Я уверена в этом. Просто чувствую. И за всё время нашего общения ни одного (!) комплимента!!! Ни единого! Вот это да! Как он непохож на других мужчинок, готовых денно и нощно пудрить вам мозги, чтобы, добившись своего, поиздеваться и бросить. Валерий не таков! Я это знаю! Я хочу, чтобы было так, так и так будет!

Он определённо меня заинтриговал. Ой, я же поймала себя на мысли, что хочу ему понравиться! Ну и дела... А зарекалась ведь никогда не иметь с мужиками более никаких интимных контактов. Машка, а поговорка «Не зарекайся от...»? Эка куда меня опять понесло. «Никогда не говори «никогда» Яна Флеминга вспомнилось. Там в книге у него Джеймс Бонд просто клоун и неудачник, но в кино – просто крутизна! А Валерий?

А Валерий – это нечто! Интересно, кем он работает? Говорит свободно как литературно, так и на жаргоне. Второе меня почему-то даже не покоробило – так естественно и органично это у него выходило, – сразу видно, что он не акцентирует на этом внимания и использует сленговые формы и обороты лишь для усиления эффекта либо драматизации ситуации. Да все мы на жаргоне сидим с детства. И ничего тут не поделаешь.

Артист он, что ли? Нет, конечно, нет. Кто ж артиста в военный госпиталь положит? Да я бы знала о нём хоть что-нибудь. Ладно, потом надо будет как-то это у него разузнать. Очень интересно. Он, конечно, крут, а бывший муженёк просто слизняк, но не будем о плохом!

Но как я могла втюриться в другого слизняка – Игоря? Ой, опять меня понесло не в ту степь. Тьфу! Хорошо, что мучилась не более полугода из-за этого лощёного подонка. Мне тогда это происшествие отбило всё желание жить. Теперь я точно знаю, что никто и никогда не любил меня по-настоящему. Я не знала такой любви. Никогда. Как жаль! У меня были только бесплотные видения и мечтания. Эх, доверчивая ты моя натура, сколько ж раз ты меня подводила? Вроде и умная и дура одновременно. Как это всё может параллельно сосуществовать во мне?

Я что, скрытая нимфоманка, что ли, которая хочет доказать сама себе, что нормальная, а на деле банальная передкострадалица? Да нет, непохоже, чтобы я такой была, но чего только не думают обо мне люди! Может быть, я сама стыжусь себя и скрываю правду не только от окружающих, но и от своего сердца тоже? Что же я такое? Всегда это знала твёрдо, а сейчас?

А сейчас беда пришла – открывай ворота. Вчера из-за неё и всего остального хотела, дура, покончить со всем этим гадством одним ударом. Уже нож приспособила к сонной артерии на шее, но он, Валерий, спас меня, заорав мне в самый мозг: «Что ты делаешь? Живо брось! Брось, я сказал!! Брось нож на х... на пол!!! Сейчас в бубен получишь, чурка!!!» Я резко шарахнулась в сторону от такой неожиданности, а нож выпал и брякнулся ровненько остриём вниз, пробив мне подъём ступни. Оглянулась – никого... Я в тот момент от испуга чуть инфаркт не получила. Перекрестилась. Только потом уже почувствовала боль от ранки. Тормоз я какой-то!

Отцовский финский нож пробил мне венку и в косточку воткнулся, а кровь потекла ручьём под босую ступню. Некогда было разбираться во всём происходящем. Схватив первую попавшуюся под руки тряпку, обмотала ею себе пораненную ногу, а другой быстренько затёрла кровавое пятно на полу. Охота помирать сразу прошла. То ли от действий этого призрачного Валерия у меня в голове, то ли от боли в ноге, но страшно захотелось жить. Жить и бороться! Приняв своё последнее решение за основу своего существования, я, пока никто ничего не заметил, галопом рванула в ванну...

Уже сколько часов я сижу в ней? Кровь поначалу окрашивала воду в розовый цвет, но цвет изменялся, становясь грязно-коричневым, а затем и вовсе растворялся в свежей постоянно мной подливаемой горячей воде.

Мне так было неохота вылазить из этой белой эмалированной ёмкости с такой ласковой тёплой водой, снимающей жуткое нервное напряжение и усталость, что я задержалась в ней надолго. Было тепло, уютно и спокойно, словно я вернулась в эмбриональное состояние и беспечно нежилась в утробе матери, которая уже давным-давно перестала меня любить и холить. Но я люблю её, и буду любить вечно!

Но если честно, то моя мамочка меня никогда не любила. Она частенько обзывала меня проституткой без всяческих на то причин. Возможно, это именно она виновата в моей потерянности и отсутствии настоящей любви? В том, что с детства вбивала в мою в голову разные нехорошие мысли, которые стали проявляться в действии спустя много лет? Не поэтому ли я всегда искала то, чего у меня никогда и не было. Я искала то, чего была лишена всегда, но полагаясь уже не на маму, а на прочитанные книги, и верила чужим людям, а не ей. Правильно ли я делала? Но есть и другие вопросы, на которые Юнг с Фрейдом не ответят.

А как ко мне в голову забрался Валерий? Мы же с ним только раз виделись, когда наша артистическая бригада с одной акцией милосердия под эгидой «Красного креста» посещали госпиталь от какого-то там министерства. Нет, определённо у меня едет крыша! Но мне очень хочется думать, что это именно Валерий спас меня. Почему я так этого желаю? Я же боюсь снова обжечься и наткнуться на очередное предательство, но в случае с Валерой страх каким-то непонятным образом отступил. У меня было такое ощущение, что мы с ним знакомы целую вечность! В его обществе я чувствовала себя по-настоящему (!) спокойной и умиротворённой. Такое сладкое чувство полного спокойствия и гарантированной надёжности – как же это здорово! Никогда ранее я не испытывала такого синтеза чувств и восприятий, как в его присутствии. Мне показалось, что я встретила саму себя, но только в мужском обличии. Я бы хотела быть им...

Что-то очень странное происходит. Не могу никак разобраться в себе, как будто я встретила свою половинку, которую много-много миллионов лет назад оторвали от меня и бросили скитаться по свету. Я так по ней соскучилась, истосковалась! Так надо ли понимать всё происходящее или довериться своим чувствам и интуиции, которая знает больше, чем мой мозг? Ладно, время покажет, что к чему, – пусть течёт своим чередом. Так что же мне делать? Надо выходить из ванны – она ещё кому-то понадобилась. Вот опять в дверь стучат...

– Сейчас, сейчас выйду! Подождите пять минут!

Даже здесь не дают спокойно побыть одной, подумать, помечтать. Надо выдернуть пробку. Пусть смытый с меня живой водой негатив исчезнет навсегда вместе с мыльной пеной в стоке ванны. Пусть вода пройдёт свой круг очищения, а затем с небес вернётся вновь чистой и живой, прольётся дождём и снова служит всему живому.



Вытираясь полотенцем перед овальным запотевшим зеркалом, я провела руками по своим упругим грудям. Они торчали розово-красными коралловыми сосками прямо вверх, как два дамских секс-пистолетика. «Sex Pistols» – вспомнила я одну древнюю британскую панк-группу, которую уже давно не слушала. Будет ли она мне интересна сейчас? Только они в своём названии имели в виду совсем другие пистолеты, но у всех своё оружие...

Господи! За столько последних лет жизни я впервые вновь серьёзно задумалась над вопросом своей сексуальности и сексапильности. С чего бы это? Валерий? Да брось ты, Машка, лепить всякую чепухню! Виделись всего один раз – и вдруг любовь с первого взгляда? Бред! Не верю! Э-эх... А так хочется верить! Надо найти предлог увидеть его ещё раз.

Протерев ладошкой зеркало ещё раз, я крутнулась перед ним на цыпочках. То, что предстало моему взору, мне понравилось: ни капли жира, кожа мягка и эластична, грудка стоит, попка упруга и не висит, как у моих подруг-однокашниц, а двумя маленькими надувными шариками, как куполами, рельефно обозначают ландшафт (ха-ха-ха-ха!..) «заднего плана», а, главное, не в ширину. И никаких следов целлюлита! Супер! Даже жить захотелось ещё больше. Я же кому-то ещё нужна! Нужна!!!

Ну-у-ж-н-а-а-а!!!



* * *



Сидя в своём офисе на стуле после неожиданно напавшего на неё приступа, Маша вдруг вспомнила, что куда-то подевался её дневничок в простой школьной общей тетрадке в коричневой прорезиненной бумажной обложке. Она осмотрела ящики стола. Пусто.

«Куда же она запропастилась, милая? Я же её с собой брала. Точно помню, – Мария покопалась в фирменной итальянской сумочке. – Ничего…»

В ней находился минимум её безделушек, необходимых в повседневной жизни. Все они легко и свободно умещались на одной трети общего сумочного пространства и не тяготили Машу так, как тяготило её соратниц по цеху всё их барахло, весившее тонны под две и беспорядочно разбросанное в моднючих бутиковских крокодилово-лайковых торбах их зазнавшихся владелиц.

Маша была женщиной непривередливой, а статус звезды её совсем не портил, но только прибавлял ответственности и собранности. Удивительный факт из жизни знаменитостей и огромная редкость! Зазвездиться же Мария просто не могла по своей натуре и психологии нормального понимающего человека. От этого у неё, никогда и никем не балуемой в жизни, даже собственной матерью, не было дурной привычки делать из малой ручной клади кладовку.

«Где же она подевалось-то? Ну где же она? – Маше не хотелось думать плохо про своих сотрудников и предполагать, что дневник мог кто-то слямзить, но мало ли разных фетишистов... – Ведь не могла же я его где-то посеять. Эх, беда за бедой…»

Марии захотелось расплакаться. Она уже собралась сотворить это действо, когда её осенило: «Может быть, я её в ординаторской оставила, когда искала в сумочке запасную ручку для раздачи автографов? Помню, что тогда выкладывала всё на стол. Или в палатах, куда мы заходили поговорить с больными?»

– Вот, Мария Батьковна, всё идёт по плану, по Небесному плану! А я уж и не знала, чтобы такое придумать, какой повод изобрести, чтобы только ещё разочек увидеть его, – Машин монолог в пустом кабинете был беспардонно прерван грубым женским ехидным альтом.

Голос этот был громок и хорошо поставлен, но чувствовалось, что его обладательнице приходилось много часов проводить у дефектолога. К тому же он звучал искусственно и лживо – в нём смешались и уверенность в своей безнаказанности, и привычка лизоблюдствовать и соглашаться с любыми велениями и желаниями начальства, делая при этом покорную мину, но втихаря поступая по-своему, подленько при этом хихикая.

– Это не меня ли ты хотела случайно увидеть ещё раз? Когда деньги отдашь, курва? Мы тебя сгноим в тюрьме, красавица! Мы тебя везде достанем! И детей твоих того, тю-тю. Ясно?



Дальше Мария уже ничего не помнила – на её глаза опустилось чёрное покрывало. Она спинным мозгом зафиксировала только ощущение движения собственного тела, которое перемещалось будто бы само по себе и действовало автономно от её воли. Далее были отрывки каких-то неясных криков, среди которых явственно различалось «Помогите». Теперь почему-то взлетел вверх стул и ухнул куда-то в сторону стены у окна...

…и вдруг всё резко оборвалось.



ГЛАВА 5



Валера лежал в палате один и косил левым глазом в стоявший на тумбе у окна телевизор «Горизонт». Бинты всё ещё плотно стягивали его грудь. Дышал он хрипло. Синева на лице пока не прошла, но поблекла. Из аппаратов, ещё совсем недавно окружавших его в реанимационном отделении, не осталось и следа. Рядом с его кроватью одиноко торчал допотопный штатив уродливой капельницы с четырьмя рогами-держателями для флаконов с физрасствором и глюкозы. Кровь ему уже давно не прокапывали, но накачивали всем остальным сполна. Сейчас он оканчивал получать очередную фармакологическую чертовщину. По TV транслировалась «Утренняя почта».

Узрев отечественную певичку, абсолютно не знавшую нотной грамоты и так же напрочь лишённую голоса и слуха, он, кряхтя и кашляя от натуги, засмеялся в голос:

– Глю... Ха-ха-ха... Кхе-кхе-кхе... Ко-кхе-о-о-за!.. Коза! Кхе-кхе... С глю-кх-ами, – зашёлся он в кашле, и чем больше он хотел сдержаться, тем сильнее его душил смех, – на утренней почве, га-га-кх-кх-а, пасётся, блин, кха-а-ха-ха…

Вместе с ним заржали и те, кто его сейчас писал. У них тоже шёл телевизор.

Он же, лёжа на кровати, самозабвенно хрюкал от нахлынувшего желания расхохотаться во всю мочь, но которого не мог себе позволить по множеству причин. Валерка представил протокольные рожи слухачей и его опять понесло.

– П-п-попу-кхе-лярвная п-певунья, кхо-хо-хе, Глюкоза. Бо-о-ольно, блин, – наконец выдохнул он.

Валерка шёл на поправку. Об этом говорило всё, даже стойкое желание закурить. Он знал, что делать этого нельзя, на так жутко хотелось втихаря курнуть, что «аж уши пухли». Врач утром верно сказал: «Бушь жить!»



За это время его никто не беспокоил. Только однажды к нему пришёл полковник Васильев, сочувствующе похлопал по плечу и коротко бросил: «Ты остался один». Валера всё понял бы и без слов – стоило только взглянуть в полковничьи усталые глаза. Вот поэтому его и писали. Он надеялся, что эта мера не затянется на веки вечные.

Да, он всё уже знал, но только молчал. Он знал, что его ожидает, если только попробует вякнуть о том, какие изменения произошли с ним в посттравматический период, во время шока и короткой комы.

«Или всю свою оставшуюся единственную жизнь буду подопытным кроликом, или сделают из меня родимого индиго-экстраординара-оператора в одном лице, или очень неожиданно помру от чего-нибудь эдакого и весьма банального, вроде аварии, приступа какого-нибудь, или... Там спецы убирать. Суть одна – happy end, но не для меня, – в этом Валера был абсолютно уверен. – А так хочется по-тихому слинять из конторы! Какая давняя мечта!»

Валера про себя произносил все слова, которые думал, но при этом даже не шевелил губами. Он знал, как надо восстанавливать дыхалку – этот метод как часть аутотренинга никогда его не подводил. Лёгкие и связки работали вместе с мыслью так, как будто он разговаривал вслух, тем самым разогреваясь. Так и вокалисты греются, когда нельзя по каким-то причинам петь, например, в транспорте – не правильно поймут-с. Не у всех же есть авто с водителем.

«Я очень музыку люблю, стихи, кино, широкоформатную литературу... Я же классный компьютерщик! Поучился бы на звукооператора, нет – звукорежиссёра. Слух же есть, чего добру пропадать? Ха... Смешно самому, но чем чёрт не шутит? Четыре же класса вечерней музыкальной школы есть – это в переводе на дневную восемь классов получается. Вроде бы ещё что-то в голове осталось. Не всё совки выбили. Звукооператора потяну, уверен! А там, глядишь, и за аранжировки взялся бы... Ха-ха-ха-ха! Ну, ёшкин свет, губу раскатал, – рассмеялся над своими мечтами Валера. – Но... всякое в жизни бывает. Надо только очень сильно этого хотеть и иметь немалые деньги. То и другое у меня есть. Как же я этого хочу! Это значит, что сделаю обязательно! К Машеньке милой буду ближе...»

Давно он мечтал удалиться от дел, давно, но вот только случая свалить, слинять, сорваться, слететь, смыться, сковырнуться и убежать, закосить и драпануть не представлялось. Именно драпануть, а иначе не обозначишь такое стойкое желание уволиться. Да это же ранение для него как манна небесная.

«Закосить можно просто высший класс! Но, если честно, то чревато, ох как чревато. Опасная затевается игра! Опасная... Одначе если проскочит идейка, то пусть увольняют в запас с подарком в виде дешёвеньких наручных часов с дарственной гравировкой и... ПРОЩАЙ, КОНТОРА!!! А пенсия? Да гунн с ней!»

Валерик немного повеселел: «Может, всё-таки пронесёт и не пришьют? Рис-ко-ва-нно-е-е-е-е дел-о-оу-оу-йе-е, – вторую часть фразы он мысленно прохрипел голосом Луи Армстронга, но в стиле блюз. Джаз его заводил несколько меньше, хоть и оставался авторитетным стилем, но это смотря ещё какой джаз?»



Он уже всё продумал, а думал Валерий молниеносно. Его новое и какое-то уж слишком паранормальное приобретение в виде пока ещё редких вылазок в чужой мозг и неведомые миры на разведку были более-менее успешны, но только после них раненому было очень плохо. Он ещё не научился управлять этой приобретённой или заново открывшейся для него, дремлющей до сей поры где-то в его генах или на дне подсознания уникальностью. Возможно, что это из-за ранения ему было нехорошо, и, здоровый, он бы не мучился совсем, но это не факт.

Процесс же его вылетов из тела в астральные локалы происходил вначале спонтанно, отчего он невероятно дико пугался. Но затем, после некоторого количества выскоков и походов, Валерий научился искусственно вызывать нечто похожее на вибрации, которые и уносили его в странные, жутковатые, чудные, иногда чудовищные, но абсолютно неведомые и пока ещё бесконтрольные путешествия.

Валера не сильно боялся пули, ножа или другого осязаемого оружия. Однако новые странные ощущения и кажущееся поначалу неуправляемым состояние, подобное на нахождение в невесомости или в глубоководной среде, где его могло расплющить, – такие неожиданно разные были эти переживания, – страшили героя. За сравнительно небольшой промежуток времени, прошедшего с самого начала его испытательных полётов в запределье, он уже немного попривык и не так волновался

из-за неожиданных вылетов из тела. Когда придёт момент, и он получит в очередной раз такой толчок, впиндюривающий ему солидного пендаля, от которого Валерий вылетит из своего родного организма, вибрирующего с определённой частотой, – тогда он будет уже готов во всеоружии встретить его и не испугается парашуточкам неведомого.



«Как там Маша? Всё ли с ней в порядке? Что же с ней, с моей маленькой графиней, происходит? Как-то раз, не к ночи будет помянуто, я еле-еле успел выбить нож из её рук. Надо с этим разобраться! Нечто так крепко не ладится у неё, что она уже была готова покончить со всем одним махом. Что с ней произошло, что? Я не настолько пока силён, чтобы всё узнать о происходящем, не говоря уже о деталях. И гипнозом не владею в той мере, какая мне необходима. Но пока я в конторе – меня пасут. Не развернуться. Да и дырка эта педералистическая в организме совсем задрала в доску. А меня ещё долго будут пасти и после дембеля, если, конечно, таковой будет иметь место вообще. Попробую кое-что предпринять. Ну как там мой графинчик любимый, образумилась ли, всё ли чики-чики тип-топ у неё? Мне надо быть с ней, надо – и всё тут!»

Валера решился на граничащую с самоубийством авантюру.

«Надо пережить допросы и накатать здоровенную «телегу» с рапортами и прочими объясниловками. И какой же степени допросы будут ко мне, заслуженному гражданину и всеми уважаемому товарищу по оружию, применены? Интересно, они обойдутся полиграфом, или как? Боюсь, что психотропы с галлюциногенами не потяну и помру на фиг. Куда же такую химию после ранения выдюжить? А если психотронами вдарят? Это же такой андеграунд, сабуэй полный, метро, блин, только на тот свет. Сердце не выдержит. На хрен мне такая психоделия впёрлась, я от такого гнусного музла никогда не тащился, дьявол её дери!»

А как объяснить провал операции, присутствие на ней генерала, и как его вообще занесло на эту подставу? Сейчас все ищут крайнего, а стрелочником получаюсь как раз я. Хорошо, что я получил ранение, тяжёлое ранение, а так сидел бы уже, как в калоше. Это ж надо, чтобы я единственный в живых остался, блин! Но ранение тяжёлое всё-таки есть, а это отмазка сильная, вот и ладненько. Теперь же, с учётом возникших обстоятельств, станет легче закосить от работы. Ранение и постшоковый подарочек организма (или самой судьбы?) должен помочь в добром деле.

Валерий надумал использовать способ действия, который его неоднократно выручал: «Импговизация, импговизация и ещё газ импговизация, дого-ги-е товагищи, агхи важно уметь импговизиговать в кгизисной ситуации, догогие согатники, – это Валериан хорошо помнил ещё по учёбе, но уже не в Печанской академии. – А меня, ко всему прочему, учили мастера, а я был очень прилежным учеником».

Валерины наставники были гораздо круче того «учителя», которого только что он спародировал. Тут Валерка загрустил…

«Жорка мёртв, Чёрный тоже. Хорошие были мужики – земля им пухом. Я Жорке так и не успел настучать по кумполу, а ведь было за что. Дурик ты, Жорж! Хорошо ты тогда меня вырубил… и утёк, малолетка, дал-таки замочить себя вражилам, а жаль, очень жаль. На том свете угольками сочтёмся, блин. Вот там-то я тебя и поймаю, голубца, и по шее настреляю», – попытался он пошутить, но ничего путного из этой попытки так и не вышло.

Валере было тяжело от таких мрачных картин…

– А может быть, я и встречу Жорку где-то там ещё при своей жизни во время своих вылазок? Чем лукавый не шутит? Правда, там – это слишком много для меня одного, больно уж большое, я бы сказал, безграничное пространство. Жизни не хватит, а то и всех их вместе взятых, чтобы всё там облазить, – пробормотал одними губами Валера.

Для него ребята остались живыми, и не в переносном смысле слова, но вряд ли он смог бы это объяснить кому-то – его бы просто не поняли, не захотели слушать или слышать, а те, кто знает об этом природном феномене, в рассказах просто-напросто не нуждаются.

«Да что об этом говорить-то? Зря только время убивать. Не дай Бог про то в конторе узнают и всё – психушка раем покажется! Не приведи Господь никому такого удовольствия! Нет, надо молчать, как рыба об лёд, – дал себе твёрдую установку Валерий. – Что там у меня за мысли про психушку? От чего они вдруг посетили голову мою? Что-то с Машенькой не в порядке, а как я это остро чувствую, так и выразить словами невозможно. Что-то очень плохое, но только что? Ох, и чует сердце моё очередную напасть».



Валера неожиданно для себя мелко задрожал. Хорошо, что палата была рассчитана на одного пациента. Генеральская… Его специально изолировали таким образом, чтобы Валерий в бреду если и ляпнет лишнего, то об этом никто, кроме ребят из службы «Слуха и нюха», не узнает. Да и генералов больных, согласных на простой госпиталь, пока не наблюдалось – временна иные.

Никто не видел того, как Валерка зажмурился, словно от страха и… очутился в чужом теле. Ох, каким же родным и близким казалось ему это тело! Сопротивления от внезапного беспардонного вмешательства во внутренние дела и распорядок этого чужого, но такого родного и близкого тела, его воли и духа не последовало.

«Так это же моя половинка! Это же Машенька! – Валера поначалу чуть не захлебнулся от восторга. – Сколько веков я искал её! Наконец-то нашёл, снова нашёл её! Я же был в нём совсем недавно, когда успел выбить нож из её рук, но задержаться подольше не сумел. Она вышибла меня оттуда в тот момент, когда дёрнулась от испуга и боли. Не смог я закрепиться в ней, но это даже хорошо – всякая дьявольщина потусторонняя надолго в неё не засунется. Норма! Значит, если что, обойдёмся без экзорцистов. Я уж сам как-нибудь бесов погоняю. Наверное, это интересно. На земле я их в телесной оболочке до чёрта насмотрелся. А не слишком ли я самоуверен? Да нет, вроде бы. Но с ней, с её астральным телом мы были когда-то едины – точно говорю. Чувствую, что так оно и было! Половинка моя, любимая, хорошая моя девочка. Стоп, стоять, а это кто ещё?»

Валерий взглянул на мир вокруг себя глазами Маши. То, что он увидел, слегка озадачило его: на него злыми свинячьими глазками смотрела какая-то свирепая толстомордая старуха. Ну и торба! Старуха говорила о деньгах, угрожала, давила психически и, видимо, сама получала от этого процесса извращённое садистское наслаждение.



Уставшая Мария что-то говорила по этому поводу в свой единственный, первый и последний, визит к нему в палату, не в силах удержаться от беседы с надеждой на возможное сочувствие. Она не в силах была удалиться, не поделившись хоть с кем-нибудь своими горестями и бедами. Чувствовалось, что ей очень одиноко, а она ни с кем таких личных вопросов ранее не обсуждала, держа всё в себе. Пленительная актриса остро нуждалась в поддержке, а раненый, по её мнению, мог вообще ничего не запомнить из-за своего тяжёлого состояния – это как в поезде дальнего следования откровенничаешь с теми, кого уверенно никогда в жизни более не встретишь. Ей, бедненькой, требовалось сильное мужеское участие, и Валерий это участие Марии обеспечил. Маша в тот вечер наговорила многое. Ситуация стала окончательно доходить до Валерия, когда он носом Машеньки осязал кислый запах подлой уверенной безнаказанности, исходящей от её оппонента.

Валерий, чего не знал наверняка, о том додумался сам: «Так, ясно, это кредиторша, одна из тех, кого чинуши подослали в помощь другой своей ставленнице, которая и должна разрушить бизнес и жизнь непреклонной примы. Машенька даже не догадывается об их планах. Скоты мелкие, суки! Надо каким-то образом повлиять на милую, чтобы она срочно с кем-нибудь посоветовалась, с тем, кому доверяет. Теперь некогда, потом, но уже скоро… А сейчас надо с быдлом побакланить», – Валера глазами Маши смотрел прямо в поросячьи глазки заплывшей жиром мелкой мошенницы, и гнев рос в нём прямо пропорционально секундам, потраченным на осмотр этого экземпляра кунсткамеры.

Его начало охватывать неконтролируемое бешенство, что с ним случалось крайне редко, – такую жгучую ненависть вызывала в нём эта пройдоха. Он напрочь забыл, что находится не в своём раненом теле, а в теле хрупкой, но натренированной уроками хореографии, гимнастики и аэробики женщины. Он легко вскочил (или это была всё-таки она?), как пушинка взлетел со стула вверх и мгновенно оказался на ногах в вертикальном положении, продолжая всё также не мигая и со всепоглощающей ненавистью смотреть в глаза своему врагу, как тогда, в прошлом, в Афгане…

Старуха вдруг поперхнулась, тревожно посмотрела в глаза Марии, внезапно вспыхнувшие потусторонним адским пламенем, и, отступив немного назад, упёрлась толстенной жопой в свежевыкрашенную стену. Издав утробный звук, от которого заложило не уши, а нос, это убожество, всё покрывшееся липким вонючим потом, мерзко заорало в замкнутое пространство: «Помогите!!!», но прозвучало сие как «ПамагЫти-и-и-и!!!»

Левой рукой Валера нанёс короткий, прямой, молниеносный удар «оецки» от груди с винтообразным в момент движения поворотом кисти, производимый только двумя суставами кулака, прямёхонько в солнечное сплетение этой бесполой стервы. «Навоняла, мразь грёбаная! На тебе!!!» – мелькнула во время удара неозвученная мысль, но кулак продолжал своё поступательное движение вперёд, всё глубже погружаясь в складки жира и проникая в брюшную полость. Сало не могло остановить этого безжалостного проникновения кулака в организм помойницы, как не смог бы его становить и кирпич.

Его целью был позвоночник сволочной вымогательницы. И он обязательно перебил бы его, пройдя своим снарядом прямо сквозь внутренности, разорвав их по пути в клочья, будь Валерий в своём теле. Однако Валерий совершенно упустил из вида, что находится не в нём, а в нежном хрупком теле его любимой Машутки. Силёнок же пробить эту заплывшую шлаками плоть у неё определённо не хватало, хоть тут дело было вовсе не в силе, а в самой постановке удара, в его динамике, хлёсткости и правильности исполнения.

Маша никогда не проходила бойцовскую школу, а нужная для правильного исполнения группа мышц просто не была натренированна. Зато даже при отсутствии навыков ведения рукопашного боя у Машиного тела и соответствующих рефлексов в её психике, солнечное сплетение мадам было поражено на все сто!

О, если бы Машенька позанималась хоть один годик в таких школах как Шито-Кан или Киу-Ку-Шинкай, то ей, при Валеркиной технике, удалось бы навсегда положить эту «Белоснежку» в землю, но, видно, не судьба.

Чирейко (именно так звали мерзопакостную стерву) ёхнула, всхлипнула, а глаза вылезли из орбит. Она потеряла возможность дышать, к лицу прилила кровь, уши заложило, а внутричерепное и глазное давления резко подскочили, грозя разорвать сосуды мозга и глаз, давно плотно забитые холестерином и усыпанные пакостными бляшками изнутри, как коростой, готовой в любую минуту оторваться и организовать вполне эффективный тромбик.

Старуха, а ей было не больше сорока по паспорту, не могла сделать ни вдоха, ни выдоха. Рыло мадам стало фиолетовым. Её ноги согнулись в коленях, и она, сложившись пополам, глухо брякнулась лбом об пол. Простояв в таком ракообразном положении несколько секунд, она плюхнулась на бок. Лишь спустя несколько мгновений необъёмные желеобразные телеса вымогательницы съехали следом за ней на директорский ковёр и, словно потерявший срок годности гель, растеклись вокруг её очертаний.

Прямо на глазах изумлённого бойца создавалась сюрреалистичная картина периода торжества кубизма, достойная кисти Сальвадора Дали под оригинальным авторским названием «Поздний вечер стрелецкой казни в пятницу, тринадцатого», или, что более подходит, на мой взгляд, мастеру импрессионизма месье Гогену в дуплексе «Натюрморт в мясной лавке» и «Секс-шоп в сандень». Ощущение того, что на полу отдельно друг от друга лежат два тела – одно с головой, другое с… со всем остальным, – было довольно стойким.

«Сюда бы Сальвадора-в-дали и Вано Гогу Гоген-Гугенотыча! Вот бы порадовались ребятки: здоровенная надувная дура есть, и остальное на месте, вроде, – хмыкнул Валера Машиными губами. – А где плаха с топорами, плётками и фаллоимитаторами? Дописали бы они, что ли. Ну и извращение…»



В реальном времени, начиная с подскока со стула и заканчивая удовлетворённым осмотром долго и нудно падающего тела вкупе с полем боя, у Валеры заняло не более двух-трёх секунд. С учётом того, что он пребывал не в себе любимом, – хронометраж прекрасный, просто потрясающий, а он ещё успел в этот краткий период схватить и вскинуть свободной Машиной рукой стул к потолку и, не разжимая своего захвата, с силой грохнуть сей предмет для сидения о…

Валерий в последнее мгновение изменил траекторию движения единицы кабинетного оборудования, нацеленного прямо в голову Чирейко, и развалил его в щепы о край стола, который, в свою очередь, слетел с ножек и рассыпался у окна. «Офисная мебель, тьфу, фуфло», – короткая мысль о ненадёжности современного отечественного мебельного производства посетила их с Машей одновременно, только вот кому из них принадлежали какие слова – не совсем понятно.

Он перестал понимать, кто из них кто? Ненависть не проходила, но боец взял-таки себя в руки: «Не убивать эту курву, а иначе будет плохо Маше!»



Вдруг Валерка получил очередной пендаль, и его астральная проекция со всего маху брякнулась в своё раненое тело. От боли и неожиданности Валерка взвыл. Спокойной и рассудительной ненависти не осталось ни на гран. Её место заняла растерянность и бессильная злоба на то, что стало невозможным проконтролировать, – судьбу.

Наконец дрожь утихла, а он, оглушённый болью и всем происшедшим с ним за последнюю минуту, всё ещё лежал пластом.

«Господи! Да я сейчас такого мог натворить… и подставил бы единственного своего любимого человека. Машутка, милая, извини! Что я тут наворотил? – ему стало жутко противно и паршиво на душе, но уже ничего не исправишь. – А может, это и к лучшему? Что ж, у нашего Всевышнего свои заморочки. Что будет дальше?

