ПЬЕСА


Действующие лица:
Кадола — писатель
Павел — приятель Кадолы
Рудик (Папа) — приятель Кадолы
Матрас — владелец заведения
Хранитель — человек из таинственного племени рутов
Умирающий немощный человек








ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Помещение бара под названием «Сидалище». За столиком сидят Кадола и Рудик. За стойкой бара сидит на высоком стуле Павел. За стойкой Матрас протирает стаканы. Слышно, как за окном гремит гроза, шумит дождь.


П а в е л (чуть охмелевший). Я тебе вот что скажу, Матрас, и уж ты поверь мне… Сегодняшний день плохо закончится, потому что он с утра не сложился. Это, видишь ли, судьба… Знаешь, что такое судьба?.. У меня на утро, к примеру, было назначено свидание с одной невероятно обаятельной куколкой, однако проклятый дождь испор-тил всё дело. Жена моя — женщина приятная и душевная, но лишь когда на горизонте нет посторонних девиц… Вот ведь дёрнул меня чёрт жениться! Ты вообще-то хоть чуточку представляешь, что означает женитьба? Нет? Это полный идиотизм, дорогой мой Матрас. Мужчина обязуется класть с собой в постель предоставленную ему зако-ном жену и клянётся не вступать в сексуальную связь с другими женщинами… О чём это я, старина? Ах, вспомнил… Нагадила мне сегодня жена, испортила красивый праздник. Это голая истина, друг мой… У меня всё уже было заготовлено для приема светловолосой моей подружки, которую я ждал. У неё чудесные ноги, у неё чудесное имя… Впрочем, теперь это не имеет значения… Я выставил на стол пузырик вкусней-шего ликёра, сунул бутылочку шампанское в ведёрко со льдом, разложил ломтики са-лями и белого сыра, поставил хрустальные бокалы. И тут моя супружница вдруг яви-лась обратно! Ты представляешь? Оказывается, она не смогла поймать такси из-за до-ждя. Ты можешь в такую невезуху поверить, Матрас?.. Ну, бросается она к телефону, чтобы вызвать машину на дом, а у меня сердце начинает медленно покрываться испа-риной. Смотрю я на часы, а стрелочка всё ближе подползает к назначенному времени свидания. И тут — бац! — звонок в дверь! Появляется моя русалка. Мокрая до послед-ней клеточки своего чудесного тела. Жёлтые волосы ко лбу прилипли, а платьице, ко-ротенькое такое, облепило фигурку. Ух, Матрас, если бы ты видел, как торчали сосоч-ки на её грудках! Ясное дело, моя швабра тут же шмыгнула к девочке, мол, по какому вы делу, чего угодно? Я было попытался ввернуть, что ко мне пришли по работе, что это сослуживица… Но крыса моя ух какая злющая! Глазами по мне зырк, будто заре-зать хочет. Пальцем в журнальный столик тычет, где уже заготовлен банкетик, и виз-жит: «А штаны твоя подружка тоже для важного дела сняла?»… А девочка моя мок-ренькая, вся дрожит, и у неё на самом деле под юбочкой ничегошеньки нет! Что ты качаешь головой, Матрас? Что ты в женщинах смыслишь? Ты вон стаканы протирать не забывай, это твоя специальность, а у меня иной профиль…
М а т р а с. Уж какой профиль тебе дала природа, с таким и ходишь. А в женщи-нах мы все кое-что смыслим… Ну и чем у вас дело кончилось?
П а в е л (выпивает из стакана). Жена вклеила мне пощёчину и помчалась прочь из дома, успев прошипеть, что нам с ней больше не по пути. И это называется спутни-ца жизни!
М а т р а с. Могла бы глаза тебе выцарапать. У них, у женщин, это очень даже принято.
П а в е л. Вообще-то она у меня женщина интересная, хоть я и называю её кры-сой. Но это из любви, не по злобе… У неё очаровательные ноги, животик, грудь. Или ты думаешь, что я мог взять в жены уродину? Нет, ты плохо знаешь меня, Матрас, хоть я каждый день тут у тебя сижу… Но ревнивая она до ужаса, страшна в гневе. Тайфун! Тигр саблезубый! И почему она так относится к этому… к этому… К чему она так относится, Матрас, ты не знаешь? Я не понимаю, что именно вызывает у неё ярость? Я же не извращаюсь, с мужчинами ничего не имею, так ведь? А с женщина-ми… да какой мужчина не любит хорошеньких девиц?
