Осень – моё любимое время года. Когда-то в детстве мне залегло в душу словосочетание «болдинская осень». Дождавшись, когда мы с отцом попали, наконец, на рейсовом самолёте «кукурузник» в барскую усадьбу Пушкина, я с удовольствием прошёлся по знаменитому Горбатому мостику и рассмотрел все золотисто-красные листья леса.
Удивительно, как хорошо сочетались пушкинские поэмы с советской реальностью. Это было не очень хорошее время, но спокойное, без столичной суеты и новых технических открытий. Даже чёртики, которых рисовал Пушкин на полях своих бумаг, выглядели весёлыми и безобидными.
По своему роду службы отец был ревизором, но совсем не по-гоголевски происходили эти проверки. Дружеские встречи, водка с портвейном и пивом в закрытых директорских кабинетах. Или на багажнике автомобиля в лесу. Пышные банкеты в те времена были не в моде, тем более, что злые жёны чаще всего оставались дома, пряча в шкафах свои меховые воротники. Да и какие банкеты в провинции?
Тем не менее, несмотря на такое запанибратство и крепкие позиции директоров, нередки были и «посадки». Всё происходило спокойно, медленно, с кажущимся справедливым и выверенным смыслом.
Наутро в том же кабинете можно было увидеть нового директора с похожей внешностью, который так же и попадался на недосчёте, пересортице, недосдаче, растрате. Это была самостоятельная культура. И её любили за стабильность.
Конечно же, всё это прекратилось быстро, как на дуэли будущего с прошлым. Не то, чтобы мода на воротники поменялась – просто появилось что-то новое, более интересное. Потребовалось место, и старые деревья пришлось вырубать, освобождая территорию. Жалко, конечно, но ведь земля-то одна, иногда приходится делать выбор, планируя будущее.
Некоторое время, когда происходит перепланировка, всё выглядит немного неаккуратно, даже возникают сомнения – зачем было затевать всё это?
Некоторым деревьям везёт при переустройстве больше: это те, кто растёт на большой открытой поляне и не разрешал в своё время разрастаться вокруг себя всякому там кустарнику. И кто не сгорел под молниями в время грозы, и не обломил свои ветви под качелями. Конечно, если на месте этого дерева никто не запланирует новый хайвей. И если под землёй не пересохнет источник, позволяющий выживать листьям в самые знойные годы.
Листья, когда падают – не имеют никаких шансов выжить. Некоторые из них ещё долгое время остаются зелёными и чистыми, но никто из них не имеет возможности укорениться.
Не лучше и семенам, которые падают с дерева и никуда не летят. Хорошее дерево всё равно не позволит вырасти возле себя. Если уж собрался быть семенем – лети куда подальше и там осуществляй свою биологическую программу. Куда-нибудь совсем подальше. Желательно – как кокосы, за океан. Там и живи, если сможешь. Многие кокосы живут. Ныне кокос – самое распространённое дерево на земле. Те, кто доплыл, с пользой преодолев свой период покоя.
Благодатная осень, полная урожаем – самое опасное время именно для семян. Именно потому, что у них есть планы и надежда.
В болдинском музее я услышал интересную историю, которая повествовала о том, что именно здесь, в доме своего отца, в 1830-м Пушкин завершил свои лучшие и жизнерадостные поэмы. Это было заманчиво и прекрасно. А спустя 6 лет, 4 ноября 1936-го поэт получил анонимный пасквиль, порочивший честь его жены, который он не смог оставить без внимания. Мне показалось, что поэт в тот момент почувствовал себя так же, как дерево, на котором лесник зачем-то оставил свою зарубку. Не имело значения больше уже ничего. Да это было и неважно, потому что в тот день выпал снег, предсказывающий всякую остановку течения соков. Тяжёлые снежинки скапливались на ещё оставшихся листьях, а там, где их не было – ложились прямо на голые ветки, полностью охлаждая их.
Когда хочешь создать что-то, самое длительное время уходит на обдумывание. Есть такие дальние страны, где растения плодоносят непрерывно, и сезоны можно отличать только по изменению силы и направлению ветра. И у них нету осени. Нету. Там расту кокосовые пальмы, семя которых носит океан от континента до континента.
И есть другие страны, где деревья весной только оживают, отцветают крохотными лепестками, по-настоящему расцвечиваются только осенью, когда застилают и небо и землю своими жёлто-красными неживыми листьями. Где они сбрасывают семена, которые никуда не плывут, а проросшие в мёрзлой земле – чаще всего обречены так и не становиться деревьями, на которых лесник мог бы поставить свою зарубку.
К счастью кокосовых пальм, их очень часто подмывает океан. Они не знают зимы и не имеют возможности раз в год раскрашивать своими листьями небо и землю. Ненаученные природой облегчать свои стволы на зиму, они вынуждены погибать от излишков воды, обрушивающейся и снизу, из океана, и с неба. Нет среди этих растений и лесника, который мог бы ударить по рыхлому стволу топором.
Иногда в тропических джунглях тоже случается снег. Изумлённые пальмы тогда или падают заживо, или попросту перестают защищаться, позволяя вредоносным паразитам устроить возле себя грязное пиршество. Эх, как сгодилась бы в такой момент осень! Сколько бы разноцветных закатов могло бы отразиться в пальмовом листопаде? Но нет, ничего, кроме серо-коричневого кокоса не способен произвести этот ствол, украшенный сверху ирокезом из нескольких листьев. Расставшись со своими листьями, пальма умрёт навсегда. Для неё нет осени.