Увидим, увидим… И опять надо ждать, ждать, ждать… Сколько же можно ждать? Как всё это жутко остонадоело!»



С экрана телевизора «Горизонт», энергично подмахивая в ритм электронных барабанов анемичными грудками, скулила очередная популярвная певунья, а Валерий окунулся в бездну недавних событий и воспоминаний…

«Как давно это было, сколько же времени прошло с тех пор? День, неделя, две недели? Тогда показывали редкий клип Криса Корнелла, я получал эстетическое наслаждение, и тут Машенька зашла ко мне в палату, едва волоча ноги от усталости… она многое наговорила, но я на тот момент был никакой; правда, в ситуацию въехал быстро, а другие подробности выпали, так как казались несущественными. Я же был просто убит наповал нежданно-негаданным появлением Марии. Вопрос о Машиной судьбе ещё не стоял так остро, и я был более-менее спокоен на сей счёт. Сейчас всё выглядит уже по-другому. Что будет с ней после моего импульсивного вмешательства? Авось пронесёт нелёгкая, а теперь бы поспать и успокоиться. Надо на короткое время всё связанное с данными неприятностями выбросить из головы, а иначе перепутается так, что сам чёрт ногу сломит. Буду отвлекаться так, как смогу и сумею, а потом взгляну на всю эту чертовщину свежим, незамыленным взглядом. В противном случае я не смогу помочь своей лапочке. Пусть будет лучше так, чем никак.

Зачем дополнительно травмировать себя несуществующими обязательствами перед любимой, которая наверняка даже не вспомнит меня. Она не имеет ни малейшего представления о моих чувствах. Так в чём, собственно, дело? Что я горожу? Детство какое-то, в самом деле! Но я всё равно люблю её и буду помогать всем, чем только смогу. А в святые отшельники я не гожусь и имею право, в отличие от блудливых монахов, на жизнь во всех её проявлениях.

Итак, я не затворник, не кретин и не изменник. Да и как я могу быть изменником, если и клятв никаких не давал, и как я мог дать их, коли Мария совсем не знает про то, как я к ней отношусь и завишу от чувств к ней? Да я никогда и давать их не буду – незачем. Я и так всегда верен – мне ли этого не знать?

А ответственность перед собой? Да что себя грызу? Стоп, хватит! Я её люблю и никогда не предам, но если сейчас мне нужен секс, а она не знает меня совсем, то это не может быть предательством ни в малейшей степени! Что-то я совсем запутался, чёрт раздери. Может, я придумал себе эту любовь? Непохоже. Вот же вопросики… Ладно, и с ними разберёмся!

Опля, а это что? Ха, вот и микрофончик. Топорно сработали, халтурщики, понадеялись на мою беспомощность. Ошибочка вышла-с, господа хорошие. Это ж надо, чтоб под кровать… идиоты! Стоило только руку засунуть в щёлку… и где ж мой стаканчик с чайком-с-с? Мы ж его-с щаас-сс пи-с-ссс…»



Он вспомнит приход Марии во всех подробностях только через несколько часов…



Поспать Валерию так и не удалось. Сейчас он уже более-менее остыл, но продолжал задаваться дополнительными вопросами о трёх очень важных вещах: как соскочить с конторского крючка, где стырить сигарету и кто придёт заменять писавший его микрофон, который он случайно вычислил и «нечаянно» нейтрализовал?

«Какая же шелупонь и под каким предлогом припрётся наклониться под кроватку в присутствии пока ещё живого и матерящегося тела? Насколько смешна будет их легенда о визите ремонтников, или в качестве кого они здесь заявятся? А что за выражение будет на их фэйсах, когда я просто укажу на дверь и сопровожу эту интермедию каким-нибудь отборным недовольством? Ух, держись, шантрапа, – поиграем-с, ха-ха-ха!..»



Скоро он отвлечётся ещё круче, но не забудет о Маше, а то, что он сделает, будет грызть его душу очень долго, но не всегда.



Хирургическая сестрёнка по имени Варя, которая совмещала свои прямые обязанности с постовой сестринской должностью, ловко держа в руках поднос со всякой медицинской чепухнёй, накрытой вафельным полотенцем с вышитыми на нём красными нитками курочками, заглянула в палату:

– Не спите? Я тут кое-что быстренько сделаю и уберусь, ага?

Ему было приятно на неё смотреть. Варвара была юна, стройна, полногруда и светловолоса.

«Слава Богу, что не брюнетка – им в медики идти ни в коем случае нельзя! Чёрные Акулины – это не к добру! – подытожил в уме больной, а как глянешь на таких варварочек, так сразу жить хочется по полной программе. – А бюст каков! Какой размер! Обалдеть!!! Вах, вах, вах… да и попка… э-эх, какая соблазнительненькая притягательная мишенька!»

Валерка сразу окрестил её Санта-Барбарой, Барбариской, Барабулькой, Барбароссой или по-простому: Барби, и звал её, в зависимости от ситуации и настроения, именно так. Но иногда, особенно после не очень удачного или очень неудачного укола, мог обозвать её Бармалеем, на что Варя ничуточки не обижалась, но начинала заразительно хохотать, да так, что Валеркино сердце переставало ныть, а он радовался почти детской её непосредственности.

Варя и в этот раз насыпала ему в ладонь жменю таблеток и так смачно засандалила ему болючийший укол в правую ягодицу, что Валерка утрированно взвыл:

– Варвар! Бармалей с сиськами! Вылечусь – затрахаю!

Варя засияла как новенький тульский самовар экспортной модификации и расплылась довольной улыбкой розовой слонихи, увидевшей большебивниего мамонта.

– Садюга! Сколько будешь измываться над симулирующим косилой, а? Чего лыбу давишь, а ну иди сюда, сейчас чёху лохматить буду…

Варя, боясь очередного подвоха со стороны этого весёлого балагура, бочком придвинулась к кровати. Он определённо ей нравился. Подойти к нему поближе спереди, а не сзади, как обычно это бывает во время процедур, ей тоже очень хотелось. Она уточкой, этак бочком «подхромала» к раненому, при этом потешно шевеля крутыми бёдрами.

«Сучечка! Милая страдалица, ласковая самочка! Ну просто прелесть! Разве не прелесть? Самая настоящая прелесть!» – Валера зашевелился под одеялом, а Варя немного испуганно заморгала внезапно округлившимися глазищами.

Не успев вплотную подойти к нему, она охнула – это его непривязанная к капельнице свободная рука со скоростью пули метнулась к её голенькой ножке и совершила профессиональный локтевой захват её колена. Наверное, легче было освободиться от захвата анаконды, чем от Валеркиной руки, но Варваре не было нужды пытаться сделать это – она сама жаждала его прикосновений…

– Барабулька, глюкоза почти померла, – он взглядом указал на капельницу. – А ну-ка давай, вынимай иглу из вены. Осточертело лежать в одном положении! Так и пролежни заработать можно… или самому это сделать? Давай, сестрёнка, снимай…

Варя как-то глубоко вздохнула и, видимо глубоко рассчитывая на более интересную игру, промямлила: «Что снимать?», но перегнувшись через больного, капельницу всё-таки отключила и вытащила иглу из вены. Он по-прежнему крепко, но нежно удерживал её ногу, хотя захват значительно ослабил. А ей и не хотелось, что бы он её отпускал. Уже свободной второй рукой он тоже дотронулся до её бедра. Варя внутренне охнула: «Вот оно! Неужели...»

– Варя, это же генеральская палата? Верно? А это значит, что должен быть и ключ от двери.

– Он у меня в кармане.

– Закрой.

Щёлкнул дверной замок.

– Варвара, какие таблетки я съел?

– Транквилизатор, аналгетик, витамины и …

– Ясно. Поможешь? Я перенапряжён… и давно хочу. А ты?

– Тоже. Да! Но?..

– Тогда снимай… и не спрашивай что, если ты тоже… а-то меня скоро ваша химия вырубит.

Валера погладил её бёдра изнутри, несколько раз провёл кончиками пальцев по ним вверх и вниз, делая это не торопясь, но так, чтобы почувствовать, как вздрагивает её полное желаний тело. Затем он одним пальцем проник за резиночку её миниатюрных трусиков и очень аккуратно дотронулся до уже влажной и готовой к наслаждению плоти. У Вари подогнулись колени. Она, уже не сдерживая сладострастную дрожь, присела на краешек кровати рядом с ним. Слегка откинувшись назад и стараясь не сдвигать близко ноги, она грациозно приподняла вверх одно колено, чтобы сделать максимально удобным и приятным проникновение его пальцев в уже доступное пространство. Продолжая ласкать её, он спросил:

– Хочешь расстегнуть халатик? Важно, чтобы этого хотела ты, и не меньше, чем я. Я так долго представлял тебя нагой, что чуть не помер от перестоя. Времени осталось не очень много: ваша химия скоро меня уложит.

Варя высвободила свои массивные, упругие, без комочков внутри груди. У неё были просто необычайно большие соски, которые торчали в стороны, словно фаустпатроны. Валера пальцем проник немного глубже туда, где обычно рождаются самые чудесные Варины грёзы и живут там до тех пор, пока их властительница не соизволит воплотить всё ею задуманное наяву. Затем их место занимают другие мечты, но живут до поры до времени они там же, пока… пока…



Их средоточие располагалось неглубоко: сантиметрах в трёх-четырёх от врат её личного рая, и Валера уже стучался в них двумя фалангами своих длинных пальцев музыканта или аристократа. Варя начала поскуливать от переизбытка чувств и желаний.

– Валера, милый, ну дай мне, дай! Хочу! Хочу!! Хочу!!! Дай же… Я… больше… не могу… сдерживаться… дай…

Она резко вскочила, откинула одеяло и, захлёбываясь и задыхаясь, упала на колени рядом с генеральской кроватью…



Варечка, покидая генеральскую палату, ещё раз с благодарностью обернулась, чтобы взглядом поблагодарить Валеру. Он, ещё совсем недавно бывший в ней, с превеликим сожалением о предопределённом самой природой прекращении такого близкого контакта земного вида энной степени вздохнул, ласково улыбнулся и отошёл в царство Морфея…

Варя смахнула слезинку счастья со своей румяной щёчки и тихонько вышла в коридор.

– Варька! Где тебя черти носят? Уже приехали!!!

– Что? Куда? Кто приехал?

– Варька, дура! «Что? Где? Когда?» мне тут играешь… В актовом сейчас встреча с самой Марией Гундеевой! Ты что, забыла что ли, – заливалась без передышки подружка. – Бедная девочка, ей так пришлось туго в жизни! А-а… Что ты знаешь, балда?! Это же Супер! Она Звезда! И Звезда без выпендрёжа! Она же Супер! Супер!!!

– Ты же не на посту, побежали быстрее. Давай, давай… потом поплачешь, – не переставая тараторила сестричка со второго поста, успевшая замениться к этому часу. – А чего ты плачешь, а? Тебя обидели, нет? Наоборот?! Ин-те-рес-но!.. Я тоже хочу, чтобы не меня обижали, а наоборот! Нет, не то сказала, сейчас: чтобы меня не обижали, а наоборот приголубили, вот. Теперь всё верно, правда? Что, опять не так?! Как это «наоборот приголубить» можно? Да просто! Просто повернуться надо… ха-ха-ха… Ерунда! Так, пробую ещё раз: чтобы меня не обижали, а наоборот – приголубили. Фу-у, ну теперь точно всё верно, да? А расскажешь, чего плачешь? Ладно, потом, всё потом… давай быстрее… топай ножками, раз-два…

Тараторка схватила ещё не пришедшую в себя после долгожданного секса Варвару за рукав халата и потащила за собой.



На небольшой сцене госпитального актового зала какие-то заезжие волосатики и бородатики заканчивали установку аппаратуры, а точнее – самой малой её части, необходимой для небольшого представления в узком замкнутом пространстве. На акустической системе стоял лейбл «Marshall».

– Здорово, – знатоки кивали своими всезнающими головами. – Потрясающе!

Некоторые из медицинского персонала – в основном мужчины – в своё время поигрывали там-сям в разных музыкальных коллективах, и с этим видом артдеятельности они были знакомы не понаслышке.

– Это тебе не наш вшивый «Кинап», – говорили одни, кивая друг другу головой и показывая большой палец ногтем кверху. – Эта акустическая система феноменальна, просто клад! Лучшего аппарата ещё не изобрели! Звук чистейший, широченная полоса, потрясная машина!!!

– А «Динаккорд», – вставляли свои пять копеек другие. – Что, хуже?

– Хорошая штука, но в сравнении…

Гул голосов в зале стоял, как на большой сценической площадке. В зал пробирались больные, но вон их никто не гнал. Все ждали встречи со звездой, о которой ходили легенды, рассказы, россказни и слухи, прямо противоположные друг другу. Кто якобы не хотел её видеть и любил посплетничать, те припёрлись самыми первыми и «забили» для себя и своих друзей-подруг самые выгодные с точки зрения зрителя места. Люди недалёкие, что с них взять?

Обычно все выступающие в этом зале работали с самым простым освещением, но ребята Гундеевой притащили с собой софиты, светоустановки, лазерные пушки, дыммашины и прочие прибамбасы для большей зрелищности. Зал был невелик, но высок, а по бокам имел ряд небольших балкончиков. На двух из них и поместились несколько установок, а остальные рассовали в крошечных кулисах и даже в зале по бокам сцены. «Только нам здесь «Супер-Трупера» не хватает», – шутили работники сцены и режиссёры.

Свет неоновых ламп в зале погас. В середине сцены неожиданно выросла стройная фигурка в каком-то невообразимом воздушном платье. Один из осветителей успел-таки среагировать и навёл на неё луч своего прожектора – они не были готовы к появлению этой воздушной дамы, которая каким-то мистическим образом будто бы материализовалась из пустоты: об изменениях в программе никто ничего не знал и не слышал.

– Извините, дамы и господа! – зал заулыбался. Большинство из них привыкло к обращению «товарищ», но от такой прелестницы услышать «господин» – это было нечто!..

Кто-то в зале мощным баритоном прошептал:

– Глянь-ка на нашу замшу! Вот где дама так дама! Бык трелёвочный с сиськами!!!

Послышалось чьё-то хоровое ржание – это парочка слегка поддавших ординаторов умудрилась заарканить сразу троих медсестричек, которые были абсолютно не против того, чтобы их попальпировали на людях, а точнее сказать – потискали. У них были свои планы на вечер, а может быть, и на более длительный промежуток времени. Им было скучно, и они куролесили после работы, не боясь начальственного гнева.

– Я пришла сообщить вам, что…

В зале вдруг что-то неуловимо изменилось, послышались недовольные замечания и шум…

Видение в воздушном одеянии, одиноко стоявшее на сцене в луче света, старалось не обращать внимания на реплики из зала и собралось продолжить свою речь, но чей-то раздражённый грубый голос безапелляционно заявил:

– Это же не Гундеева!

– Что такое? Обман! Лажа, – голоса смешались в один разочарованно-недовольный гул.

Очаровательное создание на сцене продолжало вести себя спокойно, без каких-либо признаков нервозности или беспокойства, только взгляд её был немного напряжён. Гул закончился так же внезапно, как и начался минуту назад. Лицо красавицы опять приковало всеобщее внимание – оно просто завораживало. Ёрничанье в зале почти мгновенно прекратилось, а раздражение исчезло. Без повторения извинений, видение продолжило:

– Дело в том, что Мария Гундеева не сможет развлечь вас сегодня, – на слове «развлечь» она поставила тоновый акцент, который должен был указать на её презрение к нему. Почти все правильно поняли этот нюанс её речи и отреагировали соответственно. Что ни говори, но в зале находились грамотные, образованные люди. Главное, они поняли практически мгновенно – случилось нечто весьма и весьма неординарное.

Дива напряжённо сообщила:

– С Марией случилась беда. Её забрала «Скорая». Что с ней? Я этого не знаю. Мне позвонили её друзья и… вот я здесь.

Кто-то сорвался с места и побежал узнавать о происшедшем по своим каналам. Медики – они и в Африке медики, – мафия, как они так сами о себе шутят. Корпоративность интересов, сферы влияния и прочее, прочее… Скоро о подноготной случившегося они всё узнают, но только как будут преподносить и трактовать данное в своих будущих пересказах?

– Я, Мила Ярославцева, не могу… – продолжала актриса, а зал просто ахнул. Мила была равнозначной Марии звездой, но о ней не ходило столько сплетен, и именно это говорило о многом. Странно, что её сразу никто не узнал, наверное, головы медиков в эти минуты были заняты другими мыслями.

Тем временем Ярославцева вела зал, которым уже почти полностью овладела, всё дальше за собой.

– Я не могу позволить, чтобы сегодняшняя встреча провалилась, а имя Марии вспоминалось с налётом негативных воспоминаний. Я досконально знаю её репертуар и хотела сначала продублировать её выступление, но… решила не делать этого. Так хорошо, как она, я не выступлю. И не смотрите на меня с таким недоумением. Мой репертуар даже Мария не сможет отработать так же, как его играю я. Каждому своё. С этим всё понятно? Я Вам покажу нечто новое, а это новое завтра мы повезём в Петербург. Вы будете первыми, кто увидит фрагменты нашей будущей петербуржской премьеры. Только чур, никому ни гугу, договорились? – она по-заговорчески приложила палец к губам, теперь уже полностью владея ситуацией и аудиторией. Зал окончательно и бесповоротно принадлежал ей, впрочем, как и она залу. – Представляю вам своего звукорежиссёра… Вася, поклонись! Всё, спасибо, заряжай восьмой трек.

Зазвучала минусовка – это заранее записанный на диск музыкальный оркестровый материал, чтобы для работы в малых залах и на чёсах использовать именно её, а не таскать за собой аппаратуру, которая всё равно не уместилась бы на сцене, и музыкантов, от капризов и действий которых можно устать поболее самих выступлений. За такую работу при «советах» выдавали молоко. Одни сплошные нервы… да и всю «банду» при таких условиях таскать совсем не обязательно.

И Мила запела живым голосом. Зал заворожено слушал чистый голос актрисы, певшей в дорогущий микрофон Марии Гундеевой, стоивший пять или даже семь тысяч баков. А сама Мария уже не скоро появится на сцене, если появится вообще когда-нибудь.



Варя смотрела на Милу, и ей опять захотелось плакать. Её подруга, притащившая Варю в актовый зал, толкнула её локтём куда-то в бок и, не дав расчувствоваться окончательно, подмигнула. Та только недовольно зыркнула в ответ.

– Слушай, Варь, а они так похожи. Ну, прям-таки двойняшки-близняшки. И голоса очень похожи. Только у Гундеевой шарма больше и глубина какая-то необъяснимая… чисто женская такая… Не могу объяснить – слов не хватает. Мне бы так, как она! Интересно, а что с ней случилось-то? Надо будет у Надьки поинтересоваться, может, знает чего?

– Заткнись, Наташка, дай послушать! Хорошо-то как!.. – Варя в мыслях была уже в Валеркиной постели. – Так хорошо…



ГЛАВА 6



Сергей, проходя по коридору, узрел пятящуюся задницу полусогнутого товарища, пытающуюся протиснуться в небольшую щель директорской двери, а затем и его затылок. Серёга в недоумении оглядел это явление со спины, затем приблизил лицо к стене и увидел острый нос Вадима, его глаз и губы, бормочущие что-то про пиво. Он отошёл, пожал плечами, а потом, прицелившись, с оттяжкой сверху вниз влупил двумя пальцами по ореховому заду клавишника. Тот шустренько прихлопнул дверь и зарычал от испуга и негодования…

Серый был гитаристом и клавишником, но больше всё-таки гитаристом. Он был супер ритмачом, акустиком и электронщиком. Да-да, именно Супер и с БОЛЬШОЙ буквы. Таких сейчас не делают! И был он достаточно резок, чтобы залепить по шее любому, кто оскорбит его лучшие и чистые чувства, даже бабе, кто бы там при этом что ни говорил, но такое случалось крайне редко. Он просто был абсолютно нормальным и честным парнем.

– Пиво, говоришь, Манька хочет? Прогибаешься?

Они закурили, когда какая-то «торба», беспардонно растолкав их локтями перед самой дверью офиса, без стука ввалилась в кабинет. Сергей брякнул:

– Куда прёшь, кишка старая?!!

Но «торба» была уже внутри.

– Серый, не нравится мне всё это! Недавно Машутка чуть не пляснулась без памяти. Она такая бледная была, что и описать этого не могу. А теперь эта… калоша… Серж, тут чего-то не того, как-то не так…

Серёга вытащил из сумки две бутылки «Жигулёвского», в считанные секунды открыл одну о другую, не пролив при этом ни капли, и предложил одну Вадиму. Он терпеть не мог влажных или липких рук, и именно для таких случаев у него всегда с собой был платок. Струнник – это уже диагноз…

Однако и на этот раз платок не понадобился. Бутылка тихо и быстро выдохнула, и только на самом краю бутылочного горлышка взгорбатилась небольшая горка пены, которая и не думала вытекать наружу. Вадим, потрясённый непревзойдённым мастерством напарника, только завистливо шмыгнул носом. Сергей лишь улыбнулся, но лицо его приняло озабоченное выражение:

– Надо Машу расколоть, что за дела тут происходят? А если что не так, то поможем ей, как сможем. O’K, оук? – сделав один глоточек сразу на полбутылки, он окончил свою мысль следующим заявлением, в котором манера ведения разговора у него несколько раз резко и кардинально менялась. – Если кто её обидел, то порвём эту тварь на портянки на фиг! Правильно говорю, мистер Твистер? Вообще-то, Вадим, у меня уже давно создалось стойкое ощущение надвигающихся крупных неприятностей, и это слишком мягко сказано. А вы как считаете, сэр? По моим личным наблюдениям, у всех есть аналогичное предчувствие. Интуитивно что-то нехорошее определённо ощущают буквально все. Что-то точно надвигается… нечто весьма и весьма паскудное, прости, Господи! Я просто молчал, все молчали. Из совокупности самых различных наблюдаемых мною данных: изменения её настроения, недосказанное слово, выражение лица, а также переплетение неких других промелькнувших всуе фактов с неопознанными фактиками – я уже давно чую копчиком подкрадывающуюся беду. Не дай Бог, конечно! А тут и эта кишка… так нагло себя ещё никто не смел себя вести. Кто эта беспардонная мадам? Явно, что не из великосветского общества. Так что ж она здесь потеряла? Странно это всё. Я напряжён, Вадим, очень напряжён! Чего не пьёшь? Хорошее пиво, прохладное.

Вадим невероятно быстро зацедил свои «Жигули». Он не хотел отставать от Сержа даже в мелочах и заявился новым способом дегустации пивной продукции местного розлива через процеживание сквозь зубы. Заявка клавишника на новизну в питие не выдерживала никакой критики, и Сергей улыбнулся. Оторвавшись на секунду, чтобы перевести дух, клавишник изрёк:

– До чехов и немцев нашим далеко…

Сергей хмыкнул, пожал плечами и единственным глотком прикончил «Жигулёвское», потом очень аккуратно опустил порожнюю бутылку в стоящую на углу «хрустальную вазу» – так раньше, ещё во времена совкового застоя, называли массивные округлые железобетонные конструкции, используемые в качестве урн. Эта же каким-то чудом уцелела от длинных цепких лап горисполкома и не пошла в утиль, а теперь её обхаживали, как раритет или артефакт ушедшей навсегда эпохи.

– Не догнал, специалист, допивай, не спеши, – хохотнул гитарист, – ха! Помнишь, Вадик, раньше такие урны продавали недотёпам по три рубля за кучку, а то и по пятёрке в розницу, но за такие бешеные деньги её надо было ещё унести!



Вдруг за дверью что-то изменилось. Оба музыканта резко напряглись. Голос (слава Богу, что не Маши!) дико провизжал: «ПамагЫ-Ыти-и-и-и!», а затем что-то грохнуло. Через долю секунды послышался треск разлетающегося вдребезги дерева и ещё какое-то неясное бульканье. Мешая друг другу, ребята рванулись к двери и ворвались в помещение…

– Боже! Что это? Чего это тут?..

На полу валялась «торба» с выпученными глазами, а её поросячье хрюкало пыталось ухватить кусочек очень-очень нужного ей в данный момент воздуха, за который она отдала бы всё что угодно, включая и себя саму, хоть в рабство к чёрту, хоть к дьяволу. Её желеобразное тело растеклось по полу. От стула, разлетевшегося в щепы, остались одни воспоминания плюс сидушка, а окособоченный ударом ДСП-шный стол уже без ножек валялся на изуродованном боку у окна в практически разобранном состоянии.

На середине комнаты стояла лишь одна хрупкая женская фигурка, и она принадлежала их генеральному директору и актрисе с мировым именем – Марии Гундеевой!

Вадим попытался сглотнуть, но мгновенно пересохший рот его только безрезультатно чем-то скрипнул и стал судорожно доглатывать остатки пива. Серёга – боец по жизни – по-буратиньи улыбнулся:

– Машутка, мои поздравления, матушка! Быстро, надёжно и бескомпромиссно! Уважаю!

Через долю секунды его доброе настроение заняло диаметрально противоположное положение, но он всё ещё продолжал шутливо говорить:

– Шеф! Эй!.. Ихде ты? – он помахал перед Машиным лицом открытой пятернёй, а затем сделал шаг в сторону, дабы обозреть всю сцену целиком, и стал в стороны разводить руками. – Ба, командор! Ше-еф! Алё!? Ты тута? Anybody homes? Аллоу, я горжусь тобой! Но это… это… не слишком ли?.. Угу, значит, не слишком…

Сергей не успел окончить свою мысль, как Маша недоумённо посмотрела на них, оглянулась, увидела карикатуру на нежно ласкающую пол женщину, будто вышедшую из-под обличающих карандашей Кукрыниксов, и вздрогнула. Затем она, неуклюже сделав полуоборот, пошатнулась, вновь посмотрела в лицо ритмача, закатила глаза и рухнула без чувств.

В этот момент гитарист, осматривающий поле брани, стоял дальше от неё, чем Вадим, но оторопевший мурзилка, успевший невесть где и когда запачкать своё лицо побелкой, кажется, сильно тормозил. Сергей прыгнул в сторону падающего тела, вытянув вперёд обе руки, и, как в американском футболе, сопровождаемый торжественными звуками выскользнувшей из пальцев напарника бутылки, проехал пузом по полу. Маша упала на одну из рук гитариста, выбив музыканту плечевой сустав, а её хрупкое в нормальном состоянии тело, ставшее в бессознательном состоянии неподъёмно тяжёлым и угловатым, грохнулось прямиком Серёге на спину, выбив как минимум несколько межрёберных хрящей из специально отведённых для них мест самой матушкой-природой и Создателем.

Сергей своим прыжком спас Марию от множества возможных повреждений, которые она обязательно бы получила, упади она прямиком на пол. Гитарист от неожиданной боли застонал, но почти сразу заткнулся. Носком ботинка он мощно врезал Вадиму по голени. Тот неадекватно отреагировал подскоком:

– А? Чего?

– Раздолбай! Скорую вызывай! Срочно! Осёл! Ишак тебя нюхал – жрать не стал! Быстро скорую!!!

Вадим встрепенулся, засуетился и стал дрожащим пальцем тыкать в кнопки телефонного аппарата.

– Номер… к-какой номер?..

– Ноль-три, кретин!

– Скорая, скорая! Срочно пришлите…

Сергей попытался пошевелиться, но резкая пронизывающая боль в руке и спине мешала быстрой реализации этого проекта. Он всё же сумел каким-то образом изловчиться и ужом выкрутиться в удобное для подъёма положение, не слишком тревожив своими попытками подняться неподвижное драгоценное царственное тело своей шахини. Он зарычал сквозь зубы от боли и испуга. Теперь он уже стоял над Машей на коленях и пытался оценить обстановку: её лицо было белее мела, но жилка на шее пульсировала – значит, жива. Серж собрался с силами и полностью распрямился, прижимая травмированную руку к ушибленным рёбрам предплечьем здоровой руки.



Грохот слышали не только они с Вадимом, но и те сотрудники, которые находились этажом ниже. Торопливые, почти бегущие шаги множества человек и их взволнованные голоса эхом разносились по запасной лестнице. Звук с каждым мгновением приближался и усиливался.

Вадим уже вызвал скорую помощь. Когда на подстанции узнали, с кем произошёл несчастный случай, так сразу же пообещали выслать первую освободившуюся реаниматологическую машину.



Торбообразная засланка на полу стала подавать признаки жизни сопливым хрюканьем. Она встала на карачки и начала раком пятиться к окну, пока не ткнулась задницей в батарейный радиатор, после чего опять смачно ляпнулась шнобелем об пол. Оторвав пятак от паркета, дьявольское творение поменяло направление своего бреющего движения и резко рвануло вперёд, затем сделало подобный авиаторской бочке полукруг и воткнулось рогом «фюзеляжа» в обломки стола, отдыхающего у другого края удивлённого окна, в который кто-то наблюдал во флотский бинокль из здания напротив. Процесс передвижений в пространстве «B-4» вплоть до тарана останков стола сопровождался самыми непотребными звуками, исходящими от скрытой части выхлопной системы громоздкого аппарата, полностью потерявшего контроль над системой внутреннего сгорания. Вывалившиеся наружу из кофты груди вымогательницы, словно готовые к бомбометанию гнилые дыни, свисали из-под бомболюка парашютоподобного, задравшегося под подбородок лифчика и тащились вслед за ней следом по полу, грозя передавить всех вражеских тараканов на своём неотвратимом пути.

Не отрывая своего тупого, плоского, не отягощённого интеллектом лба от останков стола, она начала надсадно блевать с таким ужасающим рёвом, что ворвавшиеся в офис сотрудники окаменели. Рвало её долго и нудно. Отвратительный смердящий кислый запах исходил от этого огромного жирного куска дерьма, который когда-то назывался человеком.

– Какая мерзость, – плюнул кто-то из сотрудников.

– Кто это, точнее, что это? – кто-то из сотрудников брезгливо указал на это пальцем, но сразу спрятал его, как будто убоявшись замарать.

– Что с Машенькой, что эта свинья с ней сделала? Почему Маша лежит? Маша жива?.. Это Машу вот эта мерзость оглушила?

Вопросы сыпались со всех сторон.

– Она, она, кто ж ещё? Напала на Машу, жлобиха, – Серёга сразу сообразил, что надо говорить при таких обстоятельствах. – А теперь эта стерва комедию ломает, бандерша!

При этом он так жёстко взглянул в глаза всё ещё ничего не понимающему клавишнику, до сих пор стоящему с отвалившейся челюстью, что тот, икнув, подтвердил:

– Да! Она, – и сразу замолк.

– Тупица, – коротко бросил Серёга, но никто ничего не понял.

Тут подала скрипучий голос вонючка, резко переходящий в вой:

– Она-а! Она хотела меня убить! У-б-и-и-и-ть, – визгливо заголосила тварь, тыча облёванным пальцем в лежащую без сознания Машу. – У-б-и-и-и-ть! Она украла мои дее-еньги-и-и-и!!! А сейчас хотела уби-и-и-ть! Убивают!!! Милиция!!! Вызовите ми-лицию-ю-ю-ууу!!!

Её визг мгновенно достал всех присутствующих. Они были взбешены таким откровенным враньём, тем более что Машенька, их Машенька, лежит без сознания на полу белее мела, а эта отвратительная ведьма пытается обвинить её чуть ли не во всех земных грехах! – Отвратительно! Какая мерзость!

Серёга встал таким образом, чтобы его лица никто не видел и, наступив этой уродине на ногу, дико прошипел в сторону «кишки», бешено вращая серыми глазами заказного убийцы:

– Удавлю, шушера! Заткни хлебало, бурбалка навозная!