М а т р а с (сочувственно). Значит, ничего у тебя не получилось.
П а в е л (с вызовом). У меня всегда получается. Не всегда, правда, удачно… Вот и тут мы позанимались кое-как нашими нежными делами, но отношение к празднику любви уже не то, сам понимаешь. А после этого я попёрся к Папе, потому что он про-сил меня приехать к нему. Он страшно боится грозы и дождя.
М а т р а с. Многие боятся.
П а в е л. Папа — не многие. Он в Бога верит, круто верит, истово. За то и про-звали его Папой Римским… Но только я спрашиваю: как можно верить в Бога и при этом бояться грозы, что тебе молния по башке шарахнет? А как же «на всё воля Бо-жья»? Нет, ты ответь мне, Матрас, почему он такой? Вот я ни во что не верю, потому мне всё понятно. А он верит и боится жизни.
М а т р а с. У Папы душа тонкая, он почти святой.
П а в е л. Какой из него святой? Он же пьёт не меньше моего. Девок не лапает, это верно, но разве это показатель святости? (Павел поворачивается к столу и зовёт Рудика) Рудик, дружище! Папа! Ну, ты оклемался маленько? (Рудик отмахивается.)
М а т р а с. А что случилось?
П а в е л. Заехал я к нему домой, как мы договаривались, повёл сюда. А дождина хлещет страсть! И вот ведь что такое невезение. Напоролись мы на дудoнов. Ну ты знаешь этих недоносков… Пятеро их было ровным счётом. Голые, как всегда, в поли-этиленовых плащиках, с капюшонами на бритых кочерыжках (показывает руками, как колпаки торчат на головах у дудонов). Стоят себе, покручивают дубинками, скоты. Никогда не любил я их, честно скажу тебе, а тут совсем уж отвратительно от них стало. И дождь этот, из-за которого ничего не разглядишь… Я было попытался им объяс-нить, что мы их не знаем и претензий к ним не имеем, что у нас своя дорога, а они ух-мыляются. Не хотели они уходить без драки, понимаешь? Ты когда-нибудь слышал, Матрас, чтобы дудоны мирно уходили?
М а т р а с. Нет.
П а в е л. Тот-то и оно… Я с ними разговариваю, а они нарочно не отвечают. Стоят под дождём, плащи их шумят под каплями. На нервы, подлецы, давят. За моей спиной Папа трясётся. Мне бы кого другого в тот момент, а не Папу, так мы бы тех дудонов за милую душу отделали бы. А из Рудика какой боец? Как из любого Папы Римского. И только я успел подумать, что дело дрянь, как они кинулись на нас. Дубин-ками крутят, того гляди по макушке мне стукнут. Тут вот я и упал, мать их так-перетак, лужи ведь кругом налиты, скользко, а у меня ещё с утра колени дрожали из-за нервного расстройства. А голышам этим только дай кого-нибудь лежачего.
М а т р а с. Крепко вам досталось?
П а в е л. Не нам, а мне. Синяк видишь под глазом? И шишка на затылке…
М а т р а с. Как же тебе удалось избавиться от них?
П а в е л (понемногу пьянеет, язык начинает заплетаться). У меня последнее время в кармане всегда револьвер лежит (похлопывает себя по заднему карману брюк). Я его хвать и пару раз лупанул наугад. От их дубинок у меня в глазах искры, не вижу ничего. Слышу только, как босые ноги зашлепали прочь… Не повезло мне сегодня… С женой поцапался, с девочкой перепихнулся кое-как, а тут ещё дудоны… И подбегает ко мне в ту минуту Папа. Он, оказывается, в подъезде спрятался, пока эти целлофано-вые презервативы меня отмолотить пытались, и взывал к Богу о защите. Это, говорит, меня Всевышний оградил от смерти. Я ему из благодарности чуть было в ухо не засве-тил. И Папа заплакал, бедолага. Он ведь на самом деле хороший, не злой…
М а т р а с. Рудик у нас человек тонкий, Павел, но слабый. Ты не злись на него.
