Следы копоти на серой стене

Ранней осенью 1945 года Соня Гурвич с детьми вернулась домой, в Ленинград.

Несколько недель они добираются по железной дороге. Пересадка в Казани, оттуда поезд идет шибче. Дни напролет тянутся леса и поля, потом сгущается ночная тьма, и только вблизи полустанков в масляной черноте окон мелькают желтые росчерки фонарей. Пропахшие угольной гарью вокзалы сливаются в памяти. Меняются лица людей на перронах: сперва раскосые, татарские, потом – привычные, русские. Одинаковы только руки, протягивающие в окно котелки с вареной картошкой.
Пока Абрам воевал, семья солдата не могла вернуться домой. Для того, чтобы приехать в Ленинград, требовался вызов от родных; свободно в город не пускали, и Соня с детьми – бесполезный довесок к мужу – не имели никаких прав. В комнате их давно поселились чужие люди – в полуразрушенном городе те, кто остался без жилья, да и просто хитрецы занимали квартиры эвакуированных, и не было закона, чтобы выселить их оттуда. В конце лета Фрида, свояченница, прислала им вызов, и они, наконец, собрались в дорогу, Соня и ее дети девяти и шести лет: Мирра, хмурая девочка с большими черными глазами и малец Илья, белокурый, голубоглазый.

Родной город встречает прибывших набрякшим серым небом и ветром с моря, несущим тревогу. Трамвай с глухим лязганьем катится по рельсам; Соня, пригорюнившись, вздыхает про себя, покачиваясь в такт колес. Для ее мужа война еще не закончилась: часть, в которой служит Абрам, перебросили на Дальний Восток, воевать против японской Квантунской армии. Эх, вечно тебе не везет, Абрам!
Нет, все-таки Бог хранил Абрама. Две войны прошел, брал Берлин, имеет награды, а ранен был всего дважды, да и то легко. Даже в госпитале отдохнуть не успел. Когда в сорок первом Абрама призвали, прошел слух, что нужно ехать из города на юг, что туда немцы не доберутся. Многие семьи двинулись тогда в Лугу, выехала и Соня с детьми. Никто не предполагал, что именно туда немцы доберутся в первую очередь.
Абрама направили на Ленинградский фронт, в минометную часть. Там бывало жарко, но солдат все же иногда отпускали в увольнительную в город, к своим. Как-то раз было затишье. Один солдат баловался, подстрелил из винтовки чайку, белую птицу. Плохая шутка. Зачем стрелять в затишье, если в другое время пули и так льются градом? Очень скверная шутка, плохая примета – убить птицу. Абрам задремал, и приснилось ему, что тот солдат лежит в траве мертвый, и чайки выклевали ему глаза. Он сказал другу: "Степан, у меня тяжесть на сердце, пойдем в ночь в увольнительную…" Они ушли в город вдвоем, командир отпустил. Июльские ночи – темные…
Он принес домой хлеб и консервы. Дети уже спали, уложенные "валетом" на старой кушетке. Абрам долго сидел рядом, молча, уронив на колени сжатые кулаки. Соня заметила, что лицо его исхудало, немного крючковатый нос заострился еще больше, надо лбом наметились залысины. Глаза на худом лице стали как у старика, мудрые, печальные. И дух от него окопный. Наглядевшись на детей, он потушил свечу и лег с Соней. От этой ночи у нее в эвакуации родился Сенечка.
…Когда через сутки под утро Абрам с другом вернулись на позицию, нашли только дымящиеся воронки и месиво человеческих тел в обрывках обмундирования. Над черным лесом всходило кровавое зарево, в утреннем воздухе был разлит пьяный запах смерти. Всего около часа тому, как пронесся над частью вражеский авианалет, из сотни солдат только двое остались в живых. Абрама с другом Бог уберег, чтобы дальше воевали.