Но Чирейко завизжала пуще прежнего – такие бурболки в страхе могут только истошно орать, на большее у них не хватает ни смелости, ни ума, ни фантазии. Это они привыкли издеваться над всеми и пугать тех, кто слабее и честнее их, но когда дело касается их драгоценной шкуры, то страх – старинный брат, друг и соратник подлецов и подонков всех мастей – берёт верх над общечеловеческими понятиями чести и достоинства.

Никто не видел, как Серёга ещё раз топтанул её ногой, при этом придерживая целой рукой свою другую покалеченную руку.

– Спасите! Милиция! – верещала заблёванная мразь.

Сергей, не выдержав такого скотства, подался к окну, здоровой рукой схватил стоящий на подоконнике чудом уцелевший графин с плотно притёртой, не дававшей испариться воде пробкой – ещё один раритет ушедшей эпохи, – и резко замахнулся на беспрерывно визжащую Чирейко. В этот самый момент замаха пробка всё-таки вылетела, а вода из графина полилась на голосящую бесовку, частично попав гитаристу в рукав.

– Убью, сука, – более чем убедительно прошипел Серж.

Только после такого его действия Чирейко в ужасе закрыла свой вонючий рот, но продолжала гнусно похрюкивать и поскуливать. Всё же попытку гитариста народ посчитал удачной – стерва временно заткнулась. Сергей с ненавистью посмотрел на неё, торба же сидела в луже (или куче?) собственной блевотины и тошнотворно смердела.

– Вадим, открой окно! Давайте перенесём Машеньку в другую комнату. Там тоже откройте. Да не стойте вы, как ослы, помогите же мне!

Сильные руки сотрудников подхватили бесчувственное тело своей шахини, как ласково и в то же время уважительно они иногда «обзывали» Машу, и понесли её на диван в другом кабинете. Сергей потопал было следом, но передумал и рванул искать рабочих и уборщицу.



Маша всегда заботилась о своих людях больше, чем о себе. У неё в кабинете ещё не было дивана, ведь она в первую очередь укомплектовывала офисы сотрудников, не думая о собственном благополучии: «Ребята целый день работают в офисе, им для эффективной работы надо побольше комфорта. Минимум себе, а я ещё успею насладиться им вдоволь. Как только пойдёт уверенно дело, так и я понежусь», – говаривала Маша в приватном круге людей. Это был её внешний девиз, а про внутренний пока речи не идёт.



Сергей сразу подумал, что торба принадлежит либо к так называемой крыше, либо к местным властям, пытающимся подоить искусство, подослав свою уговорщицу, – это как раз их стиль. Именно в этот момент ещё один верный вопрос пришёл гитаристу в голову:

– Что же эти скоты хотят от Машки? Денег им мало? Искусство у нас сейчас совсем забыто, денег на него никто не даёт, но и заработать на искусство тоже не дают, суки. Все хотят поиметь с искусства. Потому и на сцену выползают ничего не умеющие крысы, за чей передок заплатили дружбанчики от нефти. Разве можно так подло относиться к настоящему искусству, к беззащитной и доброй девчонке, пытающейся своими силами внести вклад в мировую сокровищницу шоу-бизнеса в частности и арта в целом? – Сергей таких ублюдков никогда не мог понять, точнее, не желал понимать. – Давить их надо, как клопов!

Затем будут и вторые, и третьи, и последующие верные вопросы и мысли, которые в дальнейшем некоторым образом помогут любой его сердцу шахине и положительно повлияют на происходящее с ней, правда, только временно...



Вадим пометался по коридору, но, в конце концов, удалился на улицу к подъезду встречать карету скорой помощи, прикинув, что шансы быстро разобраться во всём происходящем у него просто-напросто отсутствуют.

– Уж лучше на воздухе постоять, им же подышать и спокойно покурить, чем находиться в этом дурдоме, – промычал он себе под нос.



Сергей успел вызвать уборщицу, наказав ей немедля приступить к уборке Машиного кабинета, а работягам дал задание и мелочь на пиво, чтобы шустренько прихватили хотя бы на гвозди разломанный стол или, освободив ящики, пересыпав их содержимое во-о-он в тот здоровенный пластиковый пакет, снесли его куда подальше с глаз возможных представителей закона долой, если таковые объявятся.



Скорая помощь уже увезла Марию. Она так и не приходила в себя: ни до, ни во время её транспортировки в клинику она ни разу не пошевелилась и не подала каких-либо видимых признаков жизни. Лицо её даже под слоем тонального крема имело серо-землистый оттенок.



Когда и как вымогательница умудрилась вызвать милицию, никто не видел, – она всегда опаздывала на считанные минуты, что в данном случае было даже очень здорово.

Чирейко опять визжала, но уже эксклюзивно для эм-вэ-дэ. Она что-то взахлёб рассказывала блюстителям порядка, демонстрируя своё отчаянье и ужас, задирая при этом облёванную бесформенную кофту и предъявляя как вещдок жировые складки на брюхе, на которых абсолютно ничего не оказалось – ни гематом, ни царапинки, ни даже покраснения. Затем она показывала на свою ногу и на удаляющегося с глаз долой Сергея, имитируя его жест во время замаха графином, а затем опять орала, визжала и отчаянно жестикулировала кривыми ручонками, требуя крови…

Остолбеневшие милиционеры с огромным недоверием наблюдали за Чирейко и не среагировали на исчезающего из поля видимости гитариста, так как подозреваемая была уже изолирована медслужбой и пребывала, по словам свидетелей, в критическом бессознательном состоянии.

Вся ситуация милиции была определённо неясна. Пострадавшей совершенно не верили, но, дабы избежать возможных осложнений с этой мадам в будущем – породу людишек такого сорта в милиции знали достаточно хорошо, чтобы перестраховаться от возможных негативных для себя последствий, – дали ей возможность написать заявление на месте, чего она, собственно, и требовала. Допустимый вариант того, что потерпевшей была всё-таки не Чирейко, а как раз наоборот – Гундеева, – тоже добавлял милиции уверенности в своих действиях. Как-никак, а свидетели утверждали, что именно Чирейко напала на актрису первой, а Чирейко воспользовалась ситуацией и позвонила им первой. Просто мрак!

К чести артистов и сотрудников, версию Чирейко никто не поддержал. А за Серёгу все стали горой, хором заявив, что «кишка» лжёт, а у Серёги чёртовы медики даже не осмотрели руку, которую он повредил, спасая начальницу от бесноватой лгуньи, а ему самому необходимо к врачу, куда он, собственно говоря, и удалился.


Милиция отстала от сотрудников, пригрозив им всем скорой обязательной встречей в участке, от которой они уже так легко не открутятся, но списала с их документов все данные. Однако, следуя своим неписаным правилам, блюстители порядка должны были показать свою ужасть как опасную работу и, раз больше некого, уволокли упирающуюся, голосящую Чирейко в отделение, которое начиналось за дверцей служебной машины и кончалось вон за той крайней берёзой в лесопосадочной полосе парка культуры и отдыха имени Кислого веси Салупкино Ханты-Мансийского автономного округа… впрочем, сейчас не об этом.



Молодой старший сержант кривился от презрения и брезгливости, глядя на так называемую пострадавшую. Он, забыв о субординации, пихнул локтём лейтенанта в бок и, не обращая внимания на его негодующий взгляд, наклонился к нему и шёпотом спросил: «И часто у вас такой цирк?». В ответ он получил такую гримасу, что не выдержал и прыснул…

От такого страшносержантского богатырского прыска из носу старшего сержанта вылетела здоровенная «коза» и, подгоняемая ранним весенним ветром, с чавканьем плюхнулась на крупнокалиберную мегазадницу Чирейко, усердно хромающую перед старшим сержантом к «УАЗ-ику». Лейтенант от отвращения скривился ещё больше, но не выдержал и, чтобы скрыть подбирающийся от диафрагмы живота к горлу смех, заорал:

– Сержант! Усадите даму на заднее сиденье, – а на ухо добавил: – Да не с боку, не с боку, говорю, а сзади в бомжатник!

Дама ничего не поняла и без сопротивления позволила закрыть себя в крошечной камерке, находящейся в заднем торце машины. Там, за задним сидением, отделённом от остального салона сетчатой стальной решёткой, располагалось запиравшееся только снаружи небольшое пространство для задержанных лиц, куда с превеликим трудом и загрузили потевшую Чирейко.

Этот фитиль наблюдали многие из оставшихся на крыльце театральных работников, где кое-кто из простых зевак с улицы нашёл себе достойное Диогена занятие – они разноцветными лазерными указками-фонариками освещали некоторые совсем уж чрезмерно выдающиеся выпуклости в наружной части организма Чирейко. Молодые ребятки из балетной группы в широченных джинсах и фридманских кроссовках тихо перешёптывались и посмеивались. Кто-то по-лошадиному заржал в голос. Не успел старший сержант усесться за руль автомобиля, как его окликнул один из танцовщиков:

– Хэй, сержант, подожди, старшой!

– Чего?

– Как тебя зовут?

– А что? Ну Василий, Карпенко Василий.

– Василий, хочешь бесплатно на коротенькую миниатюру одним глазком взглянуть?

Вряд ли Василий знал, что такое «коротенькая миниатюра», но любопытство взяло верх над осторожностью – не каждый же день с театралами сталкиваешься! Лейтенант расцвёл, предвкушая какую-нибудь новую театральную хохму, в которой его не должны были коснуться, раз уже на заметку пацанам попал не он, а малёк-сержант.

Танцовщик же приблизился к милиционеру вплотную и тихо добавил:

– Слышь, Вася, тут такое дело… брешет эта лярва, как сивый мерин. Эта лярва просто ларва, ну, стерва по-нашему. Не слушайте вы там её. И Серёгу вы нашего того, не трогайте, не при делах он… Добро? – и, не дожидаясь ответа, крикнул в толпу: – Малой, бокс у тебя? Давай, врубай музон. Чего? Музло, говорю, втыкай!

За это время кто-то из группы уже сгонял за большущим листом гладкого с одной стороны ДВП и уложил его на тротуарную плитку. Из здоровенного бумбокса «Panasonic» загреме-ло интенсивно-энергичное мажорное некислотное техно. Танцовщик усердно продолжал орать, имитируя командирские голоса из фильмов класса экшн:

– О-о-отделение-е, сми-и-ррр-на! Страшный сержант К-о-о-о… ррр-пэн… к-о-оу, выйти из стр-ррр-ро-Йя, айн-цвай!..

Из машины торчало три пары глаз, с превеликим недоумением наблюдавших за разворачивающимся действом. Одна пара глаз следила с любопытством, другая – с недоверием и ожиданием грядущего подвоха, третья пара, особенно выделявшаяся на общем фоне – такие ненавидящие всех и вся глаза бывают только у маньяков, – с бессильной злобой.

Лейтенант опустил стекло пониже, чтобы лучше слышать; Василий сморщился от ожидания возможного подкола в свой адрес; торба же просто скрипела зубами от всепоглощающей ненависти. Дали бы ей волю…

Между тем импровизированное мини-представление шло своим чередом:

– Корпэнко! Дви шаги нале-ву, дви шаги напра-ву, шаг вперёд и перворот!

Под техно второй пацан исполнял подаваемые заводилой команды в стиле брэйк-дэнс, а затем пошёл классический импровиз: руки, ноги, тело – всё мелькало в воздухе. Исполнитель с брейка вместе с музыкой перешёл на хип-хоп. Затем он закончил сценку уже по-рэперски и гордо ушёл с дэвэпэшного танц-поля, потешно взбрыкивая коленками.

– Ya-hoo! Yy-ayah!!! – заорали в толпе, которая незаметно подсобралась вокруг места действия и наполовину смешалась с артистами. Исполнена сценка была просто шикарно.

Милиция, уже с удовольствием наблюдавшая за этим небольшим представлением, помахала ребятам ладонями, сигаретой и дубинкой, кивнула напоследок, газанула и с лишним в такой момент громовым выхлопом увезла тело пока ещё живой вымогательницы в отделение до выяснения…

Лишь одна Чирейко с нескрываемой дремучей ненавистью смотрела на молодых и подвижных артистов, впрочем, она так смотрела на всех, кто отличался внешними данными или внутренней чистотой от неё самой, а это значит, что, практически, на всех.

– Лейтенант, а пацаны молодцы!

– Точно, Корпэнко! – заржал офицер. – А тебя, Карпенко, хорошо вначале приложили, а?

Так гогоча и не обращая внимания на мадам, сопевшую сзади в клетке, они и ехали «на базу».



Машина, обозванная в народе цементовозом, скрылась за поворотом.

– Вадим, – произнёс Сергей. – Слышишь?

– Угу, – ответил клавишник. – Эй, где ты?

– Да здесь я, поговорить надо – это серьёзно. Объясню тебе всё так, как вижу. Ничего не перепутаешь, а, Вадим? – ответил гитарист из-за угловой водосточной трубы, где временно скрывался от глаз милиции.

– Ну, что ты, Серёга?! Всё будет тип-топ.

– Смотри, салага, жизнь человека на кону! Проводи меня к костоломам. Не люблю я их, но и без них иной раз не обойтись. Пошли, пошли. По дороге тебе кое-что скажу и разъясню, что смогу, что понял сам. Сегодня я старший, понял? Пошли, говорю!



А Чирейко? Почему-то на сей раз её сочли пострадавшей, хотя следов насилия не было обнаружено даже на повторном осмотре её тела судмедэкспертами, которого она добивалась всеми правдами и неправдами. Не подключись к решению этого вопроса её покровители, то и разговаривать с ней бы никто не стал. Скорее всего привлекли бы именно её, но…



* * *



Только-только отошедший от сна Валерий тёр глаза, когда к нему забежала Варя.

– Проснулся? А тут такой концерт клёвый был! – Варя взахлёб тараторила, но Валера упёрся взглядом на колышущуюся от её телодвижений грудь. У него опять росло желание, которое проснулось вместе с ним. У него давно никого не было, а это очень вредно для здоровья – это понимать надо!

– Тут ждали Марию Гундееву – с ней наше министерство договорилось о благотворительном концерте, – но вместо неё приехала её подруга, тоже артистка большая. Мила, Мила, ну как её? Да, она, точно она, Ярославцева. Так вот: концерт был просто потрясный! Потрясающий просто! Так она пела, выступала, стихи читала, танцевала, сценки показывала! Закачаешься!!! А почему Марии не было? Не знаю. А что? Вроде как заболела или случилось что-то? Не поняла. Я в самом начале не прислушивалась. О тебе думала. А её, вроде, на скорой ещё до концерта увезли…

Валера внутренне напрягся: «Что же это могло значить? Неужели после его вмешательства? Господи, что же случилось с моей половинкой? Что с моей лапочкой?»

Его снова стало мучить беспокойство: «Ей плохо, а он, раздолбай негодный, в этой койке дрыхнет и о сексе грезит, когда с ней такое происходит. Что за ерунда такая?»

Валерий закрыл глаза и похлопал ладонью по кровати.

Варя увидела, что с её любовником что-то неладное твориться и перестала тарахтеть. Взяв его за руку, сестрёнка присела рядышком с ним и стала молча ждать, когда раненый откроет глаза, но он, казалось, не ощущает её тёплого прикосновения.

Валерий замер – он думал и вспоминал:



Так, однажды она у нас в госпитале уже выступала. Все были в восторге, но я тогда был совсем нетранспортабелен и, разумеется, валялся здесь, как старый и никому ненужный башмак. Очень жаль, что не видел её выступления! А так хотелось! Ох, как жаль…

Затем она ходила по палатам вместе с главврачом. Медсестрички потом говорили, что все просили у неё автограф, она дарила разные календарики со своей фоткой, расписывалась на них…

Зашла она и ко мне… так… Что же было дальше? Дежурный врач, тоже состоящий в свите, наплёл ей, что я после тяжёлой аварии. А она, она так смотрела на меня, что я чуть под одеяло не спрятался. Блин! Потом она сказала, что подарила госпиталю компьютеры и что-то там ещё из медицинского железа. Сказала главврачу, что устала и больше никуда не сможет пойти. Начмед показал пальцем дежурному, покрутив им в воздухе, чтобы тот проследил за ситуацией и неуклюже смылся. Мария же села в генеральское кресло и попросила Надьку (или это была Наташка?) принести ей сладкого крепкого чаю. Так, а мы…

…а мы с ней проговорили несколько часов кряду. Врач мыкался, пыкался, тыкался подле нас, извинился, сказал, что дежурная сестра проводит Марию до выхода, когда та освободится, и, сославшись на тотальную занятость, слинял, то есть ретировался. А она уставшим и чуть севшим голосом рассказывала мне всякую всячину – было видно, что она тяготится без простого человеческого общения. Я же хрипло что-то бормотал ей в ответ, бросал абсолютно идиотские залепухи и так же глупо комментировал те места в её рассказе, на которые Мария особо ждала моей реакции. Она была со мной, как бы это лучше выразиться, почти как на исповеди. Многое рассказала – и что надо, и что не очень. Наверное, сейчас ей не по себе от своей откровенности. Это как в купе вагона скорого поезда дальнего назначения: говоришь с кем-то и думаешь, что больше этих «кем-то» никогда не увидишь. Но нечто в её глазах говорило о том, что она всё это хочет рассказать именно мне… эх, болтушка милая.

Ну и идиот же я! Я, наверное, крепко облажался из-за своих глупейших комментариев, да что уж там теперь. Хорошо, что она никак на мои глупости не отреагировала. Э-эх, милая Машенька, ты же, душа моя, сама не представляешь, что значишь для меня.

Потом она захотела курить и пошла к выходу, а я еле-еле упросил её остаться. Она поняла это по-своему: значит «дохтур не супротив». Я попросил Марию открыть окно и угостился предложенной сигаретой, она поднесла зажигалку…

…а я после первой же затяжки чуть не сдох! Ну, умора! А она забрала сигарету у меня и докурила сама. Не побрезговала! Вот это женщина! Непостижимо!!! А что дальше-то было?

Мне было отвратительно в теле и прекрасно в душе. Я взлетал и возвращался…

Усталость и слабость брали своё, но я держался, чтобы не упустить ни одного её жеста, движения, слова, взгляда: она что-то искала в сумочке, а-а, вспомнил, хотела подарить мне свой вышедший совсем недавно компакт-диск с авторскими песнями, которые уже исчезли с магазинных полок до повторного тиража, если таковой будет вообще. Да что я говорю? Конечно же, будет! Ещё как будет!

Она вытряхнула сумочку прямо ко мне на одеяло, и всё содержимое её рассыпалось, что-то брякнулось на пол. Мария, казалось, ничего не замечает вокруг, а мысли улетели куда-то в глубину её воспоминаний. Она встряхнулась и быстро собрала вещи назад в сумочку, прикрыла окно и побрызгала в палате своими духами. Зачем Маша так сделала? Чтобы скрыть запах табака или чтобы мне было приятнее, чтобы подольше о ней помнил? Что за бред! Конечно, чтобы не наругали за курение. Нужен я ей сто лет…

Однако это был кайф, всё-таки это был неподдельный кайф! Такой обалденный запах! Её запах!!! Чистый и свежий, как утренняя роса… на коже! На её коже…

Диска в сумочке не оказалось, жаль, а она высказала глубокое сожаление по этому поводу и пообещала в следующий раз прихватить подписанный CD с собой специально для меня. Затем Мария сказала, что ей пора бежать, что скоро она опять выступит в нашем госпитале. Я отметил, что решение о повторном выступлении она приняла на ходу. По её глазам видел, что она уже плохо соображает и просто валится с ног от усталости, но я заметил также, что она почему-то стала стесняться меня, и это под самый занавес. Почему? Э-эх, ладно, дальше.

А дальше Мария заявила неожиданно припёршейся Надьке с какими-то глупейшими вопросами (или это была всё-таки Наташка?), что выход найдёт сама и для этого ей сопровождающий не потребуется…

…и она исчезла за дверью, улыбнувшись мне на прощанье, а вместо банального «До свидания» подмигнула мне. Или последнее я уже сам придумал? Хм, но как она улыбнулась! О-ох, эхма…



– Варька! – Валерка открыл глаза. – Что нашла санитарка под кроватью?

– У кого? – она ошалело посмотрела на него. – Не поняла? Ты о чём?

– Блин! Повторить вопрос?

– Нет, я помню.

Варя, не проронив ни слова, вышла, а Валерий чертыхнулся, подумав, что молчаливый уход медсестрички – это просто Варькин бзик, но минут через пятнадцать она вернулась вся цветущая и определённо довольная собой:

– Так она же тебе говорила, что твоя тетрадка должна лежать в твоей тумбочке, а не под кроватью!

– Кто она?

– Санитарка.

– Тьфу, точно, сам же только что спрашивал, извини. Пизанскую башню совсем скривило вашими ураганными таблетками.

Валерий облегчённо выдохнул, но напряжение осталось. Он ничего не знал о происхождении тетради, но, связав все факты в уме воедино, быстро вычислил, что она принадлежит Маше – это именно то, что вывалилось из её сумочки. Он только помнил, что санитарка при уборке помещения ворчала что-то про небрежность офицерского состава, а у салапетов, мол, всегда чисто…

– А эта тетрадка сейчас там?

Варя открыла дверку генеральской тумбочки и, заглянув внутрь, утвердительно кивнула головой.

– Дай сюда!

– На… Что-то не так? Валера, что случилось-то? На месте же…

– Подожди секундочку… – Валера открыл тетрадь и увидел ровный девичий почерк.

Он про себя вздохнул: «Вот что тогда брякнулось под кровать. Я её почерка никогда не видел. Красивый, ровный… даже уверенный. Забыла у меня эту тетрадочку, бедняжка. Валилась с ног от усталости, а сейчас волнуется, наверное, ищет… Да нет, ей сейчас не до какой-то там тетради, но всё равно надо бы каким-то образом сообщить ей о находке».

Валерка опять быстро взглянул на плотно исписанные странички и сразу же захлопнул злосчастную тетрадку – ему становилось стыдно, стыдно было прикасаться даже взглядом к сокровенному: «Так, да это же дневник. Нельзя допустить того, чтобы его кто-нибудь прочёл, и я не должен! Это подло, а я – не скот. А если учесть то, что я узнал сегодня, и то, что сказала Варвара, то у Маши сейчас совсем аховое положение. Бедненькая моя Машенька, лапочка милая моя…»

Он, совсем забыв о присутствии сексапильной медсестры, попытался выскочить из ментального тела и поискать Машины следы в астрале, но ни черта не вышло.

«Вот же, блин! Когда надо – не выходит, зараза! Надо ждать, опять ждать… Надоело! Ну что же с ней?!!»

Варвара озабоченно смотрела на непонятные для неё изменения в поведении Валерия, которые зеркально отражались на его озабоченном лице.

– Милый! – Варя впервые так прямо обратилась к нему. Ей даже страшно стало от своего неприкрытого обожания, и она быстренько продолжила говорить, чтобы не дать себе возможности сдрейфить пред потемневшими от внутреннего напряжения очами её любого:

– Что с тобой? Тебе нехорошо?

– Да нет, всё в порядке. Не волнуйся. Это я того, брежу… – Валера попытался понежнее улыбнуться. – Варя, положи, пожалуйста, тетрадку на место. Спасибо! Это моя записная книжка. Ты в ней всё равно ничего не разберёшь.

– А мне этого и не надо, шпион, – сделала попытку схохмить на секунду отвернувшаяся в сторону сестричка, и не заметила, как при этих словах нахмурился раненый.

Варя вдруг покрутила попкой, наклонилась к Валере, лизнула его в нос и игриво выдала пару вопросов, ответы на которые были предопределены:

– А чего хочет мой Джеймс Бонд? Хочешь ещё чего-нибудь? А ну признавайся!

Манера поведения у Варвары менялась со скоростью звука. Теперь её рука без спроса скользнула под простыню. Валера опять почувствовал, что ему сейчас просто необходимо соитие, а иначе он просто разорвётся на много-много маленьких Валерок. Организм даже не поинтересовался у своего владельца, а надо ли, а стоит ли? Организм знал, что уже стоит…

Счастливая Варька сорвалась с места, подскочила к двери, щёлкнула замком, вприпрыжку вернулась к его кровати и, суматошно расстёгивая на ходу халатик, в мгновение ока оказалась у его ног, самоотверженно бросившись на свои холёные нежные колени перед Валерой. Бело-голубая медицинская шапочка в форме пилотки была сброшена с белокурой головки самой владелицей длинных пушистых локонов, картинно рассыпавшихся по простыне в творческом беспорядке.

Варя первой начала страстно его целовать, поворачиваясь таким образом, чтобы ему было удобнее ласкать её большие упругие груди с давно уже торчащими от нетерпения сосками. Другие свои потаённые чувственные места, обзор и показ которых мог доставить удовольствие им обоим, Варя также пыталась приблизить к нему, очень надеясь на то, что её Валерка решит их поласкать, или хотя бы соизволит посмотреть в ту сторону, где они дислоцировались согласно божественному плану постройки женского тела. Божественная выкройка казалась идеальной, что Валера с удовольствием, в конце концов, и констатировал.

Медсестричка всегда попкой чувствовала, куда именно смотрят мужчины, что хотят досконально рассмотреть, к чему прикоснуться и как прочувствовать всю глубину желаний в теплоте трепетно ждущего женского тела. Даже один простой откровенный взгляд ласкал её не хуже крепких мужских рук.

– Сучка, – пробормотал Валера. – Самка! Знающая и умелая шлюшка, давай, ласкай, целуй, бери. Ты же хорошая шлюшка, добрая? Ты хочешь взять меня? Ты очень хочешь, да? Сама хочешь? Глубже, глубже! А теперь так… давай так… попробуй так…

Варя счастливо мычала, делая всё, чего хотел её раненный боец, тем более что этого всего она хотела сама, очень хотела. Она хотела, чтобы он называл её сучечкой и шлюшкой, ведь это так сексуально: «Он же знает, что сейчас я только с ним, и ни с кем больше. Я его шлюха! Я знаю, что наш союз краток и не продлится долго, зато сейчас я его и только его шлюха. Я так этого хочу!!! Я его вавилонская блудница! Я его самочка! Я хочу, чтобы он называл меня своей шлюхой!!!»

– Бери меня, Валера, мммм-м…



Варвара даже не знала, в каком Валерий звании. Этого в госпитале не знал никто, кроме начмеда. Однако факт того, что он находится в генеральской палате один, уже говорил о многом. Конечно же, он не генерал, а они (генералы), в сравнении с ним – просто быки. А её Валерка простецкий такой, сексуальный, понимающий, да и юмора ему не занимать.

Барби, как прозвал её когда-то Валерка, очень старалась для него. Впрочем, от таких стараний Варя сама получала наслаждение, многократно превышающее то удовлетворение, которое испытывал Валерий, но тут уж ничего не попишешь – такова природа самой женщины, такова природа Барби. Сейчас же Варечка этим самым старанием саму себя доводила до полнейшего экстаза и заодно удовлетворяла невеликие потребности своего пациента.

– Варька, ты просто сучка! Самая большая сучечка из всех, кого я встречал на своём пути, и поверь – их было немало. Ещё немного, о! Ещё.. чуть поглубже и… будет всё…

– Мммм-м…

Она старалась так, что начала захлёбываться от подходящего в двадцатый или тридцатый раз оргазма, а Валерий всё медлил, негодяй!

– Я сейчас помру, милый, – оторвавшись от него, прохрипела сестричка. – Заканчивай!

И он обжигающе разлился в ней…



ГЛАВА 7



Полковник давно томился в генеральской приёмной. Его парят не к добру! Селектор молчал. Офицер, исполнявший роль секретаря и адъютанта Его Превосходительства в одном лице, сидел за массивным столом с каменным выражением лица и усердно делал вид, что полностью поглощён некой очень ответственной работой.

Вдруг дверь в генеральский кабинет внезапно отворилась, и моложавый генерал-лейтенант, сделав адресованный полковнику приглашающий жест зайти, коротко бросил:

– Васильев, зайдите.

«Сам открыл дверь и сам позвал – это нечто! Ох, не к добру это… и на Вы. Не нравится мне это, ох не нравится!» – Васильев бодренько вскочил и направился к кабинету.

В отличие от сослуживцев того же звания, как и он сам, уже давно страдающих одышкой вкупе с энной степенью ожирения, полковник был на удивление строен, пружинист и подвижен. Лицо его не бороздили морщины, как можно было бы ожидать от мужчины его возраста, а лёгкие морщинки замечались только у глаз и в уголках строго сжатого рта, что только прибавляло полковнику шарма. Седина только-только начинала пробиваться на висках и в бороде, которую он собственно никогда и не отращивал, ибо по службе не положено. Свой фэйс он любил и методично выбривал до его глянца. Иногда в его стального цвета глазах вспыхивали смешинки, но сейчас полковнику Васильеву было не до смеха.

С самого утра его преследовали нехорошие предчувствия. Отдел ещё не отошёл от крупной потери в виде одной своей группы в полном составе. Выжил только один. И хоть медики уверяют, что его жизнь вне опасности, полковник не стал бы так категорично делать заявления оптимистического характера.

А этот неожиданный вызов в разгар рабочего дня, когда они просчитывали и продумывали один очередной, очень хитрый, запутаннейший ход в одном очередном очень хитром безотлагательнейшем деле?

«Тьфу, не нравится мне это, ох не нравится… не к добру…»

– Здравия желаю, това… – Васильев не успел закончить положенного приветствия старшего по званию, как генерал прервал его нетерпеливым взмахом руки.

– Присаживайся, дорогой Игнат Петрович. Дорого ты мне обходишься вместе со своей бандой. Тут дело такое… изучили все материалы по делу о взрывчатке и гибели группы Чёрного. Пришли к выводу, что утечки не было. Это радует, но только это. А группа погибла! Не вернёшь. Однако наши погибшие, павшие в неравном бою товарищи успели забрать с собой к дьяволу на шесть опасных, очень опасных единиц личного состава вражил больше, чем всего членов было в нашей группе. Взрывчатка у нас и уже нейтрализована. Итого, что мы имеем? Мы имеем гешефт с партнёрами, сделка состоится, уверяю Вас, Игнатий Петрович, и мы получим то, на что рассчитываем. В итоге – мы на коне, то есть мы, хотя и с потерями в личном составе, но выиграли эту игру.

– Ага, взрывчатку мы нейтрализовали, щас! Тем же мелким партнёрам её и продали за мелочь по сучьему велению, – сквозь зубы процедил отвернувшийся на долю секунды полковник, но только так, чтобы не услышал генерал, а сам для видимости полного своего согласия и соответствия понимающе кивнул головой.

«Наши ребята – это единицы в составе, блин! А как он говорит, что за бред сивой кобылы? Идиотизм чистой воды! С каких это пор шеф такие батоны на уши крошить стал?»

Васильева мутило от той дребедени, которую ему слишком часто приходилось слышать на пушистых коврах разнообразнейшего начальства. Но сейчас он чуть было не засмеялся прямо в самодовольное лицо своего начальства от чуши, которую оно начальственно несло.

«Что за красноармейско-комиссарский бред времён гражданской войны? И каков цинизм!»

Но генерал, подмигнув полковнику, указал пальцем на ухо и продолжал вещать так, как будто бы перед ним была огромная аудитория из большой кучки самых сильных мира сего, а не он один, любезный, неповторимый и единственный в мире Игнат Петрович.

Полковник обрадовался, вернув на положенное место прежнее мнение о генерале, которое могло не просто пошатнуться, но полностью развалиться от вышеупомянутого монолога.

«Неужели и его пасут? Вот же работёнка… Генерал наш далеко не дурак, я это давно знал. А как только что шлангом гофрированным прикинулся – загляденье! Артист, ёлка-моталка!»

– Вот, что я тебе скажу, Игнатий: этот майор, как его, он в норме?

«Так я и знал, что и до Валерки рано или поздно доберутся, давно чувствовал неладное. Что же начальствующие деловары приготовили для нас? Какую очередную подлянку готовят мне эти хитрющие индейцы?»