П а в е л. Да я и не злюсь. Он при Боге, а такие всегда слабые бывают. Собствен-ных сил нет, вот и надеются на Спасителя. Ты знаешь, я потом даже поцеловал Папу, когда успокоился, ведь всё-таки он не просто трясся где-то, а к Небесам взывал. (Павел слезает со стула и направляется к столу, где сидят Кадола и Рудик-Папа.) Ты, Мат-рас, собери-ка нам подносик и приволоки минут через десять. Я пойду к своим, а то боюсь за Кадолу. Как бы Папа не извёл его библейскими сказками… Кстати, ты когда-нибудь читал его книжки?
М а т р а с. Чьи?
П а в е л. Кадолы… Я вот ничего не читал, представляешь? Лучший мой друг и, можно сказать, популярный писатель.
М а т р а с (достаёт из-за прилавка книжку, показывает её Павлу). Как раз сей-час читаю.
П а в е л (разводит руками). А я ничего Кадоловского не читал. Руки не доходят. (Удивлённо оглядывает свои руки.) Ох, короткие у меня руки.
М а т р а с. Чтобы дотянуться до девок, тебе их длины вполне хватает.
П а в е л (подсаживается за стол к приятелям). О чём ведёте речь, старики? По-зволите включиться в дивную вашу беседу?
Р у д и к. Включайся.
П а в е л. Похоже, вы грустите, ребята. (Подхватывает бутылку со стола, напол-няет стакан и залпом выпивает его.) А можно ли здесь грустить? Пусть на улице льёт проклятый дождь, пусть там мерзко и мокро. Но разве не радует вас наше уютное «Си-далище»? Меня радует. Здесь нет дудонов, нет всяких там ирокезов и крысоедов, никто не бьёт морду. А это так хорошо, когда тебе не бьют морду. Или кто-нибудь желает оспорить эту мысль? Папа, ты разве любишь, чтобы тебя колотили? Тебя вообще хоть раз в жизни стукнули? Нет? Бывают же такие счастливые люди. Кадола, обрати внима-ние на этот непобитый экземпляр гомо-сапиенс. Его никогда не били. Но он всё-таки счастлив. Давайте выпьем за счастье, за это зыбкое понятие!
К а д о л а. Что ты так орёшь? Тебе случайно не в ухо треснули? Нет? То есть ты не оглох? Тогда будь другом, не горлань. Здесь тихое место.
П а в е л. Да, тихое. Сейчас все заведения тихие стали. Культура напирает на нас ото всюду. По улицам всякие дудоны бегают с дубинами, а в любом баре тишина и по-кой. А я вот припоминаю кабаки нашего детства — толчея, склоки, проститутки в по-маде. Прелесть, а не заведеньица были. Разве сейчас отыщешь такие закуточки, где воздух насквозь пропитан вкусом подгоревших котлетами и запахом дешёвых духов? Где веселье? Где радость нашей убогой жизни, я вас спрашиваю? Где вызов смерти, чёрт возьми? Нет, не те пошли кабаки. Не то время. Мельчает народ. В тишину втяги-вается.
К а д о л а. Я впервые зашёл в кабак, когда получил мою первую зарплату. Я чув-ствовал себя взрослым и вполне созревшим для кабака. Хотелось вкусить того, что было запретно.
Р у д и к (почти испуганно). Вкусил?
К а д о л а. Я был шестнадцатилетним юнцом. И я вкусил всего сполна.
П а в е л. Проститутку подцепил?
К а д о л а. Я увидел её сразу. Она потягивала напиток какого-то угрожающе-пунцового цвета. Всё у неё было при всём: крупные губы на рельефном лице, полные волшебной влаги глаза, платье в обтяжку, пропечатавшиеся сквозь нежную ткань сос-цы… А вокруг кричали лица. Разные лица. Пьяные лица. Пьяные стекляшки глаз. Длинные спутанные волосы, похожие на жирных червяков. И между этими лицами то и дело появлялись в окрашенном дыму гладко выбритые черепа ирокезов. Тогда не было дудонов, но были ирокезы.
П а в е л. Помню, помню. Каждая эпоха приносит свою грязь. Только грязь оста-ётся грязью, от названия ничего не зависит. А почему ты вспомнил про ирокезов?