Трамвай неторопливо катится дальше. Пасмурный день серой хмарью плывет за окном. Здесь и там здания, превратившиеся в руины, обнажают линялые внутренности жилых когда-то квартир. Илья и Мирра жадно глядят в окно, притихли. Для них здесь все ново… Соня сама едва узнает знакомые места. Питер – истаявший, изжелта-серый, похож на больного, вставшего после тяжелой болезни.
Да и она изменилась, сама она стала как этот город. Ей близится к сорока, от былой красоты и следа не осталось. Эти морщины, эта седина… мешки под глазами, увядший рот, опухшие потрескавшиеся руки... Пятерых родила Соня, какая уж теперь красота! Теперь мужчины и не смотрят в ее сторону.
Давным-давно, в другой жизни, у нее не было отбоя от кавалеров, даже имен их всех она не упомнит. Когда-то Соня была очень хороша собой. Слава о ее красоте облетела весь Нежин, всю Полтавщину. Даже те, кто никогда ее не видал, достоверно знали, как необыкновенно хороши ее белая кожа и черные кудри, большие глаза цвета темного винограда и лукавый яркий рот. Она была статной, с тяжелыми бедрами, сильной талией и высокой грудью…
Солнечный Нежин… Бархатные ночи напоены густыми ароматами лета. Пряный запах ночной фиалки льется в окно, оглушительно стрекочут цикады. Созревают груши и абрикосы… Мама хлопочет, варится варенье в саду… Сладкие воспоминания юности…
Препоясанный кожаными ремнями поверх ладно сидящей формы, в облаке пыли, жарким полднем приезжал на трескучем мотоцикле двоюродный брат Зиновий. Усаживался за стол, вытирал пыльное лицо и улыбался. Соня ему очень нравилась, но мать с отцом говорили, что он для нее старый. Да и родственник.
Зиновий наплевал на традиции, сошелся с русской девушкой, Ремизовой Наташей, дочкой писателя, сбежавшего после революции в Париж. Ох, боком ей та любовь вышла… Немцы-оккупанты расстреляли Наташу, жену комиссара. Сына их, Борю спрятала в своем подвале русская женщина, так Боря выжил.
Еще упорно ухаживали за Соней рыжий Яша и его брат Абрам-Гирш, младшие сыновья пушника Исрола из Бахмача. Скорняк, по-здешнему. Этот Исрол был уважаемый человек, староста местной синагоги. С Яшей она ходила на танцплощадку, гуляла с ним вечерами по белым от цветущих акаций улицам, да в конце концов бросила, а на Абрама даже не смотрела, уж больно невзрачный парень, худосочный и роста маленького. Одно слово, последыш. Яша недолго горевал, женился на Фриде, соседке, и они уехали к родне в Ленинград. Там Яша стал скорняком и имел хороший заработок.
В начале тридцатых к Соне посватался киевский инженер Лазарь. Другие кавалеры были пыль перед Лазарем, они сами это поняли, их и след простыл. У Сони с Лазарем была большая любовь. Они собирались пожениться и вдвоем бежать на землю обетованную, в Израиль. Уже выправили все документы, еще бы один шажок, и – свобода! Но – судьбы наши в руках божьих – произошло убийство Кирова, и настали плохие времена. Лазаря арестовали, когда буйным цветом кипели сады, благословляя жизнь ароматом и пчелиным гудением. Все говорили: нечего ждать, Лазарь не вернется, нынче празднует Лазарь освобождение у бога в чертогах. Правду говорили. Что было делать Соне, ей шло уже к тридцати годам. Она вышла замуж за Абрама.