Полковник немигающим взглядом уставился прямо в лицо генералу – это был явный вызов. Генерал дёрнул плечом.

– Он в госпитале, товарищ генерал-лейтенант. Ранение тяжёлое. Еле-еле вытащили парня.

– Знаю, знаю. Он сможет работать?..

– Кем? С кем? Новая команда? Инструктором? Или?..

– Пока не решили, пока, – генерал сказал «не решили» во множественном числе, но не в единственном «не решил», как будто бы специально прокололся перед полковником, тем самым дав ему понять, откуда ветер дует и на чьей он стороне, но и полковник был не лыком шит.

Генеральский «прокол» мог бы, конечно, оказаться правдой, но мог оказаться и элементарной дезой, то бишь гнусной проверкой на вшивость с использованием мелкой дезориентирующей информации.

«Как обидно, если это так – у нас же таких простофиль, готовых купиться на дешёвую наживку, уже почитай лет сто с гаком не держат. Мон женераль имеет желание поиграть? Извольте, монсеньор!»

– Надо дождаться того времени, когда раненый майор пройдёт полный курс реабилитации, а нам надо помочь ему в этом, но это длительный процесс.

Васильев тянул резину, как мог, пытаясь выудить информацию о намерениях командования на сей счёт и выиграть время для себя и Валерьяна, которое


начинало становиться для них обоих дороже золота.

– Что ты, Петрович, дурку мне валяешь?! Тебе вопрос не ясен? Девок трахать во всю ивановскую твой раненный майор и без реабилитации очень даже может! И даже оченно неслабо трах-тибидахать! А работать слабо?

«Ну, блин, Валерка, кобель чёртов! Я ж тебя самого… раком, блин, поставлю!.. Ну и здоров же, чёрт, до девок. Ходок… блин! А мне крутись сейчас, как… уж на сковородке», – про себя прорычал полковник и начал расплываться в неконтролируемой улыбке.

Генерал растолковал его скривившийся рот по-своему:

– Вот-вот! Доходит, Игнатий Петрович?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант! Не вижу цели и поставленной задачи!

– А ты и не должен её видеть. Пока…

«Угу, не должен. Уже один раз не дали возможности увидеть и группу потеряли…»

– Слушай, – продолжало вещать начальство. – А ты в нём абсолютно уверен?

– Абсолютно! Если бы не я, так и майора с нами не было уже. Простите, так точно!

– Может быть, так лучше было бы для всех. Не напрягайся, читай. Занимательное чтиво, знаешь ли.

Чтивом оказался обыкновенный листок белой писчей бумаги, исписанный от руки. Игнат Петрович сразу узнал почерк майора. У полковника всё сжалось в груди от усиливающегося чувства обречённости…

«Что он опять учудил? – в голове полковника промелькнула шальная мысль, которую он оставил при себе на всякий случай, на будущее, так сказать… – Надо вытаскивать Валерку!»

В «двух словах» Валерий, ссылаясь на тяжёлое ранение, подорвавшее физическое и психическое здоровье, перенесённое коматозное состояние, тяжёлый постшоковый период, афганский синдром, и прочее, прочее, прочее, просил отставки либо перевода в запас.

– Там обеспокоены принятым майором непродуманным решением. Разбираться в тонкостях его психического афганского коматозного постшокового синдрома там никто не собирается и не будет собираться. Хорошо, что решение данного вопроса (пока) оставили за мной. Пока… Ваши предложения, товарищ полковник, должны лежать у меня на столе, – генерал зачем-то посмотрел на часы, – не позже девяти часов утра. Завтра! Задача ясна?

– Так точно! Разрешите вопрос? Рекомендаций обязательных к исполнению, ЦУ нет?

Генерал улыбнулся. У полковника родилась надежда.

– Нет, полковник. Работайте. Я уверен, что Вы справитесь. Вы знаете, что и как надо делать. Можете идти.

Генерал-лейтенант лично довёл полковника до дверей своего шикарного кабинета, а сам по пути к ней шепнул ему на ухо:

– Да, Игнат, не мудри, понял? Дороже станет…

Полковник, строго по-военному кивнул, повернулся на каблуках и исчез за бесшумно закрывшейся за ним дверью.



«Если генерал за Валерку будет стоять за наших так, как хочет показать, то я майора вытащу. Если нет, то его уже ничего не спасёт. Ну, майор, ну и идиот! Скотина! Дубина стоеросовая!!! Что он задумал? Кто у него был? Только артисточка эта, а больше никого не наблюдалось, только наши. Надо ещё раз послушать её болтовню. Что-то вокруг неё какая-то мышиная возня идёт. Надо поглубже копнуть, понять, что же там такое мутное твориться? Проверить её контакты тоже надо, но вряд ли что-нибудь существенное выползет наружу. Может быть, с властями что-то не поделила? Ходили какие-то слухи… не к добру…

…и генерал промолчал – финтит старый… и Валерьян ни гу-гу. Что ж, их можно понять. Если бы я решил свалить, то бы тоже ни гу-гу, но он же профи. Не знал, что могут писать? Должен был знать! Что я лопочу? Стопроцентно знал. Значит, уверен в себе и своих действиях тоже. И это радует!.. Да, кстати, что там Валерий утворил с жучком? Посцал на него, что ли? И что там с артисткой, в конце концов? Вроде, ничего такого, чтобы… Ладно, времени в обрез. В процессе всё узнаю».



Полковник предупредил в отделе, что сматывает по делам, и рванул домой. Только там он сможет всё хорошенечко продумать, выработать стратегию и прикинуть хрен к носу. Своё будущее, в котором Валерию будет отведена значительная роль, его сейчас волновало больше, чем чьё-либо ещё. Остальное может подождать. Тут жизнь на кону, и в который раз!..



«Надо майора вытаскивать. Он последний оставшийся в живых его настоящий боевой друг и товарищ – ему он верит. Раз уж Валерьян свободно говорил с артисткой при допущении возможной прослушки, то мне там делать нечего. Завтра часов в семь или шесть утра покручу её болтовню, покумекаю, пока в отделе никого нет. Надо оценить их тон и прочие нюансы, а так нечего измышлять, но это всё завтра. Её шеф пока не трогает, наверное, и не знает об их контакте, вот и добренько.

Завтра ещё надо ребятам сказать, чтобы не совались пока менять микрофон. На чёрта он вообще там нужен? Да на дьявола мне всё это надо?!! Сам бы давно свалил из “фирмы”, да за меня уже некому будет заступиться! Дела, блин! Вот же попал, так попал».



Игнат Петрович попросил водителя остановиться на оживлённом проспекте, отпустил служебку и потопал домой пешком, решив немного успокоиться.

«Задолбался я в четырёх стенах ушастых сидеть. А на воле воздух-то такой!»



* * *



Валерию скоро должны снять бинты. Врач когда-то высказал своё удивление тем, что раны у его пациента иногда открываются без видимой на то причины и ни с того ни с сего начинают кровоточить. Свои удивления он на свой страх и риск, вопреки отрицательному отношению начмеда к излишней писанине, портящей общие показатели выздоровлений, фиксировал в истории болезни Ви-Ай-Пи-шного больного. Сей исторический документ, обозванный «Медицинской картой» майора такой-то службы, сякой-то бригады, никакого-то подразделения тов. Долгорукого Валерия Георгиевича, энного года рождения, врач держал в своём сейфе по приказу того же начмеда.

– VIP-шник – секретчик, не иначе. Интересно, – думал ведущий врач, – а ФИО пациента тоже липовое или как?

До сих пор он обходился банальными обращениями к нему типа «дорогой мой товарищ», но однажды ляпнул «уважаемый» и почувствовал, что чудом избежал хорошей затрещины.

– Надо быть поосторожней с ним в будущем, – резюмировал медик.

Медсёстры сходили от него с ума, и врача душила зависть и ревность к Валеркиным успехам. Сам же врач к тому часу своей жизни уже успел слегка располнеть, а на голове стала проявляться плешка, словно проталина в лесу, которая обещала быть более устойчивой к напастям и невзгодам, нежели организм самого эскулапа. Однако он был грамотный и толковый потомственный хирург в энном поколении, интеллигент и, без сомнения, огромный талант в своём благородном костоломскоремонтном деле. Всякие подлости ему были омерзительны, и, несмотря на свои личные неприятия кого или чего-либо, он пытался оставаться честным как перед собой, так и пред ликом божьим. Наверное, именно из-за этих своих положительных качеств он так и не добрался до защиты кандидатской диссертации, светившей ему новым званием, очередными звёздочками на погонах и, конечно же, более высоким окладом с соответствующей его талантам возможной руководящей должностью. Всё его естество сопротивлялось закулисной возне и мелкоподданическим интриганским отношениям, царившим в учёном мире. Вот как раз поэтому Леонид Аристархович крепко тормозил.

Хоть он и ревновал Валерия, но всё-таки был на его стороне. Совсем скоро он совсем забудет о том, какую зависть питал к нему когда-то и станет ему другом. Скоро…

А сейчас Леонид Аристархович мелко и абсолютно неразборчиво заносил в медкарту данные по последнему обследованию майора. Его каракули сильно смахивали на последнюю перед кончиной кардиограмму кота Леонида Ильича Брежнева, в один священный день подаренного ламой и не единожды спасавшего генсека от крутых неприятностей типа смерти.

Если бы только врач знал, как старается в постели со своими подружками Валерий Георгиевич, чтобы как можно на более длительный срок затянуть полное заживление своего сквозного ранения и перебитых рёбер, то лично бы набил майору его весёлое интеллектуально-аристократическое рыло! Что этот его шаг со стопроцентной гарантией оказался бы плачевным для Леонида Аристарховича, то он такого и представить себе не мог. Слава Богу, он этого не знал и сваливал затянувшееся выздоровление оного на козни психики.



* * *



Валера уже самостоятельно стал передвигаться по генеральской палате, прижимая правую руку к пострадавшему боку и груди. Было больно, но он лёгонько так ёрничал: «Зато девчонки оказались толковыми сестричками, не заставляют перенапрягаться всем телом, а только лишь (ха!..) его частью. Берегут мой организм как зеницу ока, но кровушка, слава Богу, пробивается наружу. Потянем времечко, да?»

Валерка улыбнулся этим своим мыслям, но тут же сморщился от боли и зарычал, наткнувшись на открытую дверь туалета: «Блин! Шьорт побъери, больно же, скотобаза! Какая дура дверь не закрыла? И что с моей головой? Совсем нюх потерял, не вижу двери перед самым носом, придурок! Вообще-то я не плох, точно говорю, артист не хуже Машеньки! Все меня видят разным, но только с ней я настоящий. Но что же с ней сейчас? Где она?»

У Валеры давно не было «отлётов» в астрал, и данный факт стал нешуточно беспокоить майора: «Может всё дело в этих таблетках-уколах? Подавляют психику и инстинкты, нарушают концентрацию и реакцию, мешают сосредоточиться, анализировать и упорствовать в достижении цели? Или надо самому побольше тренироваться? Несомненно, но такой тренинг можно позволить себе только дома, если до этого «случайно» не помру, конечно. И вопрос о моём увольнении ещё не решён, а иначе бы Васильев давно бы прискакал ко мне на рандеву. А так и носа не кажет, добродетель...»



Отсутствие астральной связи с Машенькой очень угнетало Валерия: «Может, у неё так всё плохо, что её мозг из-за происшедшего автоматически заблокировался, а я именно поэтому не могу к ней достучаться?»

Рассуждал майор достаточно трезво: «В локалах несколько недель кряду не мог её обнаружить, когда ещё мог передвигаться по ним. Вообще не встретил там никого из знакомых: и Жорку не видел, и Машу не нашёл. Я же так надеялся! Зря, значит… Проехали, точка. Потом сделаю ещё попытки, не отступлю. Главное – это на шелупонь запредельную не отвлекаться. Мешают только! А Марийку что-то всё-таки экранирует, или может быть меня, или что происходит, в конце концов, на том и этом свете?»

Вопросов было много, а любой ответ добавлял, в свою очередь, кучу дополнительных вопросов, которые росли в геометрической прогрессии, но все эти вопросы надо было каким-то образом решать, и решать быстро.

Вчера он обнаружил ещё один топорно скрытый долгожданный микрофончик: клоп или жучок, insect – насекомое, одним словом, – это уж как хотите, но всё идёт по плану.

«Видно, что второпях его всунули, как придётся. Ну и хохма! Когда только успели? Или я в прошлый раз его не заметил, что вряд ли? Я тут что, инсектологом нанялся, что ли? Надеюсь, что без видика. Такую порнуху генералитет не перенесёт! Ха-ха-ха-ха!.. Они просто ласты от такого зрелища склеят! Такой остолбеняк заработают, ха-ха-ха… сгорят на работе!.. Хо-хо-о-ох… больно, блин!»

Валера задержал дыхание. Рёбра неприятно хрустнули и укололи его раскалённым клинком в не зажившие до сих пор ткани.

«Какое скотство! Даже с девчонками любиться не так больно, как просто ходить, не говоря уже про смех».

Тут Валерий припомнил, как расправился со вторым жучком, и, уткнувшись головой в сгиб локтя, снова заржал, как голландский мерин: «Я ж его, родимого, к унитазу приладил, чтобы журчанием и прочим сортирным саундом ребятишки порадовались, а потом, часика этак через три-четыре, я сделал тпру-у-у, ант-пру-у и что-то там ещё, ха-ха-ха, да и булькнул его в очко на хрен, га-га-га-га!.. Утопил бедолажку к шишам собачьим, хо-хо-хо, Му-Му, блин, не могу-у больше, спасите, о-хо-хо…»

Валерий хрюкал около получаса, слёзы текли по щекам, но истерика вскоре прошла, хохотунчик изволил откланяться, а майор нацелился на более продуктивный метод ничегонеделанья, если под ничегонеделаньем подразумевать попытку выживания и самосохранения, а не считать её простым желанием или прихотью, конечно.

«Что же они тянут с моим заявлением?» – отсутствие реакции со стороны конторы его напрягало, но он предполагал и такой поворот событий.

«Проверяют, а буду ли я дёргаться, засуечусь или как? Смотрят, какие же я всё-таки шаги предприму дальше? А никаких! Получили? А в каком я был психическом равновесии, когда писал эту телегу? Мало ли что у меня в голове, да и что взять с больного? Но они ещё проследят, а буду ли я нервничать, допускать некие промахи, искать контактов с кем-либо, кого попытаюсь задействовать в своих интересах, что предпринимать буду… Что предпринимать буду, что предпринимать буду? Трахаться!!!»

Он, как робот, повернулся всем телом в сторону кровати, продолжая фантазировать в рамках придуманного сценария: «А если бы тут снимали кино, то при каком бы ракурсе они это бы сделали, чтобы зритель всё отчётливей увидел, чтобы картинка посочнее была?»

Валерке опять стало жутко смешно, и он стал медленно через нос выдыхать воздух, пытавшийся под нарастающим давлением вырваться наружу, но не выдержал и заржал в полный голос, словно раненый конь, уже двумя руками схватившись за бок и грудь:

– Га… кхе… а работа оператора… ха… кхе-кхе, ой, блин! Ха-ха-ха-ха… Он же от «столбняка» помрёт к… Га… га-га-га-га… как и генералитет!.. М-ммм… Блин!

Он бочком уселся на край кровати. Немного успокоившись, Валерий задал про себя очередной нужный вопрос: «Где же всё-таки Игнат?»

В палату нырнула Варька с неизменным подносом, накрытым неизменным вафельным полотенцем с вышитыми на нём крестиком красными курочками, и, не обращая внимания на перекошенное от натуги пунцовое лицо майора, панически затараторила:

– Валер, тебя скоро могут перевести. Ах да, и вечернего обхода не будет!

– Да чёрт с ним, с обходом. Перевести? В другую палату?

– Не знаю, не успела доподслушать до конца. Ой, как плохо!.. Что же делать? Валера, милый, Надя тоже переживает, а Наташка вчера в отпуск укатила, даже не попрощалась, сучка, и я тоже переживаю. Я – больше всех! Поверь, милый, я не ревную. Честно-честно! Я, мы знаем, как тебе тяжело… Нам всем с тобой хорошо! А ты честный, и сразу всех предупредил, что никогда не женишься. Некоторые не верят и надеются, хоть ты и говорил, что всё это зря; но мы решили не ревновать и не подличать ни с тобой, ни друг с дружкой. Ты нас всех сблизил, понимаешь? Мы как сёстры стали – это такая редкость среди женщин! Я могла бы этому не поверить, но мне так думать спокойнее. Валерочка, хороший мой, тебе же двигаться больно! Ложись, сейчас прибежит Надюха, мы сами всё сделаем. Тебе не будет больно! Тебе будет хорошо!!! Хорошо?

До Валеры с большим трудом доходил смысл Барбарискиной тараторки. Он думал о том, что ему сообщила Барби: о возможном грядущем переводе. Что с ним хотят сделать конторские? Убрать? Закрыть? Или очередная проверка? Запустили дезу, а теперь смотрят, что он будет делать? Будет ли метаться или заляжет на дно? Надеются на то, что он совершит нечто глупое, сделает неверный шаг и тем самым даст повод принять окончательное решение на его устранение? С них станет…

А девчонки ему определённо нравились: добрые и глупенькие, ласковые и доверчивые, а главное то, что не вредные!

«Да я их и не обманывал никогда! Сказал про своё отношение к любви всё, как есть, в пределах разумного, естественно, но и не врал. То, чего они знать не должны, о том ни слова, конечно. О работе – тем более ни гугу. Зачем подставлять девчушек? Они всё поняли и не ушли. Хотели секса они, хотел и я. Мы все этого хотели – это в первую очередь, а уж потом я догнал, как использовать сложившуюся ситуацию на благо дела. Всё клёво подошло, но я девчонок не обижу!»

Думал герой-любовник о своих подвигах, но неожиданно для себя сделал решительное заявление: «Эти девочки совершили самый настоящий подвиг! Глория им, слава!»



Валерий давно заметил, что в последнее после ранения время стал иметь на женскую половину человечества огромное влияние. Оно и раньше было сильно, но сейчас эта способность заводить женщин у него возросла многократно. Ему не надо было прилагать особых усилий для того, чтобы завладеть вниманием противоположного пола. Всё происходило само собой. Неисповедимы пути Господни! А может быть дело в его глазах? Или всё вместе в комплексе, в комплекте, одним пакетом, так сказать? Возможно, но думать сейчас об этом не хотелось. Пока не хотелось...

Он подумал о Марии, и его охватило сначала отчаяние из-за своих кроватных подвигов, а затем накатило и желание… Одновременно с одолевающими бесовскими мыслями, в его голове стали проноситься воспоминания об ощущениях, полученных при непосредственном участии Варюськи и Надьки. Такие сочные, возбуждающие, упругие как мячик, притягивающие, манящие юные тела! И он их по-своему любил, и они любили его, но тоже по-своему. И им всем от этой плотской греховной любви было более чем хорошо. Они поняли его – это уникальный случай в его жизни. Они друг друга хотели – они это получили!

Впрочем, слово любить здесь не очень подходило, но другого Валерий подобрать не сумел. Он по-настоящему духовно вкупе с плотским притяжением любил одну лишь свою Машу – единственную, неповторимую, умную, добрую, честную, кристально чистую обожаемую девочку, – в этом Валерий уже мог признаться самому себе, но предмет его обожания о том ещё не ведал.

«Её нет со мной рядом… Где же она? Что с ней? Ну сколько же можно задавать себе одни и те же вопросы?! Надоело!!! Предпринимать шаги надо, делать дело, а не спрашивать, – но от присутствия рядом с собой нежной Барабульки он уже так сильно напрягся, что было больно в паху. – Да, игры надо продолжать, игры со всеми, чёрт их дери! А все ли жучки я нашёл?

Извини, Машенька, я говнюк! И девчонки тоже извините. Я вам не врал. Вы знаете, что к чему. Я никогда не женюсь. Вас это если и не устроило полностью, так полностью смирило, что само по себе уже чудесно. Хотите вы? Я тоже! Не хватает только пампушки Светланки…»

Светлана – это врач-терапевт со второго этажа в звании капитана медслужбы. Её сейчас не было в госпитале. Вроде бы, у неё заболел ребёнок. Жаль её. Трудно быть матерью-одиночкой. Свете тоже нежность нужна, но с ней никто не хочет связываться...



Ход Валеркиных мыслей, пролетевших в его мозгу с быстротой фотона в вакууме (и это было ещё медленно!), прервала Варька:

– Ну, давай свою попку, милый. Уже всё готово!

– Что давать, что готово? – Валера дёрнул головой и посмотрел на распахнутый халатик на её груди.

Валерий перевёл взгляд на её руки: в одной из них очень сексуально расположился одноразовый шприц, а пальчики другой подобрались к груди и начали теребить постоянно торчащий розово-красный сосок.

– Какие у тебя большие груди! А соски опять торчат торпедами вверх и немного в стороны. Как же они мне нравятся! У тебя всегда торчат соски? И днём и ночью? С поводом и без? Восхитительно!!! Ты чертовски заводишь меня, чертовка! Ух, прелестница…

Он ладонью погладил Варин живот и груди. От них исходил аромат чистого тела и жар неподдельного желания. Её запах очень нравился Валере. Такой запах нравится всем!

– Ты меня извести хочешь своими уколами и отправить к праотцам, а, Барбариска? Может, к тебе в головку пришла такая киношная мысль типа «Если не мне, так не доставайся же ты никому»? – сей фрагмент Валерий прорычал голосом небезызвестного североафриканского мавра, а Варвара изловчилась и, перегнувшись через любовника, выполнила-таки положенную процедуру, но не в ягодицу, а в плечо здоровой руки. – Ах, так ты меня сейчас завалить хочешь? Прямо сейчас?! Хочешь меня завалить?! От-ве-чай!!!

– Хочу!

Её груди свободно мотнулись из стороны в сторону и дотронулись до его лица. Валерий одними губами, без помощи рук поцеловал одну из них, но медсестричка быстренько разогнулась. На её пухленьких губках играла похотливая улыбка предвкушения.

Валерий засмеялся, обеими ладонями взял её грудь, которую она снова принялась ласкать и, потянув немного на себя, приблизил вплотную к своему лицу. Образовав кольцо из состыкованных подушечками указательных и больших пальцев обеих рук, Валера некрепко сдавил гордость Вари у самого её основания, отчего грудка приняла почти перпендикулярное телу положение и надулась, словно дирижабль.

– «Во всех нарядах ты, душечка, прекрасна!» Твой лучший наряд – кожа, – восхищённо пробормотал Валера, вспомнив всуе классика, Варвара же глубоко вздохнула и подалась всем телом вперёд. – А грудь, ты только посмотри!

Валера водил её грудью по своему лицу и с удовольствием приговаривал:

– Какой цеппелин! Просто Led Zeppelin! Мой приватный тяжёлый секс-дирижбандель!!! У меня тоже есть нечто из воздуховодоплавающего флотского и пещероныряющеобследующего спелеологического арсенала специально для тебя. Flying Big Ben special for you, my dear Barbara! Ты хочешь что-нибудь сладенькое и улётное, Барби? Хочешь взлететь от удовольствия, говоришь? И не боишься залететь? Но даёшь залететь в себя? Потрясающе!!! Говоришь, что хочешь летающего удовольствия? Хочешь UFO или вафельку? Ты хочешь – ты получишь!!! Ты изумительна в своих желаниях, ты сексуальный уникум, ты просто очаровашка!!! Су-чеч-ка… буська, – он уже знал, что Варюха обожает болтовню сексуальной направленности и быстро от неё заводится. – То, что ты делаешь – фаллосально!

Варя не просто заводилась – она просто млела! Ещё немного, и она заблеет, словно «бедная овечка», но уже не от голода, но от пресыщения…

Он слегка сжал губами сосок, быстро-быстро потормошил его языком, а потом до упора втянул в себя. Коротко глянув на Барби снизу вверх, он освободил другую руку и провёл ею по самому низу её напряжённого живота. Варины ягодицы начали конвульсивно вздрагивать.

– А-а-ах, – захлёбывалась медсестричка. – Валерка, любимый, ну как ты можешь? Я задыхаюсь! Как ты мог… подумать? Сказать… такое? Извести тебя… ты что? Это же… просто аналгетик… очень… очень… сильный… Тебе… будет так… удобнее! Милый! Целуй… целуй ещё!!!

Из-за быстро пришедших Варюське в бонус оргазмов, она слегка затормозила и ответила на давно заданный Валеркой шуточный вопрос с опозданием. Внезапно в незапертую дверь на всех парах влетела Надька.

– Опять ты, Варвара, забыла её закрыть на ключ! Ворона, – мяукнула Надька, поворачивая ключ в замке. – Вот застукают когда-нибудь, будешь знать!

Надежда уже расстёгивала халатик… Потом она слегка отклонилась назад, одной рукой спереди оттянула в сторону резиночку узких красных стрингов, а пальцами другой руки, пропущенной хозяйкой юного тела сзади между ног и вынырнувшей впереди, стала быстро-быстро орудовать там, где кончался подбритый в виде малюсенького треугольничка лобок, покрытый светленькими мелкими коротко подстриженными кучеряжками. Вдруг Надя резко разогнулась:

– Засранцы! Без меня! Подождать не могли? Не стыдно? Я давно хочу и целый день уже жду… Я уже мокрая вся! – она схватила графин с кипячёной водой и помчалась в туалетную комнату, сбрасывая на ходу халатик прямо на пол, при этом как-то непередаваемо взвизгнув: – Варька, дура! Быстрее прокалывай его, а-то я сейчас кончу!!!

– Я уже!!! – охнула Варя. – Уже проколола!.. Я уже…



* * *



Вставший ни свет ни заря Игнатий Петрович в шесть утра был уже на работе и стоял перед дверью своего родного кабинета. Там в небольшой приёмной его уже ждал сонный прапорщик, безуспешно пытающийся скрыть зевоту и исполняющий в этот раз роль курьера. По своим же прямым обязанностям прапорщик был «старшим, куда пошлют». В его холёных руках дрожал здоровенный опечатанный пакет, а из кармана кителя торчал буклет или брошюра, на видимой части которой Игнатий умудрился прочесть «Сонник…». Прапорщик передал еле удерживающемуся от смеха тов. Васильеву И.П. пакет с востребованным вчера по телефону компакт-диском из рук в руки и под роспись. Полковник расписался в бланке и отпустил курьера с Аллахом. Потом кусая губы от желания рассмеяться, вскрыл пакет, вынул оттуда CD-R-ку в легкомысленном розовом бумажном конвертике с цветочками по полям и, покрутив её в руках, чуть было не расхохотался уже по полной программе, но, вовремя взяв себя в руки, зашёл в свои апартаменты и задумался: «Что я могу нового узнать? Ничего же у Валерки такого не было и нет! Если бы что-то там и было интересное, то это, несомненно, отразилось бы в рапорте после расшифровки записи. Ладно уж, раз припёрся сюда, то прослушаю ещё разок, может и обнаружу чего, но это вряд ли», – он вставил CD в привод компьютера, подключил наушники, водрузил их на положенное место и стал внимать…

К восьми часам утра он уже знал всё, что хотел: ничего порочащего его подопечного там не было и в помине, да и быть не могло. Полковник слишком хорошо знал майора, чтобы ни с того ни с сего засомневаться в нём. Правда, по тону разговора Валерьяна с актрисой он начал кое о чём догадываться, но про это он не скажет никому.

«Я, кажется, начинаю понимать, что движет господином майором и откуда у него появилось такое страстное желание свалить в тину; но, слава Богу, этого пока ещё никто не просёк. Надеюсь, что так оно будет и впредь. Рапорт генералу давно накатан и лежит в моей папочке, а через сорок три минуты я его вручу начальству с соответствующими комментариями. Авось и пронесёт, аминь! Аллах акбар – Господь велик! Он как Творец един как для ваших, так и для наших. Как там ещё говорится? Что-то вроде: ежи еси на Небеси… – Игнатий Петрович, для чего-то по-заговорщицки озирнувшись по сторонам, быстренько перекрестился. – Уф, ёлка-палка, что сейчас бу-у-дет…»

Полковник достал из ящика своего стола допотопную электробритву «Харьков» с плавающими лезвиями и покрутил её в руках. Потом сплюнул от злости на самого себя любимого за то, что не успел побриться дома привычным станком (от электробритвы у него было сильное раздражение кожи на лице), и, приступив к зачистке, то есть к бритью, начал бормотать на всевозможные лады фрагмент старинного бородатого дорожно-вагонного анекдота, потешно приподнимая при этом брови:

– Харків, Харків, а іхто нахарьків?

Он всё чётко продумал и готов докладывать, убеждать, спорить, чёрт возьми, если это от него потребуется!

«Надо сделать всё, чтобы спасти этого парня! Он настоящий мужик и мне боевой друг, а не просто товарищ майор! Да и на ближайшее, а тем более отдалённое будущее требуются верные и толковые люди, чтобы обеспечить прикрытием ранее подготовленные тылы. Пора подумать и о своей жизни, о себе и своей семье, чёрт побери!

Тяжкие времена грядут, а они всегда грядут и грядут как-то всегда тяжко и не вовремя…»



* * *



Майор на секунду оторвался от Варюськи, но сразу вернул свои ласкающие соблазнительное податливое тело руки на угодное им обоим место. Валерка напрягся до того сильно, что боль в паху и грудной клетке стала ужасно невыносимой, и он взвыл:

– Барбара, варвар, коли быстрее свой треклятый аналгетик! У меня там всё разрывается! Болит сильнее, чем рана, блин! Варвар! Как я мог называть тебя Санта-Барбарой? Какая ж ты святая? Изувер! Игнатий Лойола – твой гадский папа!!!

– Я же тебе только что уже ввела дозу в руку.

– Я сам тебе сейчас введу, мать твою, в попу! Набирай снова! Ампулы с собой?

– Ага, на подносике, я специально взяла несколько штук… уже в шприце. Я всегда беру про запас. Смотри, Валерик, сейчас ещё проколю…

Дрожащая Варвара откинула скомяченное на его пузе одеяло в сторону и глупо хихикнула, увидев колом торчащие на причинном месте больничные штаны типа пижама. Она легонько подтолкнула майора, чтобы тот чуть-чуть повернулся на бок, и стала одним пальчиком приспускать с него штаны для инъекцирования в нужное место. А из туалетной комнаты уже выскакивала Надежда в чём мать родила, только одно полотенце шарфиком болталось на её стройной шейке, а на ножках красовались красные туфельки.

– У-у-у!!! – взвыл окончательно добитый такой притягательной картинкой Валерка.

Её небольшие остренькие грудки подскакивали как на пружинках. Валера застонал. Варя быстро ввела два кубика внутримышечно и лихо отбросила использованный шприц в сторону, который, сделав сальто в воздухе, воткнулся иглой в пол и закачался, как…

Варя хихикнула. Сейчас она могла думать только о сексе и том удовольствии, которое они получат все, независимо от половой, расовой и национальной принадлежности.

А Надя, делая разнообразные танцевальные па, шевелила и вращала бёдрами, медленно приседала, разводя и сводя ноги под разными углами таким образом, чтобы всю эту первобытную красотищу всем присутствующим было получше видно. Одной своей рукой она гладила себя по бёдрам, животу и груди, а пальчиками второй вытворяла нечто невообразимое со своим лобком и тем, что находилось под ним несколько дальше и глубже…

Валера закатил глаза, но сразу же вернул их на место. Он доходил без контакта.