К а д о л а. Я подошёл к той женщине, заговорил с нею, пригласил на танец. Она согласилась. У меня сердце сжалось от восторга и предчувствия счастья… И тут воз-никли ирокезы. Раскрашенные морды, щёточки волос на затылке, серьги в ушах. «Ты ведь уступишь нам девочку, слюник?» — спросил их главарь. И тут же мне дали в нос. Я упал. Они плевали на меня и били ногами… Так что вкусил я сполна.
Р у д и к. Господь наставляет нас на каждом шагу.
К а д о л а. За что мальчишке такое унижение? Неужели желание окунуться в чув-ственный мир карается подобным образом?
П а в е л. Надеюсь, ты потом отловил их по одному и устроил каждому хорошую трёпку?
К а д о л а. Я никогда не умел драться.
Р у д и к. Правильно! Нужно учиться смирению.
К а д о л а. Но я в тот кабак вернулся. У меня из головы не шла эта женщина. Ка-кие синие глаза! Какое тело!
П а в е л. Браво. Ты не испугался даже ирокезов. Вот что значит настоящая страсть!
К а д о л а. Меня пугало только моё унижение. Она видела мою беспомощность, мою слабость. Стыд — тяжёлая ноша. Тяжелее, может, только совесть…Но я не мог отступить… Я нашёл её на прежнем месте, но в другом платье. Она сразу узнала ме-ня… Ещё бы!
П а в е л. Ну и как? Получилось?
К а д о л а. Она провела меня переулками, и мы вошли в неосвещённый подъезд. Комната, куда мы попали, была тёмная. Единственный лучик пробивался между задёр-нутыми тяжёлыми шторами. В полумраке я разглядел ободранные обои на стенах. Пахло пылью. Посреди комнаты виднелась кровать и мятая простыня, которая, каза-лось, устала от бесконечных соитий, и безвольно стекала на пол. Там всё и произошло.
П а в е л. Ты остался доволен?
К а д о л а. Чем? Повстречавшаяся мне в кабаке женщина исчезла, едва мы легли в постель. На превратилась совсем в другое существо. Она ушла и унесла с собой не-доступность, мечту. Я почувствовал себя обманутым. Поэтика физиологии улетучи-лась, осталась только физиология.
П а в е л (соглашаясь). Да, постель любит обманывать. Особенно по утрам. Про-снёшься иногда, а твоей барышни лицо не то что вчера, а бывает, что даже имя не дру-гое.
Р у д и к (назидательно). Это не постель обманывает, а выпивка. Пить надо меньше, Павел. Так и до белой горячке не далеко.
П а в е л. Много ты понимаешь в белой горячке.
Р у д и к. Я понимаю, что такое грех.
П а в е л. Заткнись. Мы взрослые люди. Как-нибудь сами разберёмся, сколько пить и с кем спать.
К а д о л а (погружённый в себя). Дети зачем-то спешат убежать из детства, спе-шат сбросить детские одежда и нарядиться по-взрослому. Ничего не понимая, они подражают тому, что им вовсе не нужно. Мальчики торопятся сунуть руку под юбки сверстницам, пускают слюни от волнения, ищут под этими юбками ответ на что-то очень важное. Но ответа там нет. И этот новый мир, мир взрослых, куда они жадно так мчались, сразу оказывается ненужным и скучным. В этом мире нет весёлых цветов, нет лёгкой беззаботности, нет обыкновенной радости, которую можно получить от рас-крашивания картинок. (Обращается к Павлу.) Ты помнишь, как ты раскрашивал кар-тинки в книжках? Были такие специальные книжки для раскрашивания. И бесцветные рисунки становились яркими, пёстрыми.
П а в е л. Я не раскрашивал никаких картинок. Я рисовал голых баб. Очень не-умело, но рисовал. Правда, в детстве слово «баба» означало бабушку. А бабушка пекла вкусные пирожки. И пирожки были куда важнее голых баб.
К а д о л а. Жизнь была настоящей. А потом стала насквозь лживой. Я вижу во-круг только обман, несуществующие цели, выдуманные правила морали. Какая непо-бедимая скука!
П а в е л. Эй, господин писатель! Вам не кажется, что вы ломаете нашу добрую компанию? Кончай нагонять тоску, Кадола. Давай выпьем.
К а д о л а. Выпьем. Куда же мы денемся от выпивки? Пьянство — это наш крест.