Зацепившись за краешек земли, растение вытягивает из неё воду и необходимые для жизни минералы. Одновременно отращивает зелёные листочки, которые могут смотреть на Солнце и получать от него энергию для роста. Зелёненькие листочки смотрят на жёлтое Солнце. Потом листочки тоже становятся жёлтыми и перестают получать свою долю радости с неба. И они опадают. И наступает осень. Только зелёненькие листочки могут жить и расти, полагая, что они представляют собой огромный интерес для Солнца. Они растут до тех пор, пока им не становится понятно всё больше и больше тепла, и они сами становятся светлее, совсем такие, как Солнце. Но тут дерево перестаёт передавать к ним воду и другие живительные соки из земли, а ветер обламывает их хрупкие веточки, которые заранее были выращены так, чтобы им можно было упасть, не повредив ствола самого дерева. Листья, всё ещё глядя на небо, всё ещё радостно отражают собой жёлтое Солнце, которое уже далеко спрятано за туманами, но падают, падают вниз, к самой земле. И никакая ветка ни своего, ни чужого дерева не в состоянии больше чем на одно мгновение затормозить движение этого отражённого жёлто-оранжевого Солнца к земле.
Падая на планету, каждый листик после недолгого последнего воспарения прибавляет Земле свою крохотную массу, чем безусловно и неумолимо замедляет её вращение вокруг собственной земной оси. И орбита Земле ещё чуть-чуть сужается, ещё совсем ненамного приближая планету к зияющему Солнцу. На планете воздух становится немного теплее, наступает сначала «бабье лето», потом «болдинская осень», потом – просто поздняя осень, дождливая и распутная. Листик медленно растёт, увеличивая давление своего дерева на планету, потом становится такого же цвета, как Солнце, отрывается, ненадолго уменьшив массу Земли, но потом всё-таки падает вниз, ёмко бухаясь, красиво раскрашивая землю и приближая её своей крохотной массой на столь же крохотное расстояние к Солнцу. И замирает, продолжая смотреть вверх, на небо. Так становится проигранной очередная дуэль с будущим. Не было никакого шанса другого исхода этого одностороннего молчаливого боя с перекрашиванием.
Только дерево, нарастив на себя очередное годовое кольцо, гиблое, но безразличное, предвкушая длинную разлуку, вновь, как покойник, испускает с себя лишние жидкости, чтобы не тащить их с собой на холодном ветру. Это последнее, что оно сделает осенью, пока всё ещё находится в мутном сознании.
Такое дерево должно ощущать гордость за свои действия, по сравнению с какой-то глупой кокосовой пальмой, которая, одурманенная, давно бы с эйфорией рухнула бы в окружающую её красотищу, без оглядки отправив через океаны ещё некоторое количество своих эфиопских семян.
Время, прожитое золотистой осенью – внутреннее перевоплощение всего увиденного за длинное и безрассудное лето.
В самые сильные зимние снегопады мощные деревья, кажущиеся мёртвыми, отчаянно хватаются за падающий снег, сокращая просветы между голыми ветками, чтобы ещё хоть насколько-то больше отгородить свои корни от безжалостного леденящего солнца. Толстые подземные корни, там, глубоко, примерно на полтора метра ниже уровня земли и на дециметр ниже уровня промерзания, как аборигенские кокосы со своим кокосовым молочком, всё ещё держат в себе прошлогоднюю влагу, цепляясь за призрачные возможности будущей весны. Будет ли она? Сейчас только прошлое, прошлое, прошлое…
Некоторые годовые кольца, особенно самые тонкие, когда дерево было ещё беззащитным прутиком, помнят коварство весеннего солнца, когда дерево, уже с выпущенными листочками, получало от Солнца – единственного, кому оно доверяло – хлёсткие струи льда, снега, обволакивающие ствол, почки, листья, не оставляющие дереву никакого шанса выжить, потому что оно уже было полно свежей, весенней воды, мгновенно превращающейся в лёд изнутри, разрывающей изнутри.

Моментально опошленные творческие работы нашего барина Пушкина («наше всё» - как гласили многочисленные перетяжки на Тверской во время празднования государственного 200-летия, приуроченного к его же, поэта, возрасту) были записаны на бумагу сразу, потоком, но рождались из коварных мучений между чёртиками на полях. Сегодня часто уже непонятные, пестрящие анахронизмами, они сохранили свою первобытную, подземную магию, которая и по сей день заставляет некоторых вокруг продолжать борьбу, злиться, отвоёвывать свою территорию.
На том юбилейном государственном вечере в Болдино, зайдя в туалет, мне пришлось обнаружить старенького члена союза писателей, зачем-то выковыривающего свой глаз из глазницы. Как будто бы у него на этом месте вырос другой! Старикашка ответил, что он хочет продемонстрировать всем, чтобы все – видели – как он хочет остаться внутри, в прошлом, единственным и подлинным приверженцем и поклонником перешкуренного поэта.
«– Эти чёртовы глаза мешают мне думать, – сказал он».
Никакого Солнца, никакого. Только снег и деревья, в снегу.

Слава Венцель, 02/2010

Добавить комментарий