Варька, ещё не успевшая сбросить расстёгнутый халатик, изначально была без своих сексуальных чёрных трусиков, но ножки её обтягивали чёрные же чулочки. Какой стриптиз! У этих девчонок просто талант! Такой не купишь – с таким надо родиться! Два разных тела резко контрастировали меж собой по всем параметрам, но для Валерки, возбуждённого донельзя, они слились в нечто едино целое. Варя, снова взявшаяся за резиночку Валерьяновых штанов и продолжавшая выделывать различные пасы свободной рукой, потянула её немножко ниже…

Теперь в их сексуальную игру окончательно включилась и Надя. Она, вставшая рядом с Варей, направила одну Валерину руку в нужное русло и стала проводить своей грудью по его лицу, пытаясь всучить ему прямо в губы свой торчащий сосочек, который из-за небольших размеров Надиного бюста её же движениями выдёргивался обратно. Варя же, не отпуская резиночку, грациозно перешагнула через Валеру на противоположное Наде место у кровати и стала дублировать движения подруги: она, завладев его второй рукой, наклонилась и успела-таки первой приблизить и вложить свою «торпеду» в уста своего милого, пока он одновременно ласкал их обеих снизу.

– Варька, сучка, так нечестно! У тебя и груди больше и соски длиннее, – абсолютно беззлобно мурлыкала Надя. – Дай мне попробовать, я тоже так сделаю…

Валера принял предложенный девчонками деликатес и целовал им груди уже одновременно, нежно прижимая и пожёвывая губами такие разные по размеру и упругости сосочки, проводя изнутри по ним языком, посасывая и иногда слегка покусывая зубами. Девочки открытыми ртами стонали от неземного наслаждения, проводили по своим пересохшим от жажды любви губам розовыми игривыми языками, мечтая о той секунде, когда они почувствуют Валеркину плоть в себе.

Пока он ласкал их и целовал им груди, Надюшка нашла применение своим шаловливым ручкам: она начала гладить Варю по голове, волосам, ушкам и другой свободной пока ещё груди подружки. Она стонала, поглаживая Варино тело там, куда только смогла дотянуться. Варя же, чтобы не оставаться перед подругой в долгу, перебросила одну незанятую руку через спину Нади и смогла сзади погладить её бёдра, а потом поднялась выше и подобралась к своей цели – её аккуратненькой упругой кругленькой

попке. Надя определённо ждала таких действий и изловчилась повернуться таким образом, чтобы Варечке было удобнее пальчиком полностью входить в неё, не мешая при этом ласкам любимого. Позы были не очень удобны, поэтому девочки слегка поменяли их. Теперь подружки слились вплотную телами и стали языками водить друг дружке по губам, плечам, ушкам и целовать сладкие руки и пальцы, ласкавшие их.

Тем временем хитрая и ласковая Варварка опять взялась за старое: она продолжила очень медленно тянуть резиночку штанов вниз, а Валера, казалось, даже не замечал этого.

– Надя, тебя поцеловать? Ну как тогда, как в прошлый раз? – Варя тоже задыхалась, впрочем, как и все в этой комнате. – И ты тоже поцелуешь меня? Уже не боишься? Ты тоже хочешь этого? Правда? Мы все втроём будем друг друга целовать и делать всё, что только захотим. Ведь это правда, это не сон? Мы хотим всего этого! Скажи, что это правда… Ты хочешь? Валерочка тоже хочет, правда? О-о-ой, как хорошо любить… вас обоих любить! И вы тоже любите меня! Ведь всё это правда, да? Скажите же, сделайте мне что-нибудь, ну пожалуйста! Я для вас обоих всё-всё сделаю! Я так вас люблю!!! Ой…

– Нет, Варюша, я уже ничего не боюсь. Я тоже очень люблю тебя, и Валера нас с тобой любит. И ты меня целуй… и я буду тебя, обязательно буду…

Теперь одной рукой она гладила и щупала свободную грудь подруги, а пальцем другой водила ей по губам, иногда полностью вставляя его в Варин рот, а Варя сжимала его полными губами и теребила языком. Иногда они вставляли свои пальчики друг дружке в рот одновременно, играли языками, а потом искали для любовной игры что-то новое.

Блаженствующая Надя промурлыкала на ушко до сих пор не отпустившей резиночку Валериных штанов Варе:

– Я очень этого хочу, но кто из нас сначала будет с Валеркой? Потом поменяемся, да? Я уже несколько раз изливалась. Сейчас мне много не надо. Я быстро, хорошо, Варечка? Валера уже скоро дойдёт... Будешь второй, Варенька, тебе же надо подольше. Да?

– Да, Надюша, да! Гладь меня пока… гладь, ласкай. И ты, милый, целуй, – тут Варя потянула резиночку чуть сильнее. – Смотри, Надька, сейчас смотри… быстрее!


Смотри же! Он сейчас твой!.. А потом мой!.. Я целую тебя, пока ты с ним, а затем наоборот, да? Да, да, да?! Да!..

– Да, Варя, да! Я смотрю! Тяни, тяни её вниз, тяни! Давай скорее!..

– Девчонки, я больше не могу! Давайте… – только это и успел сказать Валера, как резинка опустилась до критической отметки, и его эрегированная плоть, словно пружина, выстрелила навстречу восхищенно смотрящим, нетерпеливым, жаждущим и ждущим красивым девичьим лицам.

Они ахнули, Надька вскочила на Валерины колени, а Варя взмолилась, одной рукой помогая подруге:

– Валера, милый, поцелуй мне ещё грудь, поцелуй мой животик, поласкай меня ещё руками… везде, ещё… пока Надя занята с тобой, я должна, я хочу попробовать поцеловать её, ведь она очень этого ждёт! – Варя наклонилась, слегка повернулась и нашла позу поудобнее, став таким образом, чтобы Валерка не слишком напрягался и свободно доставал до неё, и чтобы она сама смогла достать до Нади.

Тяжёлые, но счастливые вздохи, мычание, причмокивания, просьбы сделать так или иначе, смены поз и помощь друг дружке в достижении желаемого – всё слилось в одну большую сочную картину плотской любви.

Сейчас опять трудилась Надя, а Варя, дошедшая до критической отметки, множественно вздрагивала от очередного восхитительного оргазма, как всегда пришедшего неожиданно.

– Надя, я уже!.. Тебя ещё целовать… ещё, да? – Варя была уставшей, но счастливой и готовой на новые подвиги. Она хорошо знала, что её действия скоро приведут к ней очередные незабываемые ощущения, а усталость – это ничто по сравнению с ними.

– Да, да, да, – просила, захлёбываясь, Надежда. – Я тоже уже… много раз…

– Потом снова поменяемся. Попозже… да, Наденька? Ты тоже поцелуешь меня долго?

– Да, да, да! Я уже… скоро… милого… удовлетворю…

– Валера, милый, ты любишь мою попку? Она такая упругая! Да? Да! Возьмёшь её? Да! Да! Говори!!! И Надькину тоже? Да? Да!!!

– Я тоже хочу! – Надя сипела и плакала от счастья, вздрагивая параллельно с движениями своей подруги и любовника. – Возьмёшь её, Валера? Я хочу. Да? Да-а!..

– Какая ты сладенькая, Надюша! Милая…

– Ты очень-очень вкусная, Варенька!..

– Валерочка, милый, ты такой, такой, ой… ах… – мычали девчонки, пребывая в полном трансе и невообразимом экстазе, плохо понимая то, что лопочут и делают. Секс был для них любовным наркотиком, от которого девчухи напрочь потеряли головы, и они говорили и желали того, о чём в здравом уме никогда бы даже не заикнулись вслух. Запретная любовь полностью завладела их сознанием. Подружки делали всё, чтобы испить эту любовь досуха.

Со стороны вся картина выглядела клубком шевелящихся, ёрзающих, вздрагивающих и стонущих змей или многослойным живым бутербродом на горячей сковородке.


Девочки самозабвенно отдавались греховной страсти, не думая больше ни о чём, кроме секса.

– Надя, Варя, девочки, я сейчас, я уже! В который раз, милые, родные! Ловите меня!!!

Они бросились к нему, и он снова выстрелил…



Сколько раз они повторяли это за сегодняшнюю встречу? Откуда брались силы у него? Такого он сам от себя не ожидал! Он даже не представлял, что гиперсексуален. Это что? Ещё одно его новое приобретение? Или он каким-то образом умудрился разбудить спящий до сих пор свой потенциал? Он сам этого не знал. Он, годами не видевший женщин даже по TV, которого у них и не было, сейчас как с цепи сорвался, навёрстывая всё упущенное в военной юности. Потом, правда, у него было много женщин, но довольно редко и нерегулярно, хоть и по полной программе. Но что вспоминать былое? Он жил настоящим с надеждой на будущее.

Да что там говорить? Теперь ему было и вовсе не до рассуждений. Он весь был во власти Велги – древней как сама жизнь повелительницы секса, – которая одинаково легко распоряжается желаниями как мужчин так женщин.

В настоящем он придерживал ладонями Варину попочку, которая двигалась сверху над нижней частью его живота и конвульсивно вздрагивала от серий волнами набегающих оргазмов. Варя располагалась на коленях спиной к Валере, а Надя стояла прямо между ними лицом, грудкой и своим плоским натренированным животиком к лицу любовника. Им было очень хорошо втроём, и ничто уже не пугало и не смущало их. Они делали всё, чего только не пожелает неуёмная девичья фантазия и богатый мужской опыт.

Валера и блаженствующая Варя застонали, задрожали и замычали теперь одновременно, делая последние добивающие махи, а Надя всё ещё продолжала интенсивно двигать бёдрами, играя со своей промежностью так, чтобы любимый всё подробно рассмотрел, но мгновение спустя догнала своих любовников и испустила очень длинный, томный, сладкий и протяжный стон-мольбу…

– Да-а-а-а!.. Когда отдохнёшь, то и мне так сделай, ну как Вареньке, хорошо? Миленький, ну пожалуйста, а я тебе помогу… так…

– Валера, мы всегда твои! Делай с нами всё, что только пожелаешь… везде и всегда! Мы на всё согласны! Возьми Наденьку за попочку, смотри… видишь, как она ждёт? Она любит это… как и я! Мы обе тебе поможем. А если хочешь, то мы примем к себе в наш маленький гаремок-теремок даже эту врачиху. Хочешь? Подумай о ней, подумай о ней голенькой, представь её прелести… Все прелести… Светку хочешь тоже, да? Она красивая… А она сама согласна? Да, Валера? Ты хочешь её, и мы тоже будем хотеть её. Мы все вместе хотим её! Тебе это приятно?

– Она тоже хочет, но боится.

– Тогда нас много! И мы все хотим тебя!!!

– Нет, она откажется.

– Посмотрим…



Была глубокая ночь. Новый день начинал свой отсчёт. Валере очень повезло, что с прослушкой он разобрался ещё вчера, иначе ему бы не дали прохода в конторе! Завистников у него нашлось бы больше штата сотрудников. Нет, пожалуй, больше всего населения штата Пенсильвания! Или всех штатов вместе взятых? Страдальцев везде достаточно…

Надя и Варя, ужасно уставшие, но счастливые и удовлетворённые, после небольшого перекура начали подготавливать Валеру и себя самих к новым атакам, к новым приступам параноидальной любви с полной потерей самоконтроля, чего они, собственно говоря, сами желали до умопомрачения! Они опять раздраконили себя и милого ласками, словами и живым видео, раскрывая друг другу свои сексуальные фантазии, прося его исполнить их с кем-нибудь из них по очереди или со всеми одновременно.

Наде нравилось наблюдать за этими играми со стороны, нравилось участие в них и нравилось демонстрировать себя в разнообразнейших позах. Варе нравилось


чувствовать и делать всё! Им обоим нравилось чувствовать и делать всё, чем они довольно успешно и занимались уже много часов кряду. Усталость не могла остановить любовников. Медсестрички, закатив глазки к Небесам, молились лишь об одном: «Господи, дай Валере ещё сил!!!»

Девчухи старались не спрашивать Всевышнего только об одном – это откуда же у их милого мужчины берётся столько сил? И опять молились о том, чтобы силы эти неожиданно не закончились. При их плавающем рабочем графике у сестричек не было никакой надежды найти нужного мужчину где-то на стороне, а такого второго Валерия – так уж совсем невозможно. Что бы они без него делали? Игрались бы друг с дружкой?

– Такого не бывает в природе! Уникально! А если он скоро насладится, насытится и расхочет нас? А если он бросит всех и уйдёт? Нет, надо его ещё больше, ещё сильнее привязать к себе, – думали и говорили подружки: – Мы сделаем для этого всё-всё! Нам нельзя его потерять! Ни в коем случае нельзя потерять его силы и умения!! Нельзя!!!

И вот он в очередной раз начал напрягаться! Варька на этот раз опередила Надю, склонившись к нему первой. Надя же подставила себя для его ласк и умудрилась при этом сама каким-то образом дотянуться до Вари и начать поглаживать её – она уже поняла, а если точнее, то знала наверняка, что Варюська в долгу не останется…

Опорожненному и опустошённому донельзя Валерке практически нечем было извергаться, и он проторчал с Варюшкой и Наденькой более полутора часов. Девчонки – эти сущие бестии, – осушили его до дна, высосав из него всю энергию. Наконец-то он, тяжело охнув, выбросил свои последние энзешные накопления.



* * *



Без трёх минут девять утра полковник Васильев переступил порог приёмной генерала. Молодец за дубовым столом торопливо схватил трубку телефонного аппарата и, даже не поприветствовав старшего по званию, напряжённым от волнения голосом, доложил:

– Товарищ генерал, полковник Вас… Есть! Уже… – адъютант как-то глупо завращал глазами, затем опомнился и попытался отрапортовать: – Здравия желаю, тов…

Полковник прервал его:

– Что случилось?

– Да тут… с восьми утра… того…

– Ясно! Сколько их?

– С генералом трое, тов…

– Уже пригласили?

– Да, то есть, так точ…

– Открывай!

Молодец схватился за ручки дверей, ведущих в громадный генеральский кабинет, соединённый с ещё двумя комнатами. Одна из них была продолжением кабинета и служила для личных или иных встреч без пиджаков, но ещё при галстуках и не совсем на бровях.

Эта первая комната была проходной по сути, но свободно передвигаться по ней мог, конечно же, только хозяин этих апартаментов. Из этой комнаты «для иных встреч» вела дверь в третью небольшую комнатушку, служившей хозяину и спальней, и гардеробной, и ещё чёрт его знает чем. Уже из гардеробной-спальни можно было попасть в ванную и туалетную малюсенькие комнатёнки. Двери всех комнат, естественно, запирались хитрыми ключами, дубликатов которых не было ни у кого. Генерал мыслил по старинке и презирал электронные замки, которые его служба взламывала на раз. Полковник всё это знал.

«Целая квартира на работе! Моя жилплощадь и того меньше, – думал он. – Что за жизнь бекова – нас трясут, а нам некого?! Ладно, чёрт с ними со всеми! Надо спасать Валерку. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Будем играть с ним вместе, тьфу три раза и ё-п-р-с-т ещё три раза, чтобы конкретно не сглазить, и всё будет…

Как там майор шутит? Вот, не ё-п-р-с-т надо говорить, а «ёпрст» в одно слово! Точно, прямо в десятку! Ёпрст!!! Иди, Гнат, спасай друга. Он тоже спасёт тебя, когда наступит время «Че» и придёт час «Пи» в день «Дэ». Ну, с Богом, Игнат Петрович, ура!»

– Разрешите, товарищ генерал-лейтенант? – Васильев, переступив порог кабинета, сразу увидел визитёров с напряжёнными бледными лицами и очень неприятными глазами.

Генерал выходил из смежной комнаты, поправляя на себе гражданский костюм, который сидел на его моложавой фигуре как влитой.

«Так, бледные спирохеты уже тут как тут. А генерал-то, генерал каков! Дороговат костюмчик-то, – мелькнула ёрнушка у Васильева, и он про себя съязвил. – А у меня кольчужка коротковата. А конязь наш, небось, куда-то намылился ужо…»

Потом полковник мысленно заголосил в стиле киношного шаржа: «С царём биться дальним, хана постылаго воевати, супостата жаднаго раскрутити на бабульки бешенныя аль с конунгами заморскимя да халдеями степными потнымя бодаться по делу нетверёзому подаётся восвояси кормилец наш на хре-е-ен? Да на кого ж ты нас, холопов мерзких, покидаи-ишь-то, отец родимый, батюшка-а-а? Не берёшь нас за собою на столы богатыя девами юными накрытымя со снеданнем сытным да стравами заморскимя а-ля фуршет сутра ранёхонько-о-о? Куда уж нам с мордовскими-то рожами, где уж нам уж... а то как бы ж вам жа ж мы бы ж там жа ж не того жа ж… – Васильев резко оборвал сам себя, одёрнулся и добавил: – Дурость моя – это не к добру!»

Визитёры не вскочили при виде генерала, но внимательно посмотрели на него – это могло говорить о многом, а могло и вовсе ничего не говорить. Тот кивнул головой:

– При полковнике Васильеве можно. Ращу себе смену, – хохотнул он и зыркнул на Игната Петровича.

Тот стоял с каменным лицом: «Начинается! Что за ерунда? Впервые слышу! Смену он растит, блин. Он или издевнуться захотел или проверочную шпильку вставить, но я же не пацан зелёный! А может, он на этих «бледно-серых» таким образом решил надавить с моей помощью? Возможно. Жаль, что цели его не знаю. Легче бы мне было играть. Игра всю жизнь, и не по правилам, как всегда. Игра за жизнь на жизнь. Когда среди своих идёт такая подсидка – это совсем уж паскудно, но теперь каждый сам за себя. Тут нет своих или чужих – есть своя жизнь и не своя. А ты здесь свой только пока нужен.

Сейчас решают Валеркин вопрос. Хотя это очень странно. Такие вопросы всегда решались в оперативном порядке на гораздо низшем уровне, а почему сейчас такой консилиум собрали? Я знаю, что майор слишком много знает, но откуда об этом знают «серые»? Не к добру…

Если он нужен, то будет жить. Жизнь Валерки стала для них очередным вопросом, требующим решения. Дожили, блин! Система …! Сейчас что-то будет, и я почти наверняка знаю, что именно будет. Я же не салага мелкий, в конце-то концов! Начнут сразу с меня и… пошло-поехало. А этих, в сером, даже не представят мне. Сейчас увидим, прав ли я?»

Все эти мысли в максимально сжатом виде табуном мустангов прогалопировали где-то в черепе полковника.

– Игнатий Петрович, у Вас подготовлены материалы по делу?



* * *



Счастливые и чрезвычайно удовлетворённые девчонки давно исчезли из генеральской «запретной» палаты. Подружек мучил вопрос: куда переведут их раненного друга? Он даже в разобранном продырявленном виде был потрясающе неутомим! А каков он, когда в полной норме и форме? Этого они даже представить себе не могли и жутко боялись потерять его и его силы, которыми он так опрометчиво разбрасывался направо и налево. От его сил и умений они испытывали какую-то особую, необъяснимую и крайне острую зависимость. Сейчас же ему просто надо вовремя прокалывать анальгетик, витамины, что-нибудь из иммуновосстанавливающего и, если продлит Леонид Аристархович назначение, то антибиотики, в которых уже не было острой необходимости, – их переизбыток только навредит. Они даже могут вызвать непредвиденные и никому не нужные осложнения, а кому нужны осложнения? Да никому…

Однако рана его от постоянно обеспечиваемого медсестричками сотрясения, перенапряжения и, как следствие, повышенного давления постоянно кровоточила, но была аккуратненькой, чистенькой и ничуть не загноившейся. Валерка, казалось, никакого дискомфорта не отмечал, и медсестрички перестали беспокоиться. Всё было, вроде, под контролем, и Валерий уверил их, что сердце у него в полном порядке, а этими всеми уколами и совокуплениями подружки его не посадят, но закалят. Такой шикарный секс без злобы, зависти и прочих нехороших мыслей стоил того – он устраивал и удовлетворял всех без исключения участников процесса, а так же чем-то напоминал яростную битву титанов с кучей разномастных богов с вершины Олимпа, а точнее, с их женской половиной.

Этакая классическая греческая борьба под одеялом пришлась бы по вкусу самым требовательным сексуально корсарствующим античным матронам. Олимпийские высокосотворенные, всемогущие и многохотящие половые разбойницы, крепко перебравшие любовного нектара на последнем коктейль-парти, ради высокого земного соития моментально исцелили бы майора. Паркетно озабоченные и донельзя одурманенные сексуальными божественными фантазиями, они вознесли бы его прямёхонько на Олимп с последующим перемещением в любое благополучное место в пространственно-временном континууме по личному майорскому усмотрению и велению. И нет проблем! А чем же им ещё таким заниматься на горной круче, как не удовлетворяться по полной программе? И если для этого требуются чудеса, так почему бы и нет?

Одначе древние богини не крепко спешили посетить Валерия Георгиевича с визитом доброй воли. Именно поэтому ему не приходилось рассчитывать на целительный нектар и передачи с бананами, тянь-шаньским женьшенем, селёдкой, персиками, корнем мандрагоры и помидорами, трогательно завёрнутыми холёными шаловливыми ручками богинь в вырванные из газеты «Знакомства» листы и любовно упакованными в пластиковые пакетики с картинками, рекламирующими божественно изумительный отдых в райских кущах обшарпанного туристами Олимпа. Ему оставалось лишь удовольствоваться манной кашей, Варькиными уколами и божественно сладкими торопливыми поцелуями медсестричек...

Валерий за любовь платил любовью – и это было честно. Сестрёнки не отставали и старались изо всех своих земных сил. В отличие от древних богинь, наши славянские, околославянские и совсем неславянские земные девчонки были юны, милы, любвеобильны и не злопамятны, ну а если уж и любили, то любили ярко, пылко, самозабвенно и пока ещё преданно. Олимпийские же богини, впрочем, как и другие мифические героини, явно не страдали такими тяжёлыми наследственными хроническими душевными заболеваниями как честность, самозабвение и преданность. Куда им до наследниц любопытной Евы, некогда лихо взломавшей удалённый доступ в божественный пепьютер ради получения исчерпывающей информации и получившей за сие хакерство соответствующие плоды в виде полного перемещения материализованной плоти вкупе с детородными органами, набором чувств, эмоций и ощущений на сладостную и смертельно опасную Терра Инкогнита! После её подвига почкование временно отменяется, если все мы изначально не виртуальны, конечно.



Валерка грезил. Или бредил? Да нет, вроде бы, не должен уже. Ему было стыдно перед Машей за его сексуальные подвиги. Но почему он переживает по этому поводу даже во сне? Она, наверное, совсем не помнит его, а ему секс сейчас необходим по всем собственным доврачебным показаниям и для дела. И перед сестричками он чист – ни одного разу не соврал. Он таким макаром старается выжить, что уже само по себе похвально, и пытается заставить собственный организм повиноваться его воле. Негу же он подарил девчонкам. Трудно устоять перед безумным порывом страсти, да и зачем ему бестолковые жертвы в виде лишения себя возможности быть мужчиной, от которых никому не станет легче? Никому…

Он успокоился, решив, что раз уж всем хорошо, а Машеньке от этого не плохо, то и совесть его чиста как перед ней, так и пред своими любовницами, которым настоящее положение вещей самим нравилось в гораздо большей степени, нежели ему. Но совесть-то гадская всё же покусывала его, подгрызала нервы в самые неподходящие минуты.

Дремучие размышления на темы сексуальной верности наконец-то сменились у него чем-то другим – эта Машина тетрадочка, ох как же она притягивала его! Валерий, чтобы не сорваться и не начать читать девичий труд, переложил злополучную тетрадь сначала под подушку, а затем и вовсе засунул под матрац, откуда выудить Машину прозу ему в болезненном состоянии будет гораздо труднее. Даже то, что она не будет постоянно попадаться на глаза, облегчит ему исполнить своё решение не читать её до особого разрешения автора.

По TV на одном из музыкальных каналов шёл клип Gerry Rafferty с кантри-песенкой «Can I Have My Money Back?», а затем снова зазвучал Gary Moor со своими блюзами, заставляющими окунуться в безумные мечты с головой.

Транслируемый в записи концерт из Лас-Вегаса отличался целой плеядой приглашённых артистов, в чьё число входили такие мэтры блюза, как непревзойдённые B.B. King и Eric Clapton. Такие песни заставляют действовать – вот это и есть его с Машенькой спасение!!!

Валерий уверенно знал, что в аду говорят на русском языке, и он закричал по-английски прямо в Небеса, надеясь, что его хоть таким образом там услышат и поймут, раз на родном не хотят внимать:

– Save our souls, my Lord, mayday! Vivat music, Vivat blues! Save me, my God! In God and Music we trust! – и, не удержавшись, всё-таки добавил на родном языке: – Не дай погибнуть в расцвете сил и таланта, блин!!! Алло, спасай, пожалуйста! Тебе жалко, что ли?

Валера попробовал вылететь из тела в локалы, чтобы попытаться там найти некоторые ответы, как он делал сие раньше, и вызвал в себе специфическую дрожь – необходимые для воспарения вибрации определённой частоты колебаний, – но у него снова ничего не вышло, и это в который уже раз!

«Меньше трахаться надо, придурок! Ведь ты столько сил теряешь, идиотина! Даже спортсменкам перед грядущими состязаниями запрещают подобные контакты всех типов, включая оральные, так как трах высасывает всю энергию, необходимую для борьбы и победы, а мужикам – тем более! – сказал он сам себе. – А тебе предстоит долгая борьба, и, в конечном итоге, обязательная долгожданная заслуженная победа… не меньше! Потом надо будет снова попробовать сделать вылазку, но только после хорошего отдыха. Сколько времени надо поститься, чтобы добиться нужного результата? Неделю? Две? Больше? Меньше? А чёрт его знает, вот сколько! А такой срок чертовски долог, боюсь, что не выдержу…»



Скрипнула дверь:

– Валер, не спишь?

– Нет, Барбариска, сладенькая моя девочка, уже не сплю. Соскучилась?

– Угу, а ты? Устал, наверное, бедняжечка. Милый Валерка… Надька уже убежала, а я осталась. Хочу тебе кое-что показать!

– Барби, ты меня убьёшь! Сколько можно?!! Да я и не знаю такого места у тебя, которое оказалось бы скрытым от моего всевидящего взора – ты именно им хочешь похвастаться? Да и ты, милая, не очень-то прятала свои прелести, скорее наоборот – демонстрировала мне всё более чем откровенно. Сама, небось, от такой панорамной демонстрации получала неописуемый восторг, не так ли, золотце ты моё камуфляжное? Эксгибиционисточка ты моя ласковая… Я, наверное, только печени твоей ещё не видел, не достал пока… Чем удивить-то меня хошь, милая секси-гёрл? В чём твоя невероятная секс-миссия?

– Ох, Валерка, балбесик! Ха-ха! Как говоришь? Секс-миссия? Ха-ха-ха… учудил… Она тебя вылечит, но я сейчас не о том. А до печени моей ты достал, ох как достал, отпальпировал изнутри на все сто, и мне такой изо… (изо, хи-хи) изощрённый внутренний массаж оч-чень даже нравиться! (ИЗО – ха-ха, – изобразительное искусство! Это уже снаружи, хи-хи…) Но я о другом пока… Вот, слушай: один наш компьютерщик записал выступление этой Милы Ярославцевой, вот! Размножил запись на CD, а я одну такую болваночку выторговала и прикупила за пять американских рублей. Это раритет! Хочешь послушать её?

– М-м… ну… Да!!!

Варя, услышав положительный ответ, шустренько вынырнула в коридор и минуты через три вернулась с маленьким бумбоксиком. Проделав с ним все нужные манипуляции, нажала клавишу. Из бумбокса полился чистый голос актрисы, вещавшей о болезни Марии Гундеевой и временной замене её собой. Валера навострил уши, а Варя, по-своему расценив заинтересованное выражение на лице любовника, нырнула к нему под бочёк.

– Барби, опять дверь открытой оставила? Застукают – лажа будет!

– Сейчас, милый, а ты сможешь? Отдохнул хоть немножечко, поспал? Накопил?

Валерка нажал на клавишу «Пауза» и тяжко обречённо вздохнул.

– Не знаю… не знаю, смогу ли, достоин ли, оправдаю ли доверие партии и правительства в такой тяжёлый ответственный момент для нашей Родины, когда космические корабли бороздят просторы Большого театра… Варвар, ты меня убьёшь. Знаешь, давай послушаем пока сидюшку, а ты дверь того, прикрой на всякий случай, вдруг заторчу…

Варька радостно взвизгнула и помчалась к двери.

– Сейчас, сейчас, сейчас… Бегу, балагур мой милый, – она расхохоталась, потрепала его по волосам, чмокнула куда-то в район уха и, пританцовывая и спотыкаясь о собственные шлёпанцы, «продефилировала» к двери со скоростью скорого поезда времён завоевания Дикого Запада. От неожиданно резвого соскока с кровати, её халатик на попке задрался, а под ним, кроме всё тех же чёрных чулочков, никакого нижнего белья больше не оказалось. Под халатиком сверху на теле была только цветастая рубашечка и золотая цепочечка, болтающаяся на её нежной шейке.

– Всё повторяется, – буркнул майор. – Но от такой попочки не возможно быстро устать, а устоять – так просто немыслимо!

Выполнив необходимую «дверную» процедуру, Барби плюхнулась на ложе любимого, собираясь с превеликим рвением удовлетворить прихоти майора и свои буйные фантазии, но кровать дёрнулась так сильно, что Валерка скривился от боли – действие укола кончилось давно. Варька аж охнула, увидев на его лице гримасу:

– Это я тебя так возбуждаю? Или ты представил Надьку, а может Светку? Или всех нас троих одновременно? И что мы делаем все вместе? А может, ты хочешь дождаться из отпуска Наташку? Она не стоит тебя! Совсем без фантазий, туга на выдумки и врунишка… А тебе очень хочется наше порно посмотреть? И поучаствовать тоже, да? А ну отвечай! Кого из нас ты хочешь поцеловать первой? А куда? Тебе уже хочется, правда? Сейчас я тебя эрегирую на раз, милый. Только учти, что прокалывать тебя уже нельзя – много вредно! Потерпишь? Я постараюсь для тебя, поверь, сделаю всё так, чтобы ты не чувствовал острой боли, хорошо? Валерик, я уже третью смену из-за тебя внепланово запахиваю. Ой, я сказала «смену»? Наврала! Сутки! Третьи сутки!!! Вот деньжищ получу в эту получку – море! Не волнуйся, дорогой, я знаю, что делаю, – тараторила ничего не замечающая Варька, и даже позабыла о своём неустойчивом счастье. Она отмахнулась от всего, что могло бы помешать приближающемуся соитию, кроме перманентных сексуальных фантазий, конечно.

Счастье её было довольно шатким и нестабильным. Получала она его строго дозировано и небольшими порциями. Довольно редкие и отнюдь не регулярные контакты с мужчинами в конечном итоге настраивали Варю пессимистически, сильно расстраивая её психику и веру. Именно поэтому Варенька очень старалась продлить те чудные мгновенья, которыми была обязана Валерию.

Простой мимолётный секс уже не мог принести ей удовлетворения, и она сочла за подарок судьбы знакомство с майором, которым очень дорожила, а недостаток настоящей любви сделал из неё в конечном итоге первоклассную выдумщицу.

– Я знаю, милый, чего ты хочешь. Тебе, нам будет очень хорошо!

– Варвар! Умолкни хоть на минутку, пожалуйста, хорошая моя! Дай послушать!!! – тут он отжал клавиш и продолжил воспроизведение записанного диска.

– Слушай, слушай. Тебе будет очень хорошо слушать, так приятно, чудесно слушать, ты будешь слушать с живыми картинками! Ты же хочешь слушать с картинками? Да, я знаю, что ты хочешь мои картинки, я рисую их только для тебя! Это и есть ИЗО! – она примостилась в его ногах и начала неспеша показывать ему всю себя в нижней своей части, пошире в стороны разводя колени и приподнимая свои чувственные с бархатистой нежной кожей ножки вверх…



Из бумбокса доносилось пение Людмилы Ярославцевой:



Волна за волной

Накатит прибой.