П а в е л. Пьянство — наше убежище. Мы прячемся от безысходности.
Р у д и к. Пьянство — ваша слабость.
П а в е л. А у тебя не слабость? Ты хлещешь стакан за стаканом по другой причи-не?
Р у д и к. Раньше я, как и вы, пил от слабости, а теперь пью из сострадания к нам. Всё в жизни меняется.
К а д о л а. Очень меткое замечание. Всё меняется. Сомнений нет. Но мне иногда кажется, что всё стоит на месте, что жизнь не бежит, а топчется, что она замерла или вовсе умерла. Впрочем, дела наши подтверждают обратное. Жизнь стремительно не-сётся вперёд к самой таинственной точке, вокруг которой роятся философы, учёные и поэты, разглядывая её, суют в неё назойливыми пальцами, прикладывают к ней уши и выстраивают гипотезы. Эта точка называется смертью. И когда на неё вдруг наступа-ешь башмаком, понимаешь, что жизнь-то никак не стояла на месте, как думалось в далёкие юношеские годы. И что остаётся делать?
П а в е л. Напиться и забыться.
Р у д и к. Это, увы, не выходит мой друг. От выпивки лишь голова раскалывается и каруселью бежит. А пользы — шиш с хреном!
П а в е л. А ты выход, что ли, отыскиваешь? Так ведь его нет, Папа, и быть не может. Откуда нам выход искать, коли мы не входили никуда? Нет никакого выхода, сплошная безвыходность. Я вот, к примеру, пистолет раздобыл. Собственноручно за-стрелюсь как-нибудь, потому что выхода нет. Я, правда, не ищу никакого выхода, но всё равно застрелюсь. А что остаётся делать? Жизни нет! Разве это жизнь? Моралью и нравственностью по рукам и ногам повязан…
К а д о л а. Тебя, пожалуй, повяжешь. Если бы ты родился жеребцом-производителем, тебя хоть стреножить можно было бы, а так…
П а в е л. Ох, умник отыскался. Вас бы обоих в музее восковых фигур выставить за бездушие ваше. Нет в вас настоящей страсти, только холодные рассуждения.
Р у д и к. Зато твоей страсти хватает на всех, хоть табличку вешай тебе на шею: «Аз есьм сексуальный безумец».
П а в е л. Э-эх, гнусные людишки, смейтесь, смейтесь. Да что вы понимаете в любви? Что вы понимаете в женщинах? У вас обоих просто женилки не работают, так вот вы и пытаетесь нормального человека осмеять. А у меня здоровый природный ин-терес, у меня нормальный аппетит к женскому полу. Вам-то что? Вы при богах и при музеях обитаете, а я тут, на нашей грешной земле. У меня тело просит. У меня инте-рес…
К а д о л а (хохочет). Интерес-то у тебя ого-го какой! В штаны не вмещается!
Р у д и к. Ну, вы уж договорились до такого… Зачем так грубо?
П а в е л (яростно). Да что ты понимаешь? Что ты всех осуждаешь постоянно? Ты думаешь, я сам по себе таким любвеобильным сделался? Нет, дорогой мой, меня таким Бог сотворил. И сотворил не для того, чтобы я просто облизывался на женщин, а чтобы пользовался их прелестями.
Р у д и к. Это грех.
П а в е л. Да кто дал тебе право судить меня? Ты же не Господь. Ты всего лишь повторялка чужих слов, блюститель устава — это можно, а это ни-ни!
Р у д и к. Каждому достанется по его вере.
П а в е л. Вот я хочу, чтобы мне достались женщины. Красивые, изысканные, со-блазнительные. Для того я и родился во плоти, чтобы жить плотью. Или ты, Папа, ду-маешь, что Господь, сидя на небесах, сам не знает для чего приделал нам определён-ные органы? Или ты полагаешь, что он там только о духовной музыке размышляет? Так, что ли? А не он ли наполнил нас грубыми страстями? Не по его разве воле мы в женском брюхе вынашиваемся и на свет вылезаем из того места, которое ты срамным называешь?
Р у д и к. При чём здесь это? Зачем ты так злобно? Я не о том... Ты о женщинах... Есть же любовь...