Верный Яша перевез семью брата в Ленинград. Никудышным евреем оказался Абрам, денег не умел заработать. Семейное ремесло ему не пришлось по душе. То санитаром в больнице, то грузчиком в магазине, то сторожем, то дворником! Нигде долго задержаться не может, скучно ему становится. Только и умеет, шлемазл, что складно врать… А ведь свыклась с ним Соня, душой приросла, жалела, как собственных детей.
Яша тосковал за Соней, старая любовь не давала покоя. Жить вместе стало невозможно, и семьи братьев поселились раздельно – дворнику Абраму дали комнату. С тех пор виделись редко. Гордая Фрида гнушалась общаться с "голодранцами", злилась и ревновала – видно, очень крепко любила своего Яшу…
В Ленинграде у Сони и Абрама родился первенец, Мишка. Чудный мальчик, очень красивый. Пяти лет заболел он дифтеритом. Докторша сказала, что у ребенка ангина, надо поить его теплым молоком с содой. Но это был дифтерит, и Мишенька умер от удушья. Сонина душа разрывалась, а соседка ее утешала: "Не гневи Бога, Софа, думай лучше, что дитя от маеты убереглось. Другим горевать, а твой полетел, ангелочек, на небо." Как в воду глядела. У Сони тогда уже была дочка, трехлетняя Мирра. Соня носила двойню, но брат-близнец Мирры родился мертвым. Даже имени не получил. Доктор сказал, Мирра его в утробе задушила, всю жизненную силу себе забрала. Зато девчонка крепкая. Илья, свет ясный, тот уже незадолго до войны родился.
Соня бралась за всякую работу, но денег семье не хватало. Ребята сидят голодные, болит о них душа. На Абрама никакой надежды, певчая птица семье не опора. Ночи напролет сидит, настольную лампу жжет, на клочках бумаги что-то кропает… да хоть бы с толком – нет, наутро все в мусорное ведро выбрасывает. Учиться бы ему, бедолаге, наукам – умом, смекалкой Бог не обидел… Да сыновьям «лишенца» – в начале тридцатых лишили всех прав Исрола, как “богатея”, – было запрещено в поступать в институты, получать специальность. Как же выйти в люди Абраму, если хадар при синагоге в маленьком городке в Украйне – все его образование?
Такая ли судьба грезилась Соне в пору юности? Темен промысл жизни, лучше совсем не думать об этом. Горько осознать, что ты – не центр цветущего мира, а всего лишь чернозем, что родился затем, чтобы в свой срок унавозить землю. Но ведь и для нее, маленькой Сони, Господь всемогущий сотворил этот мир. И для нее, глядящей на свет из скорбной юдоли, сладка жизнь… Она умеет находить в ней красоту и отраду… даже здесь, в городе гнетущих серых стен и свинцовых набережных. Они бывают красивы, когда по ним скользит розовый луч заката… Когда в черной воде отражается небо, она кажется синей… Так прекрасны редкие солнечные дни, так беспечен и весел наутро детский смех, когда вместе с мороком ночи исчезают с улиц зловещие грузовые фургоны…
В тридцать девятом Абрама мобилизовали на финскую войну, и Соне с ребятишками стало совсем туго. Скрепя сердце, пошла она за помощью к Фриде. Холодно встретила та в своей квартире бедную родственницу, одетую в ветхое платье и залатанное пальтишко. "Выведи вшей у моих мальчиков, и я тебе чем-нибудь помогу." – сказала она Соне, – "Не хочу наголо брить им головы". У Фриды с Яшей было трое сыновей, погодки Сашка, Гришка и Йоська, мальчишки бедовые, нет сладу с ними. Несколько дней подряд Соня вычесывала свалявшиеся колтуны племянников, мыла им волосы чемеричной водой, смазывала керосином, давила ногтями прилепившиеся гниды. Все дети, что из семей победнее, что побогаче, вшивели летом… Река-то одна на всех… Племянники, даром что процедура не из приятных, ожидали Соню с нетерпением, радовались, бежали к тетке со всех ног. Любила Соня деток, легко ей было с ними разговоры разговаривать, сказки рассказывать. Сонины сказки мальчишки слушали затаив дыхание, черные маслины глаз огнем загорались. Прощаясь, совали ей в руки украдкой то пряник, то яблоко, то карамельки: "это для Илюши". Соня улыбалась в душе и брала – то ж от чистого ребячьего сердца. Фрида отдала ей за работу два кило крупы, консервы и пачку масла, а не денег в долг, как она просила. Зато без отдачи. Сонина красота таяла на глазах, и Фрида ее пожалела. Помогала Соне какой-никакой едой для ребят, нашла для нее работу по знакомым – где полы помыть, где ухаживать за лежачим больным. Соня ее благодарила со слезами, совсем бы пропала Соня без Фриды.
Вместе с блокадным городом они пережили самое страшное, черное время. Уходя на работы, Соня укладывала почти невесомых от голода детей возле печки-буржуйки и ставила каждому в ноги по нагретому чугунному утюгу. Как-то она сумела пристроить Илью в ясли – там малышей хоть немного кормили, – но с тех пор, как в здание яслей, попала бомба, Соня не выпускала детей из дома. Тогда она стояла, ни жива ни мертва, у дымящихся руин, стиснув в руке холодную ладошку Мирры, пока из под обломков выносили немногих уцелевших детей, и молилась, чтобы Господь сохранил для нее сына. Ноги ее чуть не подкосились, когда из черного провала пожарные вынесли и передали ей на руки Илью, плачущего, выпачканного с ног до головы в саже.
В феврале сорок второго Соня с детьми отправилась в эвакуацию по Ладоге, по Дороге Жизни. Навстречу колонне беженцев шли машины с грузами для осажденного города. Грузовик, ехавший следом за ними, провалился под лед. Трехлетний Илья спал, а дочка все видела, но молчала, не плакала. Потом по Северной железной дороге эшелоном долго и трудно добирались в Пермскую область. Кто послабее, не выдерживали тягот пути, умирали. Беременная Соня и дети сдюжили, добрались. В поселке, до крыш занесенном снегом, жили татары и русские. Приезжим не были рады, присматривались искоса. После тяжкого пути измученных людей ждали загодя сколоченные холодные бараки. Соне повезло – ее с детьми взяла к себе одинокая татарка, она поселила их в закопченой черной бане. Там Соня разродилась с помощью божьей, да хозяйки, которая к родам жарко затопила печь и согрела в большом баке воду. Крошечный хилый Сенечка прожил на свете ровно неделю. Чтобы похоронить младенца, нечего было и думать, сверток в штопаном одеяльце до весны положили в ледник. Едва Соня пришла в себя после родов, стала работать в швейных мастерских, а весною работниц отправили на огороды, и там она вместе со всеми ворочала мотыгой сырые тяжелые земляные комья.