Где же, милый ты мой?

Крикну: «Стоп, стоп, стоп,

Со мною постой!..»



Голос артистки сливался с угрожающим мычанием Барабульки и испуганным «э-э-э-э-э» Валерия, тщетно пытающимся жестами остановить неумолимо надвигающуюся, уже успевшую подчистую раздеться абсолютно нагую Варварку. Словно немецкий беспилотный радиоуправляемый броневичок с вертикальным взлётом, оснащённый суперсекретными НАТО-вскими ядрёноматными таранными буферами, она на карачках медленно подбиралась вдоль тела через ноги к его животу, стараясь не слишком при этом трясти кровать.

Сев ему на бёдра, она по-археоптерикски взмахнула руками, словно крыльями немецкая ворона, награждённая на Восточном фронте «Железным крестом с мечами и дубовыми листьями I степени» за особую жестокость и похренизм, проявленный при взятии вражеского гарема на территории противника без риска для имиджа лауреата всегерманского конкурса «Королева порно» и непогрешимой репутации владелицы почётного нагрудного знака «Заслуженная перемать люфтваффе». А потом она по-цыгански меленько-меленько затрясла соблазнительными плечиками, отчего её большая упругая грудь начала выдавать такие потрясающе акробатическо-сексуальные кренделя и заворотно-подпрыгивающие выкрутасы, что героически стоявший насмерть в глухой обороне Валерка не выдержал и заорал:

– Стоп! Стоп!! Стоп!!! У-у-у… Э-э-э… А-а-а… Что за люфтвафля, э-э-э-э-э?! Чёрт подери, давай, птеродактиль, давай, садюга фашистская, бери меня!!! Бери меня, героическая ты моя лапуська ненасытная, бери, мать-хероиня…



Сколько же прошло времени с того момента, когда счастливые любовники расстались? Час? Два? Пять минут?

Валерий с блаженной улыбкой на устах соизволил удалиться на побывку в царство Морфея, как на его раненый бок неожиданно обрушился страшный удар. Удар, беспардонно прервавший его удивительное путешествие в сплошь усеянные домашними холёными маками олимпийские просторы, был пугающе жесток и болезнен. От него леденела кровь и уходила в пятки душа. Дикая неуёмная боль в очередной раз мучительно терзала и грызла его физическое, парафизическое, метафизическое и непонятно ещё какие тела, и казалось, что даже астральному телу досталось по полной программе.

Валерию было очень плохо. Болело всё, что только может болеть. Всё – это то, что можно запросто пощупать и тыкнуть в это «всё» пальцем, и то, к чему простому смертному никогда не прикоснуться своими потными руками. Сквозь боль он остро чувствовал тихой сапой подбирающуюся беду. Он так был напряжён от этого ощущения во сне, что рана его опять открылась и закровоточила, заболело почему-то сердце, а уж как заболела душа (монада, маниту или как там её зовут на самом деле?), так этого никому не пересказать, не объяснить ещё не удавалось.

Все слова – это ничто, пустое место. Мучительная боль, которая раскалённым шомполом пронизывала тело Валерия, вмещающее в себя и иные его виды, типы и плагины, была близка к Библейской. Валера задыхался. Ему не хватало воздуха. Или же он не мог вздохнуть совсем? Он подумал, что пришёл его черёд отправляться к праотцам, если, конечно, это не вымысел.

Но вдруг его душу отпустило. Осталось больным только тело, а на смену душевной боли пришло внезапное просветление! Теперь, после перенесённой боли, он уже знал, что потребуется сделать для того, чтобы выжить самому и попытаться спасти Машеньку от беды:

– Тетрадка, мне нужна эта тетрадка: в ней многое является ключом для осмысления её и своих действий как прошлых, так и будущих. Я должен прочесть её. Должен! Это плохо, но этот очередной грех я возьму на себя, если это поможет ей!



Варя говорила ему когда-то, что её секс-миссия – спасти его. Кажется, она была права! Она, даже не подозревая о сотворённом чуде, умудрилась довести Валерия до состояния перехода сознания в другое измерение через боль и опустошение…



* * *



Полковник внешне был спокоен, как удав. Ни один мускул на его лице не выдавал нечеловеческого напряжения, царившего в его мозге. Игнатий Петрович хоть и стоял навытяжку, но внешне казался расслабленным.

«Пусть думают, что мне, как говаривает Валерьян, всё по большому барабану, ну и чтобы не заподозрили моей чрезмерной заинтересованности в данном вопросе, конечно. Докладывать требуется чётко, без запинки и со знанием дела. Я их проведу! Генерал, хитрый лис, может, и раскусит меня, ведь мы друг друга знаем много лет, но не должен навредить при любом раскладе. Ведь, как ни крути, а его это касается не меньше моего, и, по большому счёту, ему тоже есть что терять и чего бояться. От этих бледных лиходеев можно ожидать любой подлости – это факт! Должен поддержать меня генерал, должен. Тем более что, кроме взаимовыручки, у меня в рукаве есть для него кое-что покруче, чем человеческий фактор! Корпоративная солидарность плюс нелюбовь к ворующим и убивающим чужими руками чистоплюям, тоже играет кое-какую рольку в принимаемых шефом решениях. Прорвёмся! Тьфу три раза через левое плечо прямо в рыло этим занюханным политиканам, чтоб им всем пусто было, чтоб не сглазить!!! Что-то больно я раздухарился, к чему бы это?»

Неожиданно ему пришла в голову долгожданная идеища! Беспроигрышный вариант! А он так долго искал её, клял всё и вся за своё тугодумие, а мысль-то: вот она – бери и выигрывай дело, зарабатывай себе на жизнь и саму жизнь боевому другу-товарищу! Не бескорыстно, конечно, но так уж устроен этот долбанный beautiful world.

«Они же жадные, от выгоды тоже не откажутся, хоть и разрисуют свой меркантильный интерес заботой о Родине – матери своей, мать их! Значит, работаем с этой стороны, а остальные вопросы о лояльности майора почти мгновенно отпадут сами собой. Он им самим понадобится, точно мыслю. А вопросики специально отпадут или не очень – это будет уже не столь важно, главное, чтобы отпали. Ну-с, приступим, помолясь. С Богом! Аминь! Уф-ф…»

Игнатий Петрович уверенно окинул взглядом генеральский кабинет, посмотрел прямо в глаза пришлым серокостюмникам, отчего их спесь слегка поубавилась вместе с самоуверенностью. Ещё бы они забыли, в какой конторе в гостях изволят пребывать! После расстрельного полковничьего взгляда деловары как-то вдруг неуютно заёрзали, чем доставили полковнику неописуемое наслаждение. Затем он по-мефистофельски плотоядно улыбнулся, решив показать истинную силу тайной власти, а заодно и то, что дело-то тьфу – мелочь пузатая, – выеденного яйца не стоит.

«Я здесь не в шестёрках хожу и кое-что вешу. Скоро я вам, господа, глаз на жопу натяну, умою, ох умою! Ну-с, милыя, готовченко?»

– Приступаю к изложению…



* * *



Валерий, по-стариковски кряхтя и кашляя, залез под матрац и вытащил оттуда ставшую дорогой его сердцу тетрадочку. Сердце опять застучало чаще, и слеза умиления навернулась в уголке одного из его глаз. Второй был на удивление сух.

Как по-разному работает мозг у людей. У майора были активны оба полушария. Именно поэтому он мог делать сразу несколько дел и думать о разном одновременно. Пусть с этим разбираются психологи, психиатры и прочая научная и околонаучная братия, а ему надо просто разумно использовать свой дар и не задавать лишних вопросов, которые так и лезли изо всех щелей потрёпанной души и извилин его мозга.

«Вот она, моя, нет, не моя – её тетрадочка! Это вся её жизнь, её душа, написанная её рукой. Эта тетрадь, несущая в себе энергетическо-информационный отпечаток её жизни, её существа, её места на этой планете, места в этом мире – кладезь информации, – почти священна для меня.

Прости меня, Машенька, прости меня, Господи! Считайте, что я врач, и то, что я сейчас сделаю, я постараюсь обратить во благо, очень постараюсь. Клянусь! Я обязан прочитать её, мою родную Марию, обязан понять, вникнуть, разобраться! Я должен почувствовать её, её место, отведённое ей Всевышним, должен увидеть её прошлое, её сущность не только эмоциями и внутренним влечением, но и тем, что я не могу пока обозначить одним конкретным словом, одним объёмным именем существительным! Да, да, да! Именно именем, именем СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫМ!!!

Где же она сейчас, что с ней, что с Машенькой? Я скоро всё пойму – уверен в этом! Я буду рыть землю, я буду грызть гранит, но разберусь во всём и со всеми!!!

Господи, зачем ты насылаешь на нас эту боль, на кой дьявол нам все эти треклятые испытания сдались?

Что за извращённое чувство юмора у тебя, Боже, а? Ау?

Экспериментатор, блин!»



Майор пролистнул сзади несколько страниц, как тут же ему в глаза бросились написанные Машей слова:

«…Я поняла, что он не причинит мне страданий. (Не то!) …не поступит со мной дурно (вот так точнее!) по причине хорошего воспитания...»

– Так, так, так, так. Стоп! Сразу попал на возможную подлость. Так, «…не причинит мне страданий, не поступит со мной дурно…» – это Маша думает, что не поступит, а на деле как? И кто такой этот «он»? Что же это такое? Ну не могу я это читать! Нельзя мне! Дьявольщина!!! – Валерий в сердцах хлопнул тетрадью об пол. – Мать, мать, мать! Чёрт подери! Что же это она со мной делает-то? Я ревную страшно, ужасно страшно, неукротимо, дьявольски страшно! Нет, так дело не пойдёт. Из-за своих чувств я пропущу нечто важное, существенное, основное. Так, беру себя в руки, дышу по У-Шу и не шуршу. Тьфу!

Он встал, с огромным трудом наклонился, совсем не замечая расплывшихся на груди и спине свежих пятен просочившейся сквозь бинты крови и уже успевшей пропитать пижамную куртку, затем поднял тетрадь, зачем-то посмотрел в окно и снова лёг в кровать. На подушках, простыне и одеяле отпечатывались те же кровавые пятна, но Валере было наплевать.

«Попробую я уловить энергию вместе с информацией другим путём. Как там это делают всякие колдуны и экстрасенсы? А чем я хуже? А может, и лучше! В локалы же прыгал, а тут что, слабо? Ну-ка…»

Майор приспособил Машин дневничок в коричневой обложке себе на живот, точнее, на солнечное сплетение, туда, где располагается центр его личной Вселенной и, по мнению многих, сама неразрывно связанная с Бхагой душа, потом положил свои руки на предмет сканирования, расслабился и попытался успокоиться. Потихонечку начали всплывать кое-какие детали, но ему совсем не было больно. Он скорее видел суть, чем вникал в отдельные моменты, которые в простой жизни перебивают смысл познания. Он почти задремал, но голова его оставалась ясной, как никогда. Наконец, Валерий Георгиевич широко распахнул глаза, а сердце из замедленного ритма перешло в нормальный режим биения. Майор, совсем забывший о ране, резко вздохнул и чуть было не заорал от боли. Именно эта жгучая боль окончательно отрезвила его.

Теперь он окончательно понял смысл всего, что, отчего и почему происходило с его любимой, и кто ответит в своё время за свои подлости, которых не прощают. Имени виновника всех бед майор, конечно, ещё не знал, но после последней процедуры пробного чтения вслепую он сможет его идентифицировать по совокупности всех признаков, подаренных ему Бхагой посредством тетради. Он там, в темноте, видел даже портрет ублюдка, но сейчас с открытыми глазами не мог вспомнить черт лица.


Ничего, он его узнает – это несомненно! Это бесспорно!!! Он – не она. Она может простить, он – нет! Хотя бы из-за обострённейшего чувства справедливости, а если признаться и честно сказать самому себе, положа руку на сердце, то и лютой неистребимой ненависти, ненависти всепоглощающей, перманентной ненависти ко всем таким уродам, взятым как скопом, так и по отдельности. Да не будет им прощения! Никогда!!!

«Я-то думал, а чего это я спать не могу? А это тетрадочка прямо под головой лежала, ждала, просто жгла меня своим внутренним жаром, горела от нетерпения, когда же я её, горемычную, достану, открою да всю подноготную вскрою? Теперь и Машеньке полегче будет, но надо ещё выяснить, где она? Игнатьев поможет – он наверняка в курсе, раз идёт шухер из-за меня, – там, в конторе, сейчас всё лопатят. А теперь надо найти имя в тетради, найти немедленно, не читая найти. Вот задачка! Попробую

обойти все знакомые законы информатики…»

Он зажмурился, так и сяк повертел тетрадь, но, не придумав ничего путного, снова открыл глаза. Потом майор, изогнув переплёт таким образом, чтобы большой палец правой руки только слегка прижимал листики тетради у самого их обреза, начинал ослаблять нажим, тем самым заставляя странички вырываться из-под пальца и шелестеть в быстром веерообразном перелистывании.

Мелькание страничек перед носом, напоминавшее пересчёт банкнотов в банковской деньгосчиталке, навевало ностальгические воспоминания. Смотря на их весёлое упорядоченное мельтешение, ему вспомнилось, как они в школе вместе с ребятами рисовали мультяшки и, быстренько пролистывая стопку изрисованных листков, смотрели на потешные движения созданных ими персонажей, громко хохотали и подначивали друг дружку, а потом придумывали новые забавы.

Сейчас майору казалось, что на мелькавших страницах он ничего не видит, кроме неясных полосок, зигзагов и точек; буквы, строчки – всё сливалось в нечто похожее на кашу. Валерка раз пять проделывал эту процедуру, пока его ладонь в самый разгар этой сумасшедшей пролистки вдруг сама не схватила тетрадь, остановив ускоренный процесс усваивания высоких знаний на каких-то открывшихся листах, и не тыкнула указательным пальцем в исписанную страницу.

«Чёрт, не там, упустил, не успел! Имя, имя… оно проскочило, прошуршало… да где же оно? Дьявол, имя, имя, сестра, имя!!! – Валерка всё тем же пальцем стал лихорадочно быстро-быстро переворачивать листки, сминая и ломая их…»

Он был на пределе своих психических возможностей. Организм не выдерживал сумасшедшей нагрузки и давал Валерию шанс сбросить пар, используя юмор и злую иронию. Майор, не понимая глубинных причин своего поведения, стал интуитивно наговаривать вслух, вернее играть на первый взгляд бессвязные речи, всё больше впадая в транс:

– Имя, сестра, имя, скажи, где вымя. Ежели в палитбюре ре-шуть, а па радиве пердадуть, шо надо вымя, тады мы завсегда вымя найдём! Найдённое за кондомом вымя


мы без сумленияв пириговорим к трём годам расстрелу через сожженское повешение на бампуковым кастрате в ыбибабовой джунгле Ибипта, ихде наши руки завсегда нашинския, за шо мы и голосим ими параллельным одноразовым ура! Завсегда готовыя на передок мы вражье вымя руками! Даёшь бздисидельское вымя злопыхчаемо порвать за врагов народу на портянки в натуре, ура, това-рищи завсегда наши вашим беспощадное всех бздынь покорно! Голыдрайверныя пролетайтеры Гэп-да-Кучынской вобласти Червонобуферскага району стройтресту с номерами завсегда с увлажнением, дата, подпись.

Он истерично хохотал и плёл всякую ахинею, используя разнообразнейшие крылатые и прочие выражения, высказывания и придумки, пока в глазах не блеснула новая догадка:

– ВОТ ОНО! ВОТ! ВСЁ!!! Попался, ублюдок! Я сделал тебя, шакал! Тебе конец, you dead! Нашёл-таки я тебя. Жди меня, покойничек…



Валерий за этот промежуток времени потерял много крови и заполучил причитающийся ему по сроку службы очередной заслуженный шок, чем можно попытаться объяснить его последующую неадекватную реакцию на полученный раздражитель и злоупотребление запредельными экспериментами над собой.

Майор не понимал, что кричит – от такого просветления он чуть не лишился рассудка. Он не слышал, как на его истошный крик в палату ворвались проходящая мимо незнакомая медсестра и санитарка, как они звали врача, как ему в неотложном порядке воткнули сногсшибательный укол, сделали перевязку, привязали руку к специальному подлокотнику и установили капельницу…



ГЛАВА 8



Мария Гундеева очнулась в малюсенькой палате на шесть персон. Приходила она в себя и раньше, но это были лишь короткие всплески сознания, которое вновь покидало её, уберегая тем самым измученную женщину от лишних переживаний и боли. Ей уже несколько раз вкалывали какой-то неизвестный препарат, от которого она была сама не своя. В эти редкие проблески сознания она задавалась разными вопросами, на которые не успевала отвечать сама и на которые не успели бы ответить другие из-за уколов и последующего неминуемого возвращения в состояние кактуса перед переработкой на текилу.

«Какой же они дрянью меня потчуют? Наркотик какой-то, нейролептик или что-то там ещё в духе доктора Йозефа Менгеле?»

Она тогда ещё не знала, что получаемый без её ведома и согласия препарат запрещён всем цивилизованным миром к пользованию небезызвестной Женевской конвенцией, но абсолютно неизвестной или игнорируемой отечественной медициной.

Марии было ужасно плохо – она не замечала хода времени и абсолютно не понимала, в какой клинике, за что и по какому праву её держат?

«Сначала вокруг была совсем другая обстановка, и люди вокруг ходили, вроде, нормальные. А здесь никого нет, кроме пяти каких-то дур, которые или матерятся во всю Ивановскую губернию, или тихо воют. И врачей никаких не помню. Никто не заходил, не беседовал, диагноза не ставил. Только одна очкастая выдра в белом халате заходила – неопрятная такая уродина, – нос тонкий и острый, крылья носа вразлёт, что прямо указывает на зловредность и пакостность характера с рожденья, и эти тонкие, искривлённые в презрительной ухмылке губы. Мымра! Прямо персонаж из фильма ужасов! Дрянь какая, мерзость! Садистка, не иначе – ей хорошо, когда другим плохо. Ей наверняка приятно быть значимой бабой, начальницей… и чтобы все зад лизали».

Мария попробовала упорядочить ход своих мыслей.

«Что же это такое? Где я? Раз говорю сама с собой и понимаю это – значит, не свихнулась. А что было раньше, с самого начала? Начну в памяти восстанавливать события, авось приду к какому-нибудь рациональному объяснению? Итак, помню свой кабинетик, Чирейко, а что же дальше? Ничего не понимаю, лишь обрывки сплошные.

Вот опять обратила внимание на то, что говорю сама с собой. Как я раньше не подумала: раз я что-то в состоянии делать, говорить, то это значит, что уже не прокалывают эту ерундовину? Наверное, нет. Значит это отходняк!»

Маша попыталась подняться, но не смогла. Всё плыло и кружилось перед глазами. Её чуть не вырвало, но она смогла сдержаться. Она, ко всему прочему, и не ела очень длительный промежуток времени, поэтому удивляться её отвратительному состоянию нет никакого смысла.

«Что тут такое творится? Почему меня не представили врачу, как положено? За кого они меня держат? И почему я всё-таки в больнице?! Что случилось? Не сбила же меня машина? Нет, вроде всё цело и на месте. Вот какой вопрос я должна была задать первым: почему в больнице!? Однако каким-то образом я до сих пор понимала, что меня чем-то колют, что это плохо и что в больнице, а не на Ямайке. До меня же как-то доходило происходящее вокруг, а сейчас полный абзац. Так всё-таки почему, ПОЧЕМУ?..»

Маша вновь откинулась на дохлую плоскую в комочках подушечку под головой, одновременно ударившись затылком о спинку железной кровати, и чуть не расплакалась от такой обиды и досады. В глазах туда-сюда летали мурашки, шум в ушах перешёл сначала в колокольный звон, а затем в доставучий комариный писк. Затем позади нечто зашевелилось, и Маша вспомнила, что она не одна.

«Вспомнила!? А откуда знала, что не одна? Ничего не понимаю!!! Чертовщина непонятная. Я, наверное, отравилась чем-то, тут интоксикация, меня заглючило, вот и изолировали в инфекционку? Точно! А иначе как понимать всё происходящее со мной и вокруг меня, а? Надо с этим быстро разобраться. О-ой, как у меня всё запущено…»



– А-а-а… поднялась, проснулась царевна, – послышался чей-то старческий препротивнейший скрипучий голос, а затем чьё-то невнятное хихиканье.

Именно это подхалимское хихиканье с подхрюкиванием ещё больше взволновало и испугало Марию. Мало ли, что, кто и как говорит, но смеются таким образом лишь подонки, причём психически больные подонки. Так смеются зэчки из шестёрок. Видела она пару раз таких в жизни, а уж сколько раз сама пародировала их на сцене – не сосчитать!

– Ну что, красавица?

Вопрос повис в воздухе. Мария даже не пыталась отвечать. Она плотно зажмурилась и ждала, когда пройдёт этот кошмарный сон.

«Это же сон, простой кошмар, что же это может быть другое, если это не сон? Скоро представление, премьера, меня ждут, я скоро проснусь, и всё встанет на свои места...»



* * *



То, чего Мария не знала, да и не могла знать, происходило весьма увлекательно.

Скорая помощь, как ни странно, быстро отреагировала на звонок выпадающего в осадок клавишника, и карета почти моментально явилась на вызов по указанному им адресу. Явилась – это верно подмечено. Явилась, как все порядочные привидения являются: неожиданно и, самое главное, во время. Кто-нибудь видел не вовремя появившееся привидение? То-то и оно – всегда вовремя! Проявилось, и: «Всем здрасте! Не ждали? Тогда я вовремя! К столу, так сказать…»

Скорая спасла Марию от утомительных допросов в милиции, если бы таковые имели место быть, а они бы гарантированно были после возвращения к ней сознания. А оно вернулось бы? Это вопрос… шансов было мало.

Гнусная Чирейко костьми бы легла, но без Машиного трупа она бы и в наручниках не сдвинулась с места – такую тушу потаскать всего двум худосочным милиционерикам нереально, – тут человек с пяток из «Альфы» не помешало бы пригласить для активного присутствия. А тут облом! Увезли Машку из-под самого носа, так сказать. Утёрли… вот и хорошо – как раз такой случай.

Так или иначе, но Маша всё равно бы угодила в больницу, раз она так долго находилась без сознания, вот только в каком виде? Перебои в сердце, сильно упавшее кровяное давление (80/40 AD), синюшный оттенок кожи на руках, лице и шее, почти фиолетовые ногти – всё перечисленное многое бы сказало мало-мальски грамотному человеку и требовало интенсивного медицинского вмешательства. Мария находилась на самой грани жизни и смерти, а за её жизнь не смог бы поручиться никто из более ста двадцати тысяч известных пророков.

Если бы стражи порядка опередили медиков, то страшно подумать о последствиях такой неудачи. Как бы они поступили с Марией? Стали бы вызывать медиков или попытались применить какое-нибудь народно-ментовское средство типа холодной воды из ведра на голову, приговаривая: «Хорош, сучара, комедию валять, а ну вставай и колись, падла!!!»

Даже если бы такого беспредела не учинили, то, потяни они немного время, Маша уверенно бы скончалась. Будьте уверены, что МВД не понесло бы за это никакой ответственности! Слава Богу, что самого ужасного не произошло.

А сейчас её везли в Первую клинику, всегда считавшуюся одной из лучших, да и адрес расположения театра, откуда делался вызов, подразумевал госпитализацию именно в Первую, а не по месту жительства. Плюс знаменитая фамилия актрисы, нуждающейся в незамедлительной медицинской помощи, подразумевал обслуживание по высшему разряду. Поэтому у медиков из летучей бригады не возникло даже тени сомнений в «месте доставки тела».



Молодая врач вопросительно поглядывала на рано седеющего опытного фельдшера. Уловив её взгляд, он пробубнил:

– Чего боишься? Мы всё верно сделали. Тут до клиники рукой подать, через пару минут будем, там продолжат с ней работать. Вася, ну выруби ты эту грёбаную сирену на фиг! Задрала уже в корень, да и не нужна она уже сейчас.

– Как думаете, Фёдорыч, с ней как?

– Не дрейфь, девчонка! Жива она, спит, не видишь, что ли? Или знаменитость впервые за руку держишь?

«Девчонка» только сейчас заметила, что всё ещё держит Марию за запястье, положив большой палец на точку прослушивания пульса. Она при этих словах инстинктивно отдёрнула руку, смутившись ещё сильнее. Фельдшер хмыкнул, затем протянул свою руку с двумя вытянутыми указательным и средним пальцами к шее пациентки и нащупал пульс там. Этот его абсолютно ненужный в данной ситуации профессиональный жест был исполнен лишь для произведения особого впечатления на сидящую напротив особу, нежели нужен для диагностики.

– Маленькая, не волнуйся ты так. Пульсик уже не такой слабый, как был вначале. Сейчас он ровный и наполнение получше стало; правда, кардиограммка, конечно, полный атас, просто кошмар, – фельдшер ласково и даже нежно улыбнулся «командиру», зачем-то подмигнул ей, чем окончательно добил и ввергнул в краску неопытную прошлогоднюю выпускницу мединститута, и по-отцовски продолжил: – Ну, смотри: кардиомин, кофеин мы ей влепили? Да? Сделали. Это раз! А два – при гипотонии мы большего сделать сейчас ничего не можем. Сама же знаешь, что у нас ничего нет для этих целей. Поднять, хм, AD я имею в виду, – это не сбить его. Уронить всегда легче, хм, кхе-кхе, чем поднять. Природа…

– Да нам бы быстренько её в приёмник сдать – и в столовку! Есть жуть как охота! – подал голос санитар и тут же получил по шее от Фёдорыча.

– Чего бьёшься? – совсем по-детски скульнул малец. Он в прошлом году не попал на первый курс, провалив один из вступительных экзаменов, и коротал время, трудясь санитаром, всё ещё надеясь, что трудовой медстаж зачтётся при будущем повторном поступлении, если, конечно, его не загребут до второй попытки в войска.

– Ты, медик недоделанный, запомни – это человек, живой человек! Понял, щенок?

– Сам недоделанный! – и чуть было не схватил дополнительную оплеуху, но врач с мелодичным именем Анечка, вдруг опомнилась и вернула своё сомнительное старшинство резким окриком:

– Стоять-бояться!

Кровожадные мужчины непроизвольно заулыбались. Сказанное мадемуазель сочетание было так неожиданно потешно, что раздражение у обоих мгновенно испарилось.

– Есть, тов-лейт! И откуда только, нет, не берутся, откуда берутся – это я знаю, а откуда только знают маленькие командирики такие психотропные команды?

– У меня папа полковник! И не медслужбы, – гордо заявила Анечка.

– Боевая ты, подруга. Можно и без запятой.

– Всё, Фёдорыч, хватит издеваться. Я и так устала…

Тем временем ровный ход машины изменился, и её пару раз качнуло – это они через лежачего полицейского въезжали на территорию больницы.

– Так, Фёдорыч, сходи за подмогой, надо носилки пере…

– Не надо! А малец на что? И я не старик! Вьюноша, пошли, конопатый. Примут, примут, не волнуйся, у меня всех принимают, в другое место не повезём! Пошли, я сказал! А ты, Анечка, чуток призадержись, скажем на минутку, хорошо? Вот и добренько.



В «приёмнике» разговор был короткий. Там все ходили какие-то квёлые и немного злые, но Фёдорыч не дал дежурному врачу и медсестрам шанса отлынить или пофилонить:

– Эй, вы, там… наверху, – носик медсестры сразу сморщился, а дежурный врач откровенно скривился и почесал нос. – Вам не звонили? Как это так? Безобразие! Почему не встречают?!

Врач хотел было возмутиться, но заслуженный фельдшер страны прорычал:

– Что за дела? Нюх, блин, потеряли?! Вот бумаги, там всё есть. Распишитесь здесь быстренько, давайте-давайте, вон и наш врач идёт. Знаете, кого доставили? Смотрите!

Не въехавший поначалу в ситуацию дежурный врач искоса глянул на больную, уже перемещённую расторопным фельдшером на больничную кушетку, но его недоумение продолжалось лишь секунды:

– Боже! Неужели сама? Она? Что? Откуда? Машка, каталку, санитара… что делали, что…

Фёдорыч не стал разбираться, кого имел в виду дежурный, взвыв «Машка», а схватил открывшего рот напарника за рукав, чуть повернул его к себе, всунул освободившиеся носилки ему в руки и прошипел:

– Уходим, уходим, уходим. Давай-давай, топаем отсюда, ну! Пошли быстренько, теперь это нашей маленькой дело оставшиеся бумажки подписывать, пошли, говорю тебе… Потом объясню, чучело малолетнее, что к чему, – и поспешил испариться из приёмного покоя, на ходу засовывая сигарету в зубы.

Фельдшер, покопошившись рукой во внутреннем кармане недавно врученной ему для эксплуатации новой разноцветной спецмедкуртки, выданной ему вместо старого дырявого халата неопределённого цвета, выудил-таки трофейную отцовскую зажигалку и удовлетворённо буркнул:

– Ну как, малёк, здорово я пристроил Гундееву, а? Учись, будущий студент, пока я жив…



* * *



– Ну, что, красавица?

«Ну и голосок! Куда я попала? Что за…»

– Смотри, смотри на неё.

Шаркающие казёнными тапками чьи-то шаги, зловонное дыхание у самого её лица…

Мария так перепугалась, что не могла пошевелиться и принять хотя бы одного мало-мальски верного решения для организации своего поведения, и лежала с плотно закрытыми глазами, не в силах разомкнуть веки. Актёрский и женский инстинкты слились воедино и мгновенно, как на съёмках, дали команду Маше полностью расслабиться, изображая из себя бесчувственное тело или гофрированный шланг у дороги.

«Господи, пронеси! – только и успела подумать она, делая из себя «труп» скорее по наитию, чем с умыслом. – Что же это такое делается-то?»

– Верка, Юлька, дуры, – продолжал противный голос. – Гляньте, не померла ли часом?

– Да что это цаце сделается-то? Королевна, блин…

– Цыц, малявки! – обладательница хриплой вони склонилась пониже к лицу Марии и, уловив в неравномерных движениях медленно и рывкообразно вздымавшейся груди актрисы признаки жизни, продолжила. – Дышит, вроде. Опять она вырубилась, что ли? Или она это снова во сне кудахчет? То Валерку поминала, то Игоря какого-то кляла, мол, не надо, не надо! Во, наверное, на воле эту шкуру трахали все, кому не лень. Гляньте, сиськи какие. Э, слышь, а потом про деньги что-то, а потом как захрипит… Гы, может, трахнули, бабок не дали и удавить попробовали эту пришмандовку? А чё ж тогда захрипела?

– Да не захрипела, а захрапела! Га-га-га…

– Цыц, малявки, я сказала! Храпишь ты после ширева! Я что, дура, мля? Хрип от храпа не отличу?

– Как скажешь, мать… чтоб тебя, – вякнул девичий альток. – Вон, Юльку спроси, как эта дюймовочка храпела, на пару тебе вторила!

– Кто храпела? Я храпела?! Ах ты, курва…

Послышалась возня и шипение двух взбешённых фурий. Бабы дрались молча, без крика – это тоже было странно, но очень скоро альток замолил пощады:

– Всё-всё, хватит, старшая, я специально наврала, чтоб тебя позлить и проверить. Говорили, ты хватку теряешь…

– Кто сказал?! Когда?!

Маша не могла прийти в себя от изумления. Всё услышанное казалось ей чем-то невообразимым и бессмысленным. Она, плотно стиснув зубы, чтобы голосом не выдать своё бодрствование, подумала: «Одно хорошо, что эти бабы отстали от меня на время. Про груди мои говорили, про трах, про деньги вспомнили. Странно это всё, однако. Надо же… – а что надо, так этого Маша как раз и не знала. – И что-то там про волю тоже говорили… Про волю?»