К а д о л а. Папа, забудь о любви сейчас. Мы в кабаке, а любовь — высокое сло-во. По крайней мере, должно быть высоким словом, коли не имеет сил быть высоким чувством. Увы, любовь стащили с небес и опустили чуть ниже пояса, так что забудем-ка о святых вещах. Святого вообще нет ничего. Человечество выдумало святость, со-чинило её, чтобы надеяться на что-то и верить… Любовь тоже из области таких поня-тий. Человек прикрывает свои поступки любовью, низкой или высокой, но любовью, потому что она волочит за собой целую библиотеку благодатных отзывов о себе, пе-сен, стихов, поэм… Любовь становится самой простительной слабостью. Она и окры-ляет, и очищает, и возвышает. Это ли не святость? Целая армия классиков поднялась на её защиту. А вот меня, к примеру, никто не защитит. Я пью и пропадаю. Я алкого-лик. Я не могу не пить, потому что родился в спившемся мире. Знаю, что это безобраз-но, и потому подыскиваю себе всяческие оправдания.
Р у д и к. Человечество любит оправдываться. (Трёт голову.) У меня начинает болеть голова… Люди часто судят о человечестве так, будто сами не имеют к нему никакого отношения.
П а в е л. А я и впрямь не имею отношения к человечеству. Я в человечество по-пал случайно. Нелепая ошибка. Я не должен был родиться.
Р у д и к. Природа не ошибается.
П а в е л. Значит, ошибся я, когда рождался. Я тоже пьяница, как и Кадола. Я, видно, пьян был, оттого и сунулся не туда, оттого и родился... Вообще-то я хочу спать. Сейчас утро или вечер? Я спутал время из-за этого вечного дождя. Кто разрешил пус-тить его? (Он оглядывается, встаёт и шагает к окну.) Откуда льётся так как долго вода? Мужики, я вам по секрету сообщаю: это катастрофа, это библейский потоп. (Он возвращается и сплёвывает в урну.)
Р у д и к. Не плюй.
П а в е л. Почему? Ты тоже плюёшь.
Р у д и к. Я плюю в урну.
П а в е л. Плюёшь, но не попадешь. Значит, ты тоже плюёшь на пол. Ты вот Бога любишь, а тех, кто здесь пол моет, не любишь.
К а д о л а. Не похоже, чтобы здесь сегодня пол мыли.
П а в е л. Тогда зачем Папа плюёт в урну?
Р у д и к. Ты злой. Стыдись.
П а в е л. А что мне стыдиться? Я всех презираю. И себя презираю. Ненавижу се-бя за то, что продался жизни за какую-то мимолётную надежду на счастье… Матрас, дай мне ещё вина! Красного! Со льдом! С обломком айсберга! (Матрас ставит на стол бутылку. Павел дружески хлопает его по руке.) Спасибо, Матрасик, ты настоя-щий хозяин, хотя иногда мне очень хочется хрястнуть тебя по твоей толстой морде. Ха-ха!
М а т р а с (добродушно улыбаясь). Ты уже перебрал, Паша.
П а в е л. Что ты лыбишься, Матрас?
М а т р а с. Тебе надо остановиться.
П а в е л. Вали отсюда к себе за барьер!
М а т р а с (уходит). Твоя грубость отпугивает людей. Ты умрёшь одиноким и никому ненужным.
П а в е л. Прости меня, Матрас, я люблю тебя!
Р у д и к. Бог простит.
П а в е л. О, я слышу голос Папы Римского. Дай мне облобызать тебя, Папа, не побрезгуй пьяненьким грешником, родной мой. (Что-то привлекает внимание Павла, он вытаращивает глаза, вскакивает и быстро подходит к окну.) Вот это да! Какая девушка бежит! Какая юбочка! А ноги-то, ноги! Вы видели, как она переставляет их? Как пьяная лошадка, честное слово!
К а д о л а. А тебе приходилось видеть пьяную лошадь?
П а в е л. Нет, но она обязательно бежала бы вот таким манером. Как бы, по-вашему, ещё она могла бежать? Неужели как пьяный Кадола? Или как кенгуру? Да что вы прицепились к пьяной лошади? Женщина какая убегает, сейчас скроется... Эх! Ни-когда не привыкнуть мне к тому, что целое море женской природы так завлекательно проскакивает мимо меня. Безвозвратно проходит стороной… Давайте-ка обмоем эту мысль.
К а д о л а. Осточертело мне хлестать, Павлуша.
П а в е л. Что с тобой, любезный? Ты заболел? Не отталкивай меня, я всё равно не брошу тебя. Человеку надо помогать, правда, Папа? (Павел поворачивается к Руди-ку.)