Так потекла жизнь – ни шатко, ни валко, памяти зацепиться не за что. Однажды ночью Соня проснулась оттого, что тяжесть навалилась на грудь, и на лицо, нестерпимая, душная. Словно мохнатое что-то. Соня смекнула: хозяин это, что в бане живет, пожаловал, вовремя она проснулась, иначе несдобровать бы ей. Да догадалась спросить, как учили когда-то дивчата в Украйне, добра ли ей ожидать или худа. Тяжесть сползла с груди – вольно задышалось Соне, – и тут же услышала будто в тишине кто-то вздохнул над самым ухом "ох-хооо". Тут и дети в своем углу заворочались, Илья захныкал. Все думала потом, что это было: "хорошо" или "худо"? По всему выходило, что "хорошо". Ох, да что хорошо-то?
После того гадала ей подружка, тоже из эвакуированных, по-всякому – на картах, по руке и еще по какой-то книге.
–Хорошо заживешь, – сказала, – и детей у тебя много будет, пятеро.
–Да было уж пятеро, – ответила Соня – трое померли.
–Выходит, троих еще родишь – сказала подружка.
–Куда их рожать-то, нищету плодить! Да и годы мои не те…
А та все свое гнет, детьми, мол, богата станешь, умные будут да удачливые.
Медленно отступала война, двинулась маршем по чужим землям. Люди приободрились, слушая сводки. Редко, очень редко приходили треугольники писем от мужа… Соня тревожилась, с нутряным томлением ждала почтальона, и боялась, как все, его появления. К весне дождалась горького письма от Фриды. Из Ленинграда пришли плохие вести: на четвертом году войны Яша геройски погиб, освобождая Польшу. Соня все глаза выплакала, не верилось, что нет больше Яши, что остался он лежать в чужой земле, и давит она ему на грудь тяжким гнетом. И так жалко было Фриду, да и себя саму тоже было жалко – кто же свою судьбу знает, куда жизнь повернет. Наконец дождались – Победа! Люди ходили, как пьяные… А Соне новое испытание жизнь приготовила… С начала лета Соня жадно ловила любые известия и слухи, в которых упоминалась Маньчжурия. В августе Япония капитулировала, но доходили тревожные вести, что все еще идут кровопролитные бои за Дуннин. А от сониного мужа – ни слуху, ни духу.

Трамвай, скрипя и лязгая, сворачивает на Шлиссельбургский проспект. Соня тормошит детей, их остановка – следующая. Они подъезжают, и в трамвайном окне во всю ширь, заслоняя свет, вырастает черная закопченая стена. "Мама, – испуганно шепчет Мирра, – чей это дом сгорел?" "Боже ж мой, – думает Соня, – Ах, боже ж мой!"
Во дворе несколько женщин копаются в груде обгорелого хлама. Ветер доносит до Сони горький тревожный запах гари. Одна из погорелиц оторвалась от своего занятия, отвела ото лба выбившиеся серые пряди, поправила на сутулых плечах платок. Огляделась по сторонам потухшими глазами. Соня ловит ее взгляд, подходит, спрашивает, что здесь случилось.
–Третьего дня тут пожар был, шесть квартир зараз погорело. Сперва кухня во втором этаже занялась от керогаза – говорят, заместо керосина авиационный бензин заправили, вот и полыхнуло… А там пошло! – женщина безнадежно махнула рукой, – Тушить-то нынче некому.
–Фрида из девятой квартиры, не знаете где она?
–Ой, голубка… Погибла Фрида... Фрида теперь героиня, народ-то – все бабье да дети – порастерялись, а у ней организация хорошая, выводила людей из квартир, пока последнего пацаненка не вытащила, а потом – опомниться не успели, как нырнула назад… Кто ж ее поймет, вдову отчаянную. В огне сгинула.
–А дети-то, дети где? Трое мальчиков там было… – первое, что приходит оглушенной Соне на ум.
–Мальчишек забрал родственник ихний, Абрам, как раз он вернулся, слыхала? С ним они теперь, да ты сходи в контору, адрес узнай.
Соня стоит на мостовой, с узлами, детьми и деревянным чемоданом. Не знает, радоваться ей сначала или плакать? Жизнь одной рукой дает, а другой – отнимает. В глазах у Сони черным-черно, голова кружится. Со всех концов неба стремительно налетают клубами черные тучи. Соня глядит и не видит, что собралась нежданная осенняя гроза. Из темных низких туч вырываются серебристые плети дождя. Крупные тяжелые капли падают, разбиваясь о крыши и об асфальт, барабанят по стеклам, вот-вот струи ливня яростно захлещут по серым стенам домов, смывая с них следы сажи и копоти.


Январь, март 2006

© Copyright: Серафима Санкина. Дата опубликования: 12.02.2010.

Добавить комментарий