Ответа Мария не разобрала, а в палате опять воцарилась тишина, прерываемая чьим-то тяжёлым дыханием. Под это сопение Мария постепенно снова уснула. Сказывались все пережитые нервотрёпки, неизвестные инъекции и прочее, и прочее…



Во сне она увидела одну страшную, плавно переходящую в комическую картинку. Какой-то врач с бородкой удивлённо смотрел на неё сверху вниз, а затем, страшно вытаращив глаза, заорал на неё мефистофельским загробным басом:

– МАШКА! МАШКА, КАТАЛКУ!!! – только адского «ХА-ХА-ХА!!!» не хватало для полного сходства с князем тьмы.

Затем тот же дьявол в личине работника здравоохранения продолжал долго вопить одно и то же:

– МАШКА, МАШКА, МАШКА, МАШКА, МАШКА, МАШКА, Машка!!! – причём бас постепенно переходил в тенор, а тенор – в фальцет кастрата.

И вот он уже запредельно высоко истошно верещит:

– М-а-а-а-ш-к-а!!!

Маша во сне сначала закричала от страха, а затем, практически без перехода, начала дико смеяться. Тут её что-то больно ударило по голове. Ещё не совсем проснувшись, она резко вскочила на ноги, как несчётное количество раз делала это на сцене театра и в кино на съёмках экшн, и автоматически со всей дури врезала кулаком неясной тени, стоящей между ней и окном, прямо в переносицу, отчего тень мгновенно исчезла, лишь спустя одно мгновение послышался глухой удар падения неизвестного тела на дощатый пол.

Мария потихоньку начала понимать, что это уже не сон, а она одна, вполне реальная и осязаемая в одной грубой колючей казённой ночнушке стоит посреди палаты над телом распростёртой у её ног мужеподобной женщины. Груди Марии высоко вздымались от испуга и перенапряжения, а полураскрытый рот жадно хватал спёртый воздух палаты.

«Это, наверное, у неё такой старческий голос и крокодилье дыхание, – проскочила у актрисы мысль».

Мозг трудится всегда, независимо от обстоятельств, и даже делает иногда верные выводы. И чем меньше задумывалась над проблемой Мария, тем вернее её мозг вкупе с интуицией и Бхагой подсказывал ей верное направление движения. Не успевали срабатывать чисто женские заморочки, только мешающие ей в какой-либо ответственный момент.

«Кто бы мог подумать, что у такого быка с мансой такой отживший голос. Помрёт, видать по всему, скоро. Прости, Господи! О чём я говорю? Я же ещё не знаю ничего! Что я натворила? Это я её уложила? Не может быть! Как будто вселился в меня кто-то… или что-то. Я стала сильнее? Валерий?» – Маша посмотрела на свой до сих пор сжатый кулак – на нём вздулись венки, и была слегка содрана кожица на костяшке безымянного пальца.

Этот сбитый о вражье тело кулак её почему-то уже не испугал. Он ей понравился, очень понравился. Она улыбнулась.

Да, единожды своим духом побывавший в ней, Валерий уже навсегда оставил отпечаток своей силы и сути в её душе, матрице или как там ещё её называют? А как она хотела, чтобы он посетил её тело физически со всеми втекающими и вытекающими последствиями...

Какая-то малявка с наглой туповатой физиономией хитро оскалилась и обратилась к аудитории из трёх вахлачек, сидевших на железных допотопных казённых кроватях с выпученными ошалелыми глазами:

– Я же говорила, что она из наших…



* * *



Игнатий Петрович уже не стоял посреди генеральского кабинета, как свеча, но энергично пружинисто расхаживал перед раскрывшими от удивления рот серокостюмниками. Генерал-лейтенант был просто обескуражен и наблюдал за происходящим с превеликим недоверием. Удивление его не было неискренним или наигранным. Он действительно абсолютно не ожидал от полковника такого красноречия и изобретательности. Но правда ли всё то, о чём повествует полковник Васильев? Или же это его такой тактический ход? Непохоже, чтобы полковник блефовал. И ради кого? Ради какого-то майора, который никогда не будет руководить не только отделом, но и мало-мальски значимым звеном? Странно даже то, что он получил звание майора. Впрочем, никогда не говори «никогда». А те факты, которые выложил минуту назад Игнатий, для него, генерала, были новостью.

«Почему Я ничего не знаю?! – хотелось гаркнуть ему, но по каким-то своим внутренним причинам генерал сдерживался и лишь умно кивал головой в конце каждого абзаца, произносимого полковником. – Куда же это годится, если обнаружится, что я не в курсе?! Курам на смех! Ух, и задам я трёпку полкану!!! Или Игнат всё-таки блефует? Тогда я точно не узнаю ничего нового, но трёпку ему задам отменную! В этом случае он крепко рискует своей головой! Если так…»

Тем временем полковник подходил к конечной точке своего повествования:

– Так вот, что я скажу напоследок: в этом деле нам просто необходим такой специалист, как майор Долгорукий Валерий Георгиевич, но именно и только в виде комиссованного и уволенного в запас, то есть брошенного нами работника такого высокого класса на произвол судьбы. И это после стольких лет изнурительной работы и тяжелейшего ранения! А сыграть обиженного на нас, на всю Организацию и Систему – это ему не составит труда. Это не составит труда никому!

В его искренность будет невозможно не поверить. Ведь так, товарищ генерал? Кто сейчас будет сомневаться в том, что и у нас есть люди, возненавидевшие всю Систему как таковую после всего, что произошло со страной, и какие нелицеприятные факты вскрылись перед международной общественностью? А уж после того, как мы «выбросим» его на улицу с мизерной пенсией или совсем без неё, так вообще никто не станет сомневаться в его самых «искренних» наиотрицательнейших чувствах к Нам.

Всё объяснимо и закономерно: система этого хотела – она это получила! Так? Первый этап: комиссия и увольнение, второй: внедрение, третий: об этом рано. Ещё работать надо, мы в процессе…

«Ну и жук этот Игнат! Так и меня лихо подсидеть бы мог, если бы не… Голова же он всё-таки, голова!»

Генерал нервно кивнул:

– Продолжайте, Васильев!

Игнат Петрович пристально посмотрел прямо в глаза политиканам и начал вбивать в их мозг необходимую информацию, как забивают колья в полено, чтобы расщепить его.

– При полномасштабном задействовании всех резервов мы по-тихому уничтожим перекупщиков полностью, а в качестве трофея сможем слить со счётов их хозяев не менее трёхсот пятидесяти миллионов евро. Эта цифра довольно приблизительна, возможно, что гораздо больше. Допускаю, что хозяева при такой потере начнут разборки с последующим физическим уничтожением как союзников, так и конкурентов, ведущим к самоуничтожению их организаций как таковых. Здесь мы ещё не успели просчитать варианты первоочередных подстав. Требуется время…

– Вы уверены в цифрах, Игнат Петрович? – серокостюмников уже не интересовали детали операции, в которые их бы и так никто не посвятил, – сейчас их интересовали только деньги. В данный момент ценность «какого-то там майора» многократно увеличилась.

– В минимальных их значениях – да!

«Недаром полкан, хитрая лиса, майора упомянул не только по фамилии, но и по имени-отчеству. Ну и хитёр, старый плут! Он дал ему лицо, психолог. Лицо, без которого не обойтись. Снимаю шляпу! А сколько там действительно евро мы сможем себе слить? Не жирновато ли будет этим функционерам? Представляю, что им и вовсе ничего не достанется, ха-ха-ха. О старости подумать надо! – генерал заёрзал. – Да где же моя совесть контрразведчика? Где-где? В Караганде!»

Старший серокостюмник встал, посмотрел на хозяина кабинета, кивнул и, не гладя больше на полковника, зашагал по направлению к двери, но неожиданно обернулся и произнёс:

– Генерал, приступите к реализации немедленно после официально полученного от нашего ведомства «Добро». Немедленно. Ясно? – и, не дожидаясь ответа, покинул пределы кабинета, а за ним стремглав бросился сильно нервничающий и потеющий партнёр.

– Ну-у-у, сейчас растрезвонят! «Приступайте к реализации», – передразнил полковник чинушу, наверняка знающий, что в данный момент записи их разговора не ведется.

Полковник, случайно узревший, как его начальник отжал коленом кнопку записи, расположенную под крышкой стола, сразу догадался о намерениях командира скрыть предмет обсуждения. Генерал ни за что не оставил бы такой материал записанным – уж больно щекотливым было дело и касалось его личных интересов.

Он уже не стеснялся генерала. Для них наступала Новая эра взаимоотношений, и они оба это прекрасно понимали.

«Теперь мы уже партнёры, а не звено начальник-подчинённый. А чинари? Олухи! И их надо обуть…»

– Ща-ас, будем ждать вашего «добра», у нас своего добра валом! Идиоты!

Взгляды их встретились. Что ж, всё было сказано более чем ясно. Отступать обоим было теперь некуда.

– Игнат, скотина, как ты, гад, здорово меня в дело взял, не спросив моего «добра»! Сукин кот! No comments. Скажи честно, ты знал, что соглашусь или как? Так и пулю недолго схлопотать… Рисковый ты мужик, Игнат Петрович, но уважаю! Пошёл ва-банк и снял его. Детали?

– Потом. Действительно, добавить нечего.

Сначала они тяжело смотрели друг на друга, но потом взгляд обоих потеплел, и они впервые за долгое время улыбнулись.

– А этот Валерий-Как-Его действительно такой ценный кадр? Так чего же он дурку валял, а, полковник? Или вся комедия с твоей подачи?

Игнатий Петрович вместо ответа только широко улыбнулся, что можно было трактовать по-разному, а затем оба рассмеялись. Каковы перспективы!

– Генерал!

– Можно теперь по имени-отчеству, я думаю.

– Есть, командир, – но полковник, вдруг снова посерьёзнев, добавил. – Сейчас эти жулики доложат, и они нам больше не нужны! Пусть только пробьют для нас официальную отмашку, а докладывать наверху по полной они не будут – сами хотят уворовать побольше. Поэтому мы сигнал к действию получим немедленно, а нам только этого и надо. И, как говорится, взятки гладки! Но их ведущий толком ничего не знает и не узнает никогда. Верно? Потом наговорим ему с три короба всякой всячины, мол, не вышло… от нас и отстанут. А этих проституточных негодяев – в минус, – списывать их надо.

– Верно, Игнат, верно…

– Командуй быстрее в минус их, Виталий Палыч дорогой.

– Верно говоришь, в минус…



* * *



Майору опять повезло: о его приступе было спешно доложено куда положено, и такой расклад был ему даже очень на руку – это и шок, и ещё чёрт его знает какие медицинские навороченные термины употребили врачи в медкарте и рапорте при описании состояния больного. Такое настоящее положение вещей многократно увеличивало шансы Валерия Георгиевича на комиссию, что ему в конечном итоге и требовалось. Он был почти доволен, только было больно в груди и очень тяжело на душе.

Сейчас Валерка сидел на кровати, спустя ноги на пол, и читал газету. Он ещё не дошёл до рубрики «Криминальное обозрение», которую иногда просматривал наискосок, однако без особого интереса. Такие случайности бывают, но крайне редко.

На тумбочке лежал запечатанный, но неподписанный большой голубоватый конверт из плотной бумаги без марок с какими-то неизвестными природе аляповатыми цветочками и пернатым населением стран Юго-Восточной Азии, удивлённо выглядывающих из-за них.

Майора до сих пор никто так и не соизволил навестить, кроме одного того единственного визита Игнатия Петровича, когда они больше молчали, чем говорили. А, действительно, что можно было сказать после всего случившегося? Пожалуй, что ничего. Но вчера был странный звонок на пост, куда его позвала очень удивлённая и заинтригованная Варя, где кто-то очень похожий на полковника всеми своими интонациями, но чужим голосом, произнёс: «Будь готов!», – и всё. Только «Будь готов!».

Валерий засобирался, бормоча голосом Папанова: «Усегда гатоў». Если бы это было происками конторы, то его бы, естественно, не предупредили, а взяли сразу. Даже не стали бы брать, а просто убрали. Способов избавиться от человека более чем достаточно! А тут этот звонок… и он напрягся, как в былые времена.

– Расслабился тут, панимашь, с девчонками, панимашь, – очень схоже передразнил Ельцина Валерий. – А работать кто будет, панимашь?

Вот Валерий и подумал о тетрадочке любимой, чтобы она не попала в чужие руки и не испортила окончательно положение актрисы.

«Надо от этой самой тетрадочки потихонечку избавиться на время, но с таким расчётом, чтобы её можно было извлечь моментально и без суеты. Эти же обязательно и её приплетут за знакомство с ним, если что, не дай Бог, начнётся по его следу», – Валера почесал потылицу, как раздолбайствующий школьник у доски, и шмыгнул носом.

– Ну и видик же у тебя, милый! Как же мы переволновались, когда узнали, что с тобой приключилось! Перепугались страшно! Нас же не было на месте, когда этот приступ у тебя начался. Тебя без нас до ума доводили. А потом мы, когда уже на работу пришли, сидели около тебя, за руку держали, а ты спал и ничего не чувствовал, бедненький. А теперь что, опять за блуд взялся, а? – раздались девичьи беззлобные, но сочувствующие подкольчики, и из тени дверного проёма на свет выплыли Варя с Надей. – Опять нашкодил? Признавайся!

– А как же без этого, шпионки. Опять подкрались босиком? Когда это успели дверные петли смазать, а?

– Какие петли? Ты нам зубы не заговаривай! Со Светкой шкодил, небось?! А, кобелино?

– С ней, родимой, а с кем же ещё? Вы слиняли, а меня, бедного гусара, кинули на поле брани одного! И без поддержки артиллерии… вот и пришлось секс-бомбу вызывать. Она-то за меня и замолвит слово! Как вдарит своим основательным высшим образованием, высоким в груди интеллектом и широким в бёдрах кругозором, бабах, и я на Небесах!..

– Ах ты, неблагодарный! Слов тебе наших мало было? А дел?

– Ага, и тел тоже! Мало, мне всегда мало! – они вместе рассмеялись и обменялись лёгкими буськами в качестве приветствия. – А если серьёзно, то Светик забегала на пять минут, осмотрела поверхностно меня, где я был простым пациентом, а не кем-то там в сексуальном плане, к сожалению, и двинула к ребёнку домой. Заказ мой принесла. Вас же днём с огнём не отыщешь, когда надо, а мне всегда надо. Вот буську сладкую дала, и всё. Не успевали мы, да и у меня настроя особого не было, если честно. Болит всё, и на душе скверно.

– Куда буську? Что за заказ? Как тебе не стыдно, мы же и дома из-за тебя почти не бываем! Где пропадали, где пропадали? В порядок себя приводили после… Какой заказ? Нас не мог попросить? Гад! – наперебой затараторили медсестрички, не обращая внимания на то, что их тарахтелку можно было разобрать, лишь зная следующее: о чём именно идёт речь и каким макаром девушки преподносят сказанное.

Валера кивнул на тумбочку, где лежал конверт. Девочки недоумённо переглянулись.

– Что? Вот это вот? Конверт, что ли? И это весь твой заказ? Нас попросить не мог?

– Срочно надо было.

– Ещё одной любимой своей посланьице шлёшь, а? С такими жуткими, кошмарными цветочками? Да ты что? Она же тебя вмиг уволит за профнепригодность, чучело!

– Ну да, самому себе любимому чучелу и шлю. С цветочками. Лишь бы не последними, с ленточкой и буковками золотом по чёрному… Да я про это и не думал, всё равно я в цветочках, как свин в апельсинах, – не рублю ничего. А тут ещё ваши шухеры со слухами о том, что переводят, дескать, меня в незнамо куда. А мне незнамо где эти бумажки не нужны, они мне нужны знамо где. Ясно?

Сестрички переглянулись. По их лицам было заметно, что они совсем запутались в словах и объяснениях.

– Так, короче, что нам дальше с твоим пакетом делать? – спросила более сообразительная Надя. – А куда переводят и когда, то этого мы совсем не знаем. Похоже, что даже начмед не знает. Вот как раз поэтому мы к тебе всегда так и торопимся, балбес! А ты не ценишь.

– «Пропадали… днём с огнём…» – передразнили они любимого.

– А сегодня же будем, да? Поцелуемся же, а? – вставила свои пять копеек Варя. – Такая ночь могла бы быть!

– Да отцепись ты со своими трахами, шлюшка. Валерке сейчас не до секса. После приступа же он… Мы-то можем и не трясти, но видишь: дело тут серьёзное намечается с переводом. Посмотри на Валеру. Он не шутит!

– И ты туда же! – вскрикнула Варька. – Да вы что, ей-богу, сговорились все меня с … смешать, что ли?

Варюша уже чуть не плакала:

– Вот и Светка… туда же… а сама, – всхлипывала Барби, – сучка…

– Тебя что, Светка шлюшкой обозвала, что ли? Значит, было за что! Нет, не было? Ерунда, плюнь! Если по большому счёту, так все мы шлюшки! Если уж честно, так честно! Ты поэтому на Светку обиделась, да? А ты вспомни, как балдеешь, когда Валерик нас шлюшками величает, – ты аж кончаешь! Да и я тоже… с тобой на пару...

– Бросьте, подружки, разборки тут устраивать! Не люблю. Ерунда всё. Тут вопросы серьёзные решаются, а вы склоку решили учинить… – произнёс Валера.

Он внимательно осмотрел девчат и нежно произнёс:

– Да какие же вы привлекательные, чёрт побери! Я бы вас сейчас ух… У-ух, как бы уговорил! У-у-у-х, как!..

Девичьи лица сразу просияли: Варюша вся заискрилась и порозовела от удовольствия, а Надя мило улыбнулась и выпятила грудку.

– Ты вправду так считаешь?

– Да, шлюшечки вы мои родимые! А как иначе? Те, кто мне не интересен, тот мне вовсе не нужен. А тут вот как вышло: и вы мне нужны и, что самое приятное, я вам тоже! Разве не здорово? И врать нам друг другу не надо! Всё честно, верно? А то, что я вас сейчас шлюшечками назвал, то я гляжу, что и это вам по нраву. Да? Как сразу нетерпеливо заёрзали обе, ха-ха-ха, – Валера ласково рассмеялся. Его уже не раздражал этот разговор. Он стал от него тихо заводиться сам, о чём не замедлил спросить подружек: – А, мои милые сучечки, как? Заводит?

– Ух, негодник, подметил. Конечно, заводит! А кто говорит «нет» – тот лжец! Уверена на сто процентов, – высказала мысль Надежда.

– Вот и хорошо, подружки, а теперь к делу, пока почта на обед не закрылась. Кто пойдёт? Или обе разом? Я не против. Держите рупию. Налепите марок на все, а вот адрес печатными буквами, чтобы не ошиблись. Конверт сами подпишите, договорились? Можно без обратного адреса. Как сочтёте нужным. Отошлёте немедленно, добро? Ах да, бумажку с адресом принесёте назад, а-то у меня второй такой нет. Хорошо?

– Шпион хренов! Дурохлоп! – пробормотали сестрички, на что Валерка от души искренне захохотал.

– Дурохлоп – это верно. И дурней хлопаю, и дур похлопываю, только в другом смысле. Как хочешь, так и понимай. Одни у нас двусмысленности, – хохотнул Валерка, а потом добавил: – Вы просто прелесть, подружки! Шпион бы всё сделал сам, а вас бы убрал, как нежелательных свидетельниц. Какой же я шпион, раз писулю эту вам прямо в руки отдаю, а? И что с ней будет, того долго не узнаю. А в этом конвертике с цветочками очень важная для меня информация, которую я обязан вернуть. Вы же не хотите, чтобы я выглядел подлецом или подонком? Ну так посодействуйте, ладушки?

– Ты действительно не хочешь, чтобы кто-нибудь из нас остался? Может... – Варя очень хотела побыть с любовником наедине, но видела, что настаивать бесполезно и даже, может быть, вредно.

– Не может, милая, вы будете вдвоём, тогда я уверен буду в том, что по дороге на почту вас не перехватят, гм, народа врагы, гы-гы-гы, – плоско, но доходчиво съюморил Валерка. – Я буду ждать.

– Точно будешь?

– Нет, вру! Давайте, пошевелите попками, ведь всё дела ради! А буську на посошок?!

Девчонки рассмеялись, влепили ему легких поцелуев штук по пять каждая, а Варвара успела погладить ему бугорок на пижамных штанах, отчего Валерий чуть не подпрыгнул, «заорав» на неё грозным шёпотом:

– Двигай же, блин, самка, блин, варвар, блин, на почту, блин!

Подружки, взявшись за руки и хохоча, нарочито медленно продефилировали к выходу, подражая поступи манекенщиц, но в отличие от подиумных тружениц, на лицах сестричек была не мраморная, а вполне живая улыбка довольных собой женщин. Перед самой дверью они остановились, переглянулись, чуть ли не до пупка задрали свои халатики, покрутили бедрами и выскочили в коридор, где, слава Богу, никого из начальства не было.

Да, за такое можно крепко схлопотать по шапке! Как же это можно хохотать в таком почтенном заведении и ходить с весёлой улыбкой на лицах по госпитальному коридору младшему и среднему медперсоналу? Низя! Запретить! Наказать! Больным нужна траурная мина и выражение глаз замученных Нероном всех скорбящих, мать их! Пусть больные готовятся…

«А, действительно, когда это успели подмазать дверные петли? И кто? Не видел же здесь никого. М-да… чтобы в такой конторе, как этот госпиталь, вдруг смазали дверь? Странно это! Да ещё втихую… и именно у меня. Хотя, а что тут странного-то? И звоночек этот неспроста. Надо быть на стрёме, – решил Валерий. – А пока подожду девчонок. Они просто душки, такие милые лапочки… и подруги отменные. Не предадут, уверен!»



Тетрадочка в конвертике с легкомысленными цветочками через считанные минуты уйдёт по назначенью, и он, Валерий такой-то сякой-то, вытащит её из ящика тогда, когда только ему это заблагорассудится. А сейчас она пусть лучше там полежит. И сохранность её не вызывает никаких сомнений – лучше и надёжнее, чем в банковском сейфе. Если что, так рыть конторщики начнут именно оттуда, от банка, где у него давно ничего нет. Он не из тех кретинов, которые доверяют банкам. Да и кормить этих иждивенцев, живущих за чужой счёт, он не намерен. Да чего там говорить? Известное дело – управляющие чужими деньгами, крутящие чужие деньги да ещё берущие за это деньги есть законные ворюги. Ворюги, блин, в законе…

Валерка сделал погромче звук в когда-то временно оставленном для него Варюшкой малюсеньком бумбоксике. Телевизор он давно не включал. Там мало хорошей, настоящей музыки, а на радиоволнах всегда можно обнаружить нечто согревающее душу. На одной прогрессивной радиоволне ревел с цыганскими переливами Оскар Бентон свой неподражаемый «Bensonhurst Blues». Вот это ВЕЩЬ! Супер!!!

Тут Валерий вспомнил, что Варя неоднократно бросала косой взгляд в сторону небрежно валявшейся на кровати газетёнки. Он тоже скосил взгляд в ту сторону. Проделал он этот процесс скорее ради того, чтобы внутренне почувствовать состояние Вари, её точку зрения, видение окружающего пространства с её колокольни, а заодно и похохмить. Майор даже не предполагал заметить в газетке нечто дельное. Да и смешно вдруг стало так гримасничать. Он скосил глаза на переносице – это показалось ему и вовсе забавным. Вдобавок Валерий поскрипел голосом Шерлока Холмса, точнее, Василия Ливанова: «Добротная литература, сэр, не желаете приобресть? Совсем недорого, сэр», – и окончательно развеселился.

«Видел бы сейчас меня кто-нибудь из конторы! Ха-ха-ха-ха!!! Умора! Угореть – не жить! Подумали бы, что совсем умом тронулся. Работа у нас опасная: деньги возим! Га-га-га-га… ну и дела… сгорел, блин, на работе! Не выдержал мук совести! Видать, совсем рехнулся на старости, старик! Ха-ха-ха… умора! Старикашка гнусно-конторский! Маразматик, блин!!! Ха-ха-ха! Скажут, мол, перетрахался, небось».

Валерий постарался проглотить смешинку. Он ощущал положительные результаты от смехотерапии и чувствовал, что победит в этой игре с Системой. Всё складывалось как нельзя лучше и благоприятнее для него.

«Да сами они затрахаными родились!!! Царевна Затраха постаралась, ха-ха-ха-ха. Это же раскрученное во времена перестройки одно такое юморное кинцо было. А на меня напала леди Хохотенция, блин! С её приходом резко улучшается потенция, га-га-га-га!.. – Валерий начал корчиться от смеха и боли в ране, извиваясь на кровати, словно уж на сковородке. – Это ж при такой работёнке не пошутить – преступление и наказание, га-га-га, причём мера высшая, ох, не могу! Всё бо-о-о-л-и-ит, блин, а без здорового «ха-ха» уж точно рехнёшься, ой, ну и больно же!»

Тут он, так вот корчась и извиваясь в пароксизмах напавшего смеха, уткнулся носом в злосчастную газету. Смех, спасавший душу и сознание от перенапряга, начал потихоньку отступать и, то ли от сознания полноценно выполненного долга, то ли оттого, что краем глаза сквозь слёзы Валерка увидел на страницах нечто, ранее ускользавшее от его внимания, стихал. Ржачка начала заканчиваться. Валерий хрюкнул ещё несколько раз. Боль брала своё, а успокоенный рассудок начинал функционировать в положенном режиме.

«Что там такое? Что там было перед самым носом? Я же в это только что просто воткнулся им. Где же это, где?» – Валерий пробежал взглядом по смятой газетной полосе.

«Ага, вот фотка в траурной рамке, и к тому же плохая. Так что? Не он последний, к сожалению! Где-то я видел эту жирную репу, что-то оченно она мне знакома. Не он… а глазки у него злючие и подлючие. Что там написано? “В расцвете сил и таланта… скоропостижно… сердечная недостаточность…”, – ясное дело… чинуша, а у него для кого-нибудь сердечности хватало? “Соратники… всей страны…”, – ага, приносят семье усопшего бабки. Так флаг ему в руки и барабан на шею! Где же я его видел?

Одним чинариком стало меньше, но, к сожалению, ненадолго. Свято место, как говорится…» – Валерий пока не понял, что же могло привлечь его внимание в этом некрологе?

«Надо ещё разок повнимательней перечитать эту писанину. Так: “…на сороковом году жизни…”, – немудрено, опасный возраст для мужчины, если он мужчина. И почему фото такое плохое и неудачное? И заметочка малюсенькая. Что-то здесь нечисто – нюхом чую. И где я видел то, что называют лицом? Ну, системщик, за что же тебя спрятали так удачно, а? Не уткнулся бы носом, ни за что бы не прочитал. Ладно, надо будет попробовать вспомнить его. Не зря же я так всполошился? Мысль проскочила, что каким-то образом этот усопший с Машенькой связан или с тетрадкой, что, в принципе, одно и то же. И беспокоит именно то, что портрет его мне очень знаком, но вспомнить не могу. Странно это, странно».

Песня Бентона сменилась гнусной плужанской попсой, и он выключил радио.

«Ай да Варька, ай да сучья дочка! Если бы не она, не её косой взгляд, то пропустил бы нечто важное. Только что – пока не дошло. Ей приз! Да надо будет расспросить её, что она такого нашла в напечатанном портрэте. Может, пересекались они где?» – Валерий почесал грудь в районе ранения. Симптом хороший – значит, заживает. Он сейчас бормотал себе под нос всё, что думал, однако так невнятно, что вряд ли нашёлся в мире компьютер, сумевший расшифровать его бу-бу, ля-ля и буб-ля…

«Наверняка подумают, что свихнулся, если не все жуки обнаружил, если всё ещё на прослушке нахожусь, но её же сняли вроде. Да нет, не пишут, уверен! Иначе адрес ящика в момент обнаружат. Да нет, уверенно говорю, что не пишут! – майор перестал нервничать и аккуратненько прислонился к подушке. – Но меня этот некролог напряг! Курнуть бы… Страшно даже про последствия думать. Помню, как тогда при Маше попробовал затяжечку – и сразу поплохело. Мрак!»

Валерий был из тех, кто ненавидел незаконченных дел, но когда доделывал любую работу до конца, то сразу же начинал маяться от её недостатка и искать либо незачищенные хвосты, либо чего-нибудь свеженького. Исключения, подтверждающие общее правило, у Валерьяна были, но лишь тогда, когда он страдал от плохого самочувствия после злоупотребления алкоголем. Тогда он мог долго отдыхать, восстанавливая функции своего организма, пока не чувствовал прилива свежих сил, побуждаемых творить.

Как это было давно! Он уже почти забыл про этот этап своей жизни, но знал наверняка, что никогда не сможет его вычеркнуть из своей памяти навсегда. Вот и сейчас он взял газету и стал упорно читать её всю по порядку от начала и до конца. Какие ещё обречённые нашли отражение на её полосах? Никто не хочет думать о том, что все они обречены! Все! Такое знание не поднимает настроения, а тем более работоспособности.

«Пора бы и мне задуматься о Вечности, – что-то тренькнуло у него в голове. – Хотя я и так с ним тесно связан, впрочем, как и другие, но они ничего не знают либо не хотят знать о том, насколько они едины с ней, с вечностью. А Вечность – это или Всё, или Ничего! Да и в локалы, как называет эти вечные просторы Монро, я давненько не наведывался. Не могу отчего-то. После шока всё выходило как-то автоматически, но чем организм быстрее стал выздоравливать, тем хуже стало слушаться меня моё астральное тело, или как там оно называется? Может, пока так и надо? Не буду спешить, но чертовски хочется найти Марию. И полковник пока не проявился…»

– Вот и криминал, – сказал вслух Валерий и перевернул страничку, – ЧП. Что там в ЧП? Ох, и не хрена ж себе! Ну, зараза, я же говорил, что тот чинарик не сам помер! Спрятали товарища, далеко схоронили. А на этой страничке ещё один чинарик сильно зажмурился… «В автомобильной аварии…», так… ясно… «Сбит угнанной машиной…», а хозяин сильно рад, что она, ха-ха-ха, нашлась… М-да… Ну, а кто был за рулём, так это, конечно же, либо пьяный, который ничего не помнит, либо малолетки… Ага, так водилу вообще пока не нашли, ха! Ну что ж, ясный чёрт – это не совпадение! И вот на разных страничках скромненько так лежат два трупа, но оба из одного флакона. И без рекламы, и с плохой фоткой. Убрали их на хрен! Вредно много знать, а чинари ох как любят всё разнюхивать, во всё без мыла влазить, выискивать, где б срубить на халявку отстегнаций! Носы длинные, но они уже отработанный материал. Ставим запятую. Вспомнил! Вспомнил, где я видел этого козла!



* * *



Полковник зашёл в кабинет генерала без доклада. Генерал весело улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой. На столе лежала газета, которую полковник сразу опознал.

– Ну и кто руководил этой акцией? Более топорного и бездарного исполнения я не видел со времён… – с порога брякнул вместо приветствия Игнатий Петрович.



* * *



Марии без объяснений влепили лошадиную дозу «Галоперидола», и она, спотыкаясь и чуть ли не падая, еле добрела до туалета, а затем, вернувшись на койку, впала в забытьё. Перед тем, как окончательно потерять сознание, она услышала, как бабищи из её палаты, более похожей на камеру в тюрьме, нежели на палату в медицинском учреждении, стали перешёптываться:

– Ну она даёт! Нашу врачиху злючую поставила раком! Старшую с одного тыка вырубила! Говорят, что на воле чуть один танк с сиськами не пробила в ноль!