К а д о л а. Плевать я хотел на людей. Люди умеют только причинять боль. Мне тошно среди них. Трудно.
П а в е л. Хотелось бы узнать, где тебе не будет трудно? Есть ли такое место? Где такой заветный уголок?
К а д о л а (указывает себе на лоб). Тут вот такое место.
Р у д и к. Неправильно ты думаешь, не в себе надобно прятаться, а к Богу обра-титься.
К а д о л а. А что Он может, Папуля? Почему ты уверен, что Он вообще на что-то способен? Ты не перестаёшь петь Ему гимны, потчуешь Его молитвами, а в ответ что имеешь? А вот прекратишь ты вдруг кормить Его своими словами — что с Ним сдела-ется? Да твой Бог, которого ты сотворил, без тебя пропадёт!
Р у д и к (безумно таращится на Кадолу). Не говори так… От Бога нельзя отре-каться. Ты себя убиваешь, когда кощунствуешь.
К а д о л а. Да, кощунствую, но не очень, совсем чуть-чуть. Я имею странную особенность взращивать в себе всякого рода кощунство, наплевательство, издеватель-ство. Я — плантация безбожности, где выращивают дерьмовые палочки, и эти палочки я продаю тем, кто их покупает. И для себя немножко дерьма оставляю, чтобы швырять его в тех, кто надумает лезть в мой мир без разрешения. Люди хотят жрать дерьмо, так почему бы не дать им его? В избытке накормлю. Тошнить станет, а я ещё подброшу, чтобы насмерть поперхнулись. Уж чего-чего, а такого добра в моей писательской душе хватает. Цветов нет, а навоза сколько угодно.
П а в е л (совсем уже осоловело). Что-то ты сегодня зол.
К а д о л а. А нечего соваться ко мне с нравоучениями. Не по душе мне это. Не люблю чужие пальцы в моём супе. И сам не полезу руками в чужой обед. Человек пи-тается тем, что ему по вкусу, а насильственное питание бывает только в больнице.
П а в е л. Ответь мне, друг мой старинный, о чём ты пишешь книги? Ты там это самое дерьмо, что ли, выкладываешь на страницах? Ты меня, свинью, прости, что ни-когда не читал тебя, но согласись, я и без того постоянно слушаю твои пространные речи. Неужели ты, помимо разговоров, ещё что-то и на книги оставляешь? Ну, ты да-ёшь, старик. Честное слово, мне очень захотелось тебя почитать сейчас. У тебя слу-чайно с собой нет какой-нибудь твоей книжечки? Не носишь? Жаль… Когда-нибудь умные очкарики будут о тебе лекции читать, а я буду хвастать во все стороны, что за одним столом с тобой сиживал, пиво потягивал и на брудершафт мочиться ходил. Ведь ты прославишься в веках, Кадола? Тебе обязательно нужно прославиться, иначе я не смогу хвастать перед моими детьми… Расскажи мне о твоих книгах…
К а д о л а. Книги — это жалкое отражение громадного мира, о котором мало кто подозревает. Дело не в том, читают их или нет. Всё равно читатели не получают того, что я хотел им дать. Я не умею давать. Я не хочу пересказывать то, что я сам пережил, я хочу увести людей за собой открыть невидимую границу, которая отгораживает наш мир от того, где я иногда бываю. Сказать честно, я сам-то проникаю туда как-то не полностью, одними глазами, что ли… А вот телом уйти туда и остаться не получается. Как же я могу требовать чего-то от читателя, когда сам не умею? Книги всегда искус-ственны, потому что тот мир невозможно воспроизвести на бумаге. Но он есть, по-верьте, братцы. Мне бы хотелось увести вас туда. Он совсем рядом. Но даже если бы мне удалось каким-то чудом провести вас через барьер, откуда мне знать, что увиден-ное придётся вам по душе? Ведь тот мир может напугать вас. Очень даже вероятно, что большая часть людей просто спятила бы, оживи мои книги. Кто знает? У меня да-же складывается чувство, что мой мир нужен только мне одному. Возможно, есть ещё два-три чудака, которые свихнулись на одной волне со мной. Кто знает…