– О чём базар, подруга? Их в кино ещё не такому учат. А палатная старшая всех тут задрала уже! Хорошо, что её переведут, как только вытащат из успокойки. Там ей рубашечку не порвать! Ей до Копперфильда далеко… пусть остынет малёк. А нашу Дюймовочку вполне могут сразу выпустить, когда на воле кореша ейные всё с тем танком порешат. Соображаешь? Ты поаккуратней с ней. Не задирай, чуешь? Она на чокнутую не похожа. Не тянет, совсем не тащит! Скорее на затраханую – это верняк! Хапала от жизни всё, точно, аж заглатывала! Верка, слышь, дашь пощупать твои груди, а? Ну так охота, аж сил нет, ну пожалуйста…

– Себя, Юлька, щупай. У самой батоны ништяк, – Верка мазанула по Юле косоватым глазом. – А поцелуешь, если дам? Пока эта спит, а другие на прогулке, то, пожалуй, что можно. Только поаккуратней, угу?

– Здорово, а то я вся иссохлась. Саму себя – не то. А у тебя всё большое и гладкое. А ты поласкаешь, поцелуешь? Ну так, как раньше, пока старшую не привели? Годами здесь сидишь без порева, куда же бабе деться? А, Верунчик?

– Юлька, ворюга мелкая, не хочешь здесь, кандыбай в зону!

– Не порти всё, Верунчик, – захныкала та, которую звали Юлька. – Я скоро сама туда попрошусь. Там, говорят, в сто раз лучше, чем здесь. И опытов не ставят! А здесь только старухи кругом одни, только в нашей палате молодые и остались, а Дюймовочка, смотри, крутая… сразу не ломанулась, значит, лучше к ней не соваться пока. Присмотреться надо.

Переговоры длились недолго. Одновременно с их шёпотом слышалось шелестение одежды. Вдруг кто-то из них охнул, а затем послышалась просьба, но уже Веры:

– Но ты же тоже удобней повернись, Юля. У тебя тоже сиськи упругие. Мне всегда нравились…

– И у тебя большие, очень большие… и очень упругие… ах!

– Ты щупай и целуй одновременно, смотри, как я… У тебя твоя клубничка такая большая, большая и спелая! Мне так нравится!

– Ну что ты, смотри, она уже вся влажная.

«Боже, куда я попала? Что за бред? Лесбиянки какие-то… зона… поцелуй… – Мария начала догадываться, что каким-то образом очутилась в сумасшедшем доме, но только каким? – Вроде же была сначала простая клиника? А сюда-то как, за что? Так никто ничего и не объяснил, лишь только посмотрели сбитую руку и сразу вкатили укол, а той бычихе с мансой за вопли и неадекватное поведение – туту. Её уберут? Хорошо бы, а эти лизухи, вроде, поспокойней будут, – с ними проще. Когда мне с начальством дадут поговорить?»

С этими и другими тяжёлыми мыслями, она погрузилась в очередной долгий изнурительный сон, усугублённый фашистским методом лечения современных эскулапов. Под сладострастные постанывания соседок по палате, у Маши возникали видения, образы и действия сексуального характера, в каких она принимала активное участие…



ГЛАВА 9



Полковник подошёл к дочери:

– Давненько мы с тобой не разговаривали по душам. Как работёнка? На скорой помощи много операционного опыта не наработаешь, а ты когда-то хотела интернатуру в нашем госпитале проходить. Помнишь? Говорила, что сама хочешь добиться всего, но моего предупреждения так и не учла. Анечка, послушай меня, детка, на «скорой» только из сил выбьешься, и только. Что это за опыт – привёз, отвёз, а помочь-то чем можешь, если нечем? Давай я тебя с начмедом познакомлю. У них отделение хирургии огромное. Там и руку набьёшь, как ты того и хотела, и деньжат побольше будет. Ты же молоденькая. Денежка нужна. Да и спокойней там. Устанешь, так с пользой. Не возражай! Все твои возражения я неоднократно уже слышал, и не только от тебя. Но мне ближе следующий вариант: если уж и тратить силы, так на конкретное спасение и лечение людей, а не на плачь оттого, что не можешь помочь им лишь потому, что нет нужных препаратов, но не оттого, что не знаешь, как помочь. Что-то я заговорился совсем, устал просто, но ты понимаешь, что я хотел сказать? Устал я…

– Ну пап, я всё прекрасно понимаю, но я хотела сама всего достичь, и у меня сейчас тоже работа нужная… а что за предупреждение, о котором ты мне говорил только что?

– Говорил тебе, что обуха плетью не перебьёшь? Говорил. Молодо – зелено. А думать кто будет? Я раз нарвался на такую отповедь, когда брякнул, не подумав, эту гнусную поговорку одному нашему майору, который и вразумил меня, старика, в два счёта. Стыдно признаться, но я до сих пор со стыда сгораю оттого, что сам не допёр до такого элементарного решения задачи, – вот что значит стереотип мышления, не дающий мыслить в правильном направлении. Вбили враги народа нам некоторые «умные» поговорки в голову, заранее обрекая на проигрыш. Специально вбили, чтобы погонять нас легче было. Каковы хитрецы! Кто? Да жрецы эти долбанные!.. – Васильев не стал уточнять, каких жрецов он имел в виду, решив, что дочери сейчас этого знать не обязательно, а она ещё успеет разочароваться в людях в дальнейшем и без его отцовской помощи.

«Объясню тогда, когда дочурка немного жёстче станет», – решил он, а сам продолжил ласково говорить:

– Аня, вот посмотри (вот где майор меня поимел!), глянь сюда: обух – это в конечном итоге есть задача, которую надо решить. Верно?

– Да, – немного подумав, пролепетала Анечка. – В конечном счёте – это задача…

– Так зачем же тогда перебивать обух плетью? Зачем? Не дошло? Есть обух, его необходимо перебить, так? Так! Ну и зачем его перебивать плетью, когда можно использовать для этой цели обухоперебиватель?! Доходит? Нет обухоперебивателя – кинь гранату, лазерную установку, атомную бомбу, да что угодно, что перебьёт данный обух, но не плеть. Только жрецы эти и могли внушить людям, что данное действие невозможно. Возможно всё, Анечка, всё! Только надо использовать нужный инструмент! Жрецы, блин. Подмена понятий. Внушение. Даже в поговорки вбили своё человеконенавистничество, чтобы зазомбировать всех нас. Заранее готовят провал, засра… извини, доченька, устал я. От всего устал, а от подлости тем паче. Ну, как он меня поддел, старика, а? Здорово, правда?

– Ха-ха-ха… да, здорово, клёво! Папуля, ты даёшь! А сленгуешь как, просто супер! Бедненький, устал. Отдохни.

– Да, пожалуй, что теперь можно немного и отдохнуть, только расслабиться не получится.

– Ха-ха-ха-ха! Обухоперебиватель! Ну, это ж надо! Какое словцо шикарное!!! Я балдю! Это ты или твой майор его придумал? Майор! Умница! Я уже хочу с ним познакомиться. Подарочек, наверное, ещё тот?..

– Я тебе познакомлюсь, да как познакомлюсь, так уж познакомлюсь… ноги оторву! – деланно гневно прорычал полковник. – Знаешь, сколько девчонок он познакомил за пару месяцев в госпитале? И с чем? Кобель!

– Папа!..

– Да он не обижается, но даже гордится этим.

– Чем?

– Тем, что кобель, а не су…

– Папа!..

– На самом деле он мужчина, порядочный к тому же, и это меня как раз и пугает!

– Ничего не понимаю. Он тебя пугает? Какая у тебя мешанина чувств! Батя, да ты совсем запутался или как? Так он в госпитале, говоришь? Вот тебе и причина согласиться с твоим предложением.

– Не бойся, ты его уже там не застанешь, но такого о нём наслушаешься, что сама расхочешь знакомиться. Что? Что ты сказала? Ты согласна на госпиталь и бросишь «скорую»? Ура! Так чего я тут распинаюсь? Молодец, маленькая! Хвалю – это верное решение! Обухоперебиватель наоборот, ха-ха-ха! Мы сейчас обушком-то как ляпнем по темечку главврачиному! И так можно… сейчас начмеду перезвоню… подожди, а что ты вдруг решилась на шаг, ломающий твои принципы?

– Пап, какие принципы? Ерунда это всё. Да тут и случай один был. Вызов был интересный. Мария Гундеева чуть не умерла. Давление упало… чуть ли не на пол. А у нас и проколоть её было нечем. В Первую свезли, вроде жива.

– Мария… актриса знаменитая, что ли? Анечка, в Первую, говоришь? Что у неё? Давление упало, говоришь? Вот же ёпрст.

– Да там и милиция каким-то боком завязана… Ничего не знаю, но слухи разные ходят, мол, чуть одну ведьму из окна не выбросила. Да никто разобраться не может в этих байках про белого бычка. Где и что тут правда, что кривда? Бред сивой кобылы просто. Хорошо, что репортёров не было, а то бы та-а-акой шухер поднялся, – разошлась Анечка. – На всё НТВ бы хватило!..

– Дочка, что за слова?!

– А сам?

– У-у-у, блин. Я сам всегда сам, – полковник бросился к телефону.

– Кто дежурный? Полковник Васильев… да… он… номер доступа… живо его к аппарату! Дежурный? Иван? Васильев! Пробей по ментовке Гундееву. В Первой клинической тоже, ага, что у неё? Узнать, доложить… немедленно, – полковник повернулся к опешившей дочери. – Что? А-а-а, не волнуйся, по работе мысль пришла…

Игнат Петрович ласково посмотрел на дочь и улыбнулся.

– Доча, так я звоню начмеду, да? Отлично. Перевод оформим. Порядок, очень рад за тебя. Боишься, что не примут? Не бойся, – хмыкнул полковник. – Как раз за это можешь и не волноваться. Пусть он волнуется…

Последние слова он прошипел очень тихо. Кого имел в виду Васильев – это не было известно никому, а Анечке тем более.

– Пап! Ну как ты можешь?

– Что можешь? А… про волнение… да не волнуйся, я это не начмеда имел… хм, в своём виду, в видении дела, так сказать. Я про другое уже думаю.

– За тобой я не поспеваю, папашка. Эти твои шпионские заморочки совсем замудрили мне голову. Ладно, я побегу, надо ещё кое-что сегодня сделать, кроме того…

Полковник, думая о чём-то своём, продолжал говорить:

– Аня, а начмед наш – мужик он хороший, с ним тебе будет нормально работать, если ты будешь справляться с поставленной задачей. Ну, а если нет, так не обессудь. Он с тебя стружку живо снимет, товарищ лейтенант! Кстати, пора исправлять твою ошибку со званием, самостоятельная ты наша, придёшь в госпиталь страшным и ужасным литером. Как раз есть повод генералу звякнуть. Так, товарищ без пяти минут старший лейтенант, обух будем перебивать обухоперебивателем, пока горячо, – ни к селу ни к городу брякнул вдруг Игнатий Петрович. Он уже думал о будущем.

– Пап… – обречённо вздохнула Анечка. – Поговорили…

Полковник уставился в одну точку и даже не слышал, как дочка выскользнула из дома.

– Что там с этой Гундеевой? К ней Валерьян неровно дышит. Не испортила бы игру…



* * *



Маша поднялась с койки с мучительной головной болью. Который час? Сколько она пробыла в наркотическом забытьи? Что произошло с ней за последние… а сколько же времени прошло с тех пор, когда она вошла в свой кабинет в театре? Только обрывки непонятные. А эти лесбиянки ей приснились? А то, что она врезала какой-то горилле и с первого же удара отправила её в нокаут – это правда?

В палате сейчас нет никого. Дверь… надо выйти в коридор и зайти в ординаторскую к врачу, а ещё лучше – сразу к заведующему отделением. Пусть объяснит, на каком основании её подвергают насильственному задержанию и колют неизвестно что?

Голова никакая. А болит-то как! Сколько будет продолжаться эта пытка?

Дверь. Она толкнула её несколько раз, но без особого результата: она была закрыта снаружи на ключ, а изнутри в палате на ней даже ручки не было. Мария прислонилась к стене, зажмурилась и стала переводить дух.

Тут послышался характерный звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, и в палату зашла дородная медсестра. Таких не спутаешь с врачом или санитаркой – у тех и других особая осанка, на которую наложила свой отпечаток должность, интеллект и образование, – и чем меньше бугор, тем больше он мнит о себе. Вообще-то в этой больнице у всего медицинского персонала уж слишком надменный и наглый взгляд – это, пожалуй, всё, что сразу бросилось Марии в глаза. Сколько медиков она видела – не помнит, а вот взгляды сразу врезались в память. Уж очень неприятные ощущения были у Маши от этих наглых и самоуверенных раздевающих взглядов медицинских работников данного лечебного подразделения. А ей приходилось и того хуже – каждая мелочь пузатая старалась сделать ей как можно больней, лишь бы самому подняться в своих собственных глазах.

«Как это похоже на поведение моего бывшего мужа-колхозника! Как они похожи друг на друга, как две капли воды, – хоть диссертацию пиши…»

– На выход с вещами! Что смотришь, шлюха киношная? Сейчас я тебе задам, сука! Артисток понаделали, а они думают, что всё им позволено…

Впервые Марию оскорбляли так часто, и именно тогда, когда она этого совсем не заслуживала. Она абсолютно никому просто не могла дать повод для оскорблений из-за своего состояния, но стоило ей только прийти в себя, как, откуда ни возьмись, появлялся… некто с поганым ртом, изрыгающим проклятия в её ни в чём не повинной женщине адрес.

Чем она прогневила Всевышнего или кого бы то ни было вообще? Она, радеющая за мир во всём, особенно за внутренний мир и согласие, оказалась виновной только в том, что радела за него. За что ей приходится сейчас расплачиваться, за саму жизнь? Демоны!

И сейчас Мария впервые ударила человека на полном серьёзе! Впервые в жизни она осознанно приступила к избиению своего врага с такой ненавистью, которой у неё никогда прежде не наблюдалось. До этого момента Маша не ведала, что творит, но сейчас…

В этот час полнейшей неразберихи её рука, совсем недавно уложившая двух здоровенных баб, превышающих её как физической силой, так и наглой подлостью, сама по себе оторвалась от её хрупкого тела и нанесла резкий удар от диафрагмы в район горла дородной хамки в грязно-белом халате. Медсестра поперхнулась, резко выдохнула, хрюкнула на выдохе и брякнулась Марии под ноги. Глухой удар оземь… и – тишина. Мария, держась одной рукой за стену, несколько раз пнула что есть мочи ногой толстый живот нарушившей все предписанные правила поведения персонала медработницы. Она отошла в сторонку, помотала головой, повернулась в сторону своей врагини, которую видела впервые, решительно вернулась и наотмашь врезала в бывшее ещё секунду назад надменным гнусное лицо медички. Сопли с кровью полились ручьём на пол.

Маша зажмурилась. Она сама не ожидала от себя такого поступка. Актриса опять, как и в прошлый раз, взглянула на свой кулачок. Он был таким же миниатюрным, как

пять или десять лет назад, – он был маленьким и хрупким всегда. Почему-то подумалось: «Правильный удар, техничный, а размер кулака не имеет значения: чем меньше площадь соприкосновения, тем глубже проникновение! А чьи это мысли? Я такого никогда не слышала, так чьи слова я повторяю?»

Да, ей нравится этот маленький кулачок. Но что с ней? Что?

«Как я завалила такую здоровенную плужанку без малейших усилий со своей стороны, что со мной, чья сила ведёт меня?»



Мария выскочила в пустынный коридорчик и побежала по нему, стараясь не топать ногами. Тапочки остались под кроватью и теперь не мешали её передвижениям. Бежать было тяжело – эти уколы просто убивали её, – ей не хватало дыхания. Мария задыхалась. Неделю назад она бы преодолела нужное расстояние в два прыжка, но сейчас… сейчас она была похожа на сбрендившую кикимору, делавшую ноги от Ивана-дурака, имеющего цель её отыметь в извращённой форме.

Из-за поворота появилась неясная фигура в светло-зелёном цивильном костюме. Машенька не успела отреагировать на препятствие и со всего размаха врезалась ему головой в живот. Неясная фигура, треснувшись спиной и затылком о стену, издала нечленораздельный звук и слегка испортила при этом воздух. Маша с пробуксовкой заработала в галопе ногами, оставаясь практически на месте. Фигура резко выбросила вперёд руку и схватила Марию за волосы, а затем Маша увидела, что вторая рука готова ударить её по горлу своим ребром. Она инстинктивно прижала подбородок к груди, защищая горло, и зажмурилась от страха в ожидании неизбежного удара. Удара не последовало…



* * *



Днём раньше заведующего отделением нашли на рыбалке, чем несказанно удивили его. Он старался не выдавать своего интереса, но все его навыки психиатра со стажем не помогали ему в этой тяжеленной борьбе с искушением всё узнать, и как можно подробнее. Молодой человек вещал ему до того странные и необычные вещи, да ещё таким неординарным образом, что не грех было бы предположить, что это именно работник правоохранительных органов нуждается в неотложной помощи психиатра, но не его подопечная. Если бы не удостоверение посланца, которое заведующий проверял несколько раз подряд с небольшими перерывами, доктор бы подумал, что всё происходящее – это либо хорошо поставленный розыгрыш, либо провокация, что практически равнозначно.

Они сидели на стволе поваленной недавней бурей осине у самой кромки воды. Посланец, уже не прерывая своего повествования ради извлечения сего документа из заднего кармана своих джинсов, держал свои удостоверяющие принадлежность к вышеозначенным структурам корочки в пальцах вытянутой руки, покоящейся на колене, и слегка покачивал ими. Когда же представитель силовых структур видел, что доцент опять пытается поинтересоваться его удостоверением, посланец щелчком пальца открывал его и лёгким взмахом кисти закрывал обратно из-за быстро меняющихся доцентских интересов.

Неожиданно переговорщик прервался и изрёк, указывая куда-то на воду своей ксивой:

– Клюёт же, ёпрст!

– Что, простите?

– Клюёт, ёлки-моталки!

– А-а-а, – сразу засуетился медик, но интерес к живой рыбе у доктора моментально улетучился, и он вернул свой авторитетный зад на прежнее место. – Да ну его! Так, а что дальше было? Что там дальше-то?..

Посланец забрал у заведующего удило, вытравил лесу, на другом конце которой билась малюсенькая рыбёшка, поднёс её к носу, потешно скосив при этом глаза, зачем-то понюхал и продолжил:

– Так вот именно сейчас госпожа Гундеева бьётся в состоянии тяжелейшей депрессии и не ведает, на каком свете она находится. Ей вкалывают в вашем же отделении такую дрянь, что и под суд недолго загреметь. И Вам в первую очередь, уважаемый профессор, надо определиться…

– Да не профессор я! Сколько раз повторять?! Кандидат я, доцент!.. – разозлился доктор.

– А какая разница? – поддел его посланец конторы. – Что так, что этак – один чёрт!

– Не прикидывайтесь несведущим, молодой человек, вам не идёт! Итак, вы утверждаете, что больную шизофренией в срочном порядке перевели в наше «криминальное» отделение без всяческих видимых на то причин и удерживают там, закалывая недозволенными препаратами, чтобы либо свести её с ума окончательно, либо уничтожить? Верно ли я вас понял? А в случае, если её не удастся так или иначе уничтожить, то деморализовать, довести до такой кондиции, чтобы, отдав её под суд, она не смогла не только защищаться, но и имени своего вспомнить, так? И эта страдающая паранойей девица и есть самая настоящая Мария Гундеева в собственном теле и соку, но не шизофреничка, придумавшая это, верно?

– Точно!

– Ни черта не понимаю! – вспылил Михаил Михайлович. – Так, ладно, разберусь по ходу дела. Ещё раз для верности повторю: итак, девица, утверждающая, что она Мария Гундеева, сейчас у нас закалывается до смерти, а настоящая Мария Гундеева чуть не умерла и сейчас находится в реанимации или интенсивной терапии Первой клиники с тяжелейшей гипотонией и сердечной недостаточностью? А вам надо, чтобы девица стала Марией Гундеевой, а Мария…

– НЕ-Е-ЕТ! – заорал посланец. – НЕТ!! НЕТ!!! Я же говорю, что её менты перевели к вам в бессознательном состоянии, а больничное начальство запугали исполкомовские чиновники, чтобы не мешали процедуре перевода, – те и не вякнули! Уф-ф, дошло?! А сейчас самая настоящая Мария Гундеева лежит у вас в клинике в вашем отделении и ждёт, когда её заколют, как свинью ВАШЕЙ гадской отравой!!! А ей необходимо лечение, и не от шизы, а от сердечно-сосудистого какого-то там заболевания, и срочно – это раз. И она не шиза, не виновна ни в каких криминальных преступлениях и не рассматривается нами в этом амплуа ни под каким углом – это два, и это подстава – это уже три. Допёрло, Гиппократ?!

Представитель «фирмы» уже чуть не плакал.

– Не кричите, молодой человек. Мне кажется, что вам не помешал бы укольчик «Тазепама»…

– Что-о-о??? Укольчик?! Мне?!! – посланец потерял всякое терпение, а вместе с ним и остатки приличия.

– Ну-ка, покажите-ка ваше… – бравый посланец был начеку! Не успел медик довести предложение до конца, как в его нос уткнулось требуемое в раскрытом виде: – …ещё раз. Ага…

Заведующий отделением потёр вдруг зачесавшийся нос и пробормотал:

– Так, простите, давайте ещё разок, а? Я попробую сам. Ладно?

Молодой человек кивнул. У него была задача чуток расшевелить и заинтересовать сие светило психиатрии, чтоб ему… И он добился своего. Его предупредили, что по жизни доцент чудаковат и тормознут, но как специалист в своей области незаменим, что в психиатрии считается невозможным по множеству причин, вот он и расстарался.

Михал Михалыч продолжал:

– Минутку, сейчас сформулирую. Простите, минуточку.

– Пора уже удочки сматывать, уважаемый, – парень в джинсах встал, снял рыбку с крючка и без разрешения швырнул её воду. Та дёрнулась несколько раз и, мгновенно ожив, ушла в глубину, подальше от этих сухопутных двуногих раздолбаев. – Пора вам, уважаемый, на работу наведаться. Позже догуляете! Да и мы поможем лично вам более эффективно, нежели все исполкомовцы, вместе взятые, – это я так, не ради взятки… Для инфы! Политики обманут, как всегда, а мы люди слова и дела.

– Ага, знаем мы ваши дела, – промычал медик, но не успел более ничего добавить, увидев свирепую физиономию собеседника, и без перехода затараторил: – Таким образом… я понял, что… а что я понял? А то, что знаменитая актриса, звезда сцены Мария Гундеева собственной персоной, а не какая-то там левая шизофреничка попала с диагнозом гипотония, отягощённым сопутствующим гипоталамическим, то бишь диэнцефальным синдромом с глубоким адреналовым кризом в клинику номер один в тяжёлом бессознательном состоянии на карете скорой медицинской помощи. Затем, находясь в отделении реанимации и интенсивной терапии, она ещё получает кое-какое квалифицированное лечение. А потом её переводят сначала в обыкновенную незвёздную палату. Так? А уж затем некие деятели из РИК-а вкупе с отрядом милиции в роли санитаров транспортируют её на неизвестном транспортном средстве в нашу психушку, хм, простите, психиатрическую лечебницу такую-то. Пока верно?

И помещают её по официальному распоряжению и личному указанию главного врача в МОЁ отделение в МОЁ отсутствие и, ко всему прочему, без МОЕГО ведома, а заодно фабрикуют липовый диагноз, соответствующий нашей специфике. Теперь уже всё правильно? Так, уже легче! А сейчас, прямо в данную минуту МОИ сотрудники осуществляют над больной недозволенные и не соответствующие (я даже знаю, какая скотина это делает, извините) медицинским показаниям действия, наносящие урон её здоровью, то есть вред. Всё верно? И всё вышесказанное осуществляют по прямому устному, естественно, щучьему велению и желанию кого-то-там-большого бугра из там-где-надо? А кто этот какой-то-там-большой бугор из там-где-надо?

– Ага, я сейчас вам так сразу всё и выложу, как на духу, а потом придётся вас того… убить.

– Молчу-молчу…

– Шучу-шучу… А вы молодец, вроде бы разобрались, наконец.

Парень в джинсах был доволен и с удовольствием кивнул доценту:

– Пока всё, но это далеко ещё не всё.

– М-да, это клиника, – промычал медик.

Парень недоумённо взглянул на него, ожидая пояснений, но Михаил Михайлович опять затараторил:

– Поскольку обращаться в судебные органы по поводу самоуправства, превышения полномочий и корыстного использования служебного положения на данном этапе бесполезно, то… Кстати, а всё происходящее даже очень плохо для меня лично, – тут джинсовый посланец так энергично закивал, что кандидату стало страшно за его позвоночник. – Да, это очень плохо для меня лично! И я заинтересован помогать вам абсолютно безвозмездно.

Посланец уже просто сиял, как не крепко засиженный Мухой-Цокотухой самовар, и лишь буркнул: «А кто бы сомневался?»

– А посему, – продолжал доцент. – Я должен прекратить негодное лечение, сделать верное назначение, прописать ей, грубо говоря, простое успокаивающее и укрепляющее, но не более того. Далее, я обязан немедленно провести консультацию у самого хорошего терапевта-кардиолога со всеми сопутствующими анализами, вплотную заняться её истинной болезнью и вылечить актрису в кратчайшие сроки. Господи, но такого не бывает! Молчу. Всё верно? Отлично. Далее, я обязан проследить, чтобы никто не смог к ней проникнуть, за исключением тех особ, о которых вы сообщите дополнительно лично мне и, естественно, работников прокуратуры или суда с постановлением же суда в руках, ежели таковое будет иметь место. Верно? Отлично! То есть вы желаете, чтобы я делал только то, что и должен делать по закону и совести, и плюс оберегал Марию Гундееву лично. Верно? Не вижу здесь сложностей, кроме излечения её от гипотонии, конечно…

– Пока не видите.

– Что значит пока?

– Об этом позже, но обязательно ещё переговорим, договорились? А сейчас домой, домой, уважаемый Михаил Михайлович, завтра на работку. Догуляете после. Всё равно рыбы нет. Потом будет. Обещаю. Ради вас, уважаемый, тараночки с воблочкой напускаем, бадью пива выкатим. Как такой прожект? Вам же чуть больше тридцати, у вас вся жизнь впереди, милейший Ми-хал Михалыч. Берегите себя, а у Марии она одна, уважаемый…

– А ну, хорош меня этим грёбаным уважаемым звать, блин! – неожиданно рассвирепел не до конца отдохнувший медик. – Задрал уже со своим уважаемым… задолбал. Ты, блин, спецом что ли?

– Ага, – кивнул посланец. – А как иначе?

– Гад! Психоаналитики недоделанные, мать вашу хлоп в лоб!

Тут они оба рассмеялись.

– Слышишь, командир, как тебя, не запомнил я, так кто же Марию-то нашу Гундееву так крепко невзлюбил-то, а? По мне крепко шмякнет, если что?

– Если не боишься, то не очень крепко, а может, что и вообще никак. Голова же у тебя есть, в конце концов, – они и не заметили, как перешли на «ты». – Главное, над звездой издеваться не позволяй, определи в палату к нормальным шизикам, но не в ту, где зэчки сидят. Добро? Мог бы и выпустить её, но на воле ей сейчас конец! Уберут не так, так сяк.

Заведующий скривился.

– Так-сяк, придурки. Вам жизнь человеческая…

– Как и вам! – парировал джинсовый.

– Тьфу!

– А я вот думаю, что это меня так упорно в краткосрочный отпуск выталкивают, ну чуть ли не силком. Похоже, что вся эта Гундеевская история – это чистейшей воды спланированная акция, по всему видно, что уже давно…

– Верно мыслишь, старик, но лучше помолчи при чужих, да и при своих тоже, – мыла не понадобится…

Они поднялись с сухой кочки, на которую пересели в процессе разговора со ствола убитой осины, и двинулись в сторону старенькой совковой чёрной «Волги – ГАЗ-24».

– Подкинете в город?

– А как же! Для этого и зафрахтованы, сэр. И не только в город, а прямёхонько домой, Михаил Михайлович, или куда ещё изволите? Может, пока жена на второй смене горбатится, мы того, на баб-с?

– Всё, гад, знаешь! Не испугаешь! Не хочу к морковкам, от этих пипеток… да ну их. Не сейчас.

– Ловлю на слове, доцент.

– С тобой интересно было бы поработать, Дима, – вдруг заявил медик. – Какой экземпляр, ха-ха-ха!

– В смысле?

– В профессиональном!

Профессии у них были разные. Что имел в виду медик, чью профессию – об этом джинсово-конторскому засланцу можно было только догадываться. Может, медик захотел стать шпионом, а может быть, это шпион был кандидатом в шизики? Кто знает?

– А я лучше помолчу, – опять прикинулся гофрированным шлангом медик. – Вполне возможно, что это сотрудничество может оказаться длительным, чур меня, тьфу-тьфу-тьфу…

– Ну, профессор, куда пылим? Домой или как?

Михал Михалыч глухо зарычал…



* * *



Марию за руки держал некто в светло-зелёном костюме. Высокий плечистый мужчина с серыми умными глазами с интересом разглядывал свою пленницу.

– Милочка, я вижу, что у вас имеются определённого рода проблемы? – поинтересовался он, пытаясь погладить свой травмированный Марией живот, но отказался от этих попыток из-за Машиных телодвижений. – От кого же вы изволите так яростно драпать, милочка моя?

– Я вам не милочка! – у запыхавшейся Марии плохо было с речью, но у неё проблеснула искорка надежды, ведь державший её за руки мужчина не делал ей больно, а в его глазах вспыхивали ироничные искорки. – Я вообще ничего не понимаю, а особенно того, на каком основании меня держат здесь и доводят какими-то уколами до беспамятства? Почему я вообще нахожусь ЗДЕСЬ НЕИЗВЕСТНО ГДЕ?

– В психиатрии, милочка, в психиатрической больнице. В одном таком хитром отделении, где делают освидетельствования тем, кто остро нуждается в определённых рекомендациях для судебных и иных правоохранительных органов…

– Судебных органов? А причём тут судебные органы? Ничего не понимаю… Какое касательство имеют ко мне какие-то судебные органы? Вы знаете, кто я? Как я сюда вообще попала? За что мне это всё, Господи, что за бред?!

– Ну и что же мы натворили, милочка, а?

– Я? Натворила? Что натворила? Когда натворила?

– Ну, вам виднее, милочка, вам виднее…

– Я, честно, ничего не могу понять! Ничего!!! Честно… Господи, за что мне всё это? Сижу в кабинете, а потом… потом ничего не помню… и вот сразу здесь, вся в уколах, а в соседях зэчки лесбиянствующие по фене топчут без продыху. Врачу не представили… безобразие! Нападают, оскорбляют все, кому не лень, ничего не объясняют! И колют, колют, колют!

– Ясненько, милочка, косим под амнезию, мол, ничего не знаю, не помню, не виноватая я…

– В чём же я могу быть виновата, если не делала ничего? Кроме того, я в своём театре делом занималась, в офисе своём сидела, никого не трогала, и вдруг всё это, – Маша красноречиво обвела взглядом окружающее пространство. – Бред какой-то!

Врач отпустил Машины руки и как-то странно глянул на неё.

– Ваша фамилия? – тут он пропустил «милочку» и более внимательно посмотрел на потенциальную пациентку, изучая её лицо. – Пойдёмте-ка взглянем на вашу историю болезни, кто направил и прочее, а там, может быть, что-то и прояснится. Я вот тоже ничего не понимаю! И вас не принимал в отделение, так что попробуем-таки разобраться с этим случаем. Так как?

– Что как? Фамилия? Гундеева…

* * *

Валерий неожиданно встрепенулся – он почувствовал нечто…



(Продолжение следует)

© Copyright: Сергей Баландин. Дата опубликования: 04.03.2010.

Добавить комментарий