Рудик и Папа тупо смотрят на Кадолу.

К а д о л а. Что пялитесь? Я не голая баба.
П а в е л. Я всё понял. Я думаю, что Папа тоже понял. Мы должны идти туда. Мы готовы.
К а д о л а. Позволь спросить, к чему именно вы готовы?
П а в е л. Мы готовы шагать через твою границу. Мы вполне загрузились и мо-жем смело двигать к тебе в мир. Не оставлять же нам тебя одного. Я тебе говорил, что не привык бросать друзей в несчастье. (Павел поднимается и тут же падает на пол, не удержавшись на ногах.) Вот ведь дьявол! Матрас! Мы срочно уезжаем, прощай! Дай нам только с собой пару бутылочек пива.

Кадола начинает трястись от смеха.

П а в е л (хватая со стола очередную бутылку). Вперёд, други мои! Вперёд в Ка-доловы миры!


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Кадола, Павел, Рудик стоят в темноте. Слышно тонкое посвистываение ветра.

1

К а д о л а. Ну и темнотища! Черным-черно.
П а в е л. Это потому, что у меня в голове поселился чёрный квадрат, и он тара-щится на вас квадратными глазищами. Я, братцы, отныне вовсе вам не Паша, я отныне Каземир! Вот взгляните мне в глаза. Что вы, пьяные рожи, там видите?
Р у д и к. Ничего не видим, потому что у тебя глаза закрыты.
П а в е л. Так откройте их мне, козлы! У вас не мозги, а макароны варёные. Во-ображение равно нулю… А ещё писатели… Другу в глаза посмотреть не способны. (Павел оступается, и ноги его спутываются, как верёвки.) Сейчас вот мой чёрный квадрат стошнит на вас за это… Будете знать… (Он не договаривает и повисает на руках друзей.)
Р у д и к. — Господи, образумь его душу, — проговорил Рудик.
П а в е л (укоризненно). Папа…
Р у д и к. Бедняга.
К а д о л а. Слушай, а тебе не кажется, что дождь всё-таки идёт, но мы его не чув-ствуем?
Р у д и к (всматривается перед собой). Да, кажется, что он продолжает лить, но на самом деле его нет. Мы видим дождь, но его нет.
К а д о л а. Словно кто-то кино показывает, проекцируя не на экран, а прямо на воздух. Папа, очнись, дождя нет. Нам только мерещится вода, а на деле воздух совер-шенно чист. Или я ни фига не понимаю в дожде.
П а в е л (бормочет наставительно). Пить надо меньше.
К а д о л а. Дрыхни, алкаш, дрыхни. Но ощущение такое, что я вижу дождь.
Р у д и к. И я вижу. А это не горячка у нас? Впрочем, если белая горячка, то у Паши. Но он не видит вообще ничего, поэтому её видим за него мы. И всё-таки рань-ше дождь был наяву, потому что мы промокли насквозь.
К а д о л а. Слушай, Папа, а куда мы припёрлись? Что это за место?
Р у д и к. Боже, а куда же девался город? Куда мы забрели, что тут даже прилич-ной дороги нет?
К а д о л а. И я про то же, старик. Тут что-то происходит. И дождь этот в виде миража. Может, мы спим?
Р у д и к. Нечистая попутала… Или всё-таки белая горячка?
К а д о л а. Куда же исчез город? Папа, ведь ни домов, ни улицы, ни площади нет… Приплыли.
Р у д и к. Куда?
К а д о л а (прислушивается). Ты ничего не слышишь?
Р у д и к. Только как мои зубы стучат от страха.
К а д о л а. Песня. Неужели не слышишь?
П а в е л (делает усилие и садится). Я слышу музычку и вижу огоньки.
К а д о л а. Верно. Вон какие-то огни. Чёрт подери, да это же факелы!
Р у д и к (жалобно). Не чертыхайся, пожалуйста, а то накликаем себе на голову.
К а д о л а. Куда уж больше-то.
Р у д и к. Огоньки…
К а д о л а. Или это костры?
Р у д и к. Что? Но откуда? Силы небесные, смилуйтесь. Это что же такое проис-ходит? Это, Кадола, нам за грехи наказание послано.
К а д о л а (толкает Павла). Жеребец, вставай. Трогаем.
Р у д и к. Куда?
К а д о л а. Выбор у нас не слишком богатый. Я лично иду к тем кострам. А вы, если желаете, можете топать в другую сторону.
Р у д и к. Я с тобой.
К а д о л а. Тогда подхватывай под локоток дружка нашего и потащим его на-встречу судьбе. (Сильно толкает Павла.) Да проснись же ты!

Павел мычит в ответ. По голосу ясно, что настроение у него хорошее, жизнь кажется ему чудесной. Тогда Кадола сильно суёт локтем Павлу в живот.

П а в е л. Оп-па! (Запрокидывает голову и начинает петь.) Любимая, прошу те-бя-а-а! Ну-у стань моей-ю-ю!

Кадола и Рудик набрасываются на него вдвоём и начинают мутузить.

П а в е л. Какого рожна вы так со мной…

Совсем близко вспыхивает свет. Появляется человек с факелом в руке. У него длинные волосы, от висков тянутся туго сплетённые косы. На его поясе висит несколько ножей, какие-то мешочки, мягкая куртка перетянута кожаными ремешками и шнурками. Это Хранитель.

Х р а н и т е л ь (внимательно оглядывая незнакомцев). Чужаки.
П а в е л (икает из-под ног Кадолы). Это ещё бабушка надвое сказала.
К а д о л а. Кто вы?

Человек с факелом делает несколько уверенных шагов и останавливается перед растянувшимся на земле Павлом. Он придвигается почти вплотную к похрапывающей фигуре и долго разглядывает.

Х р а н и т е л ь (с удивлением). От вашего друга пахнет. Он пил.
Р у д и к. Должен признаться, что мы все в некотором роде пригубили винца. Но не судите строго. Мы не ради прославления греха принимаем отраву эту, а от слабости душевной…
Х р а н и т е л ь (задумчиво). Вы не парши, но вы пьёте вино. Это странно. Толь-ко парши пьют вино.

Кадола делает шаг к Хранителю.

К а д о л а (взволнованно). Вы… руты?
Х р а н и т е л ь. Да.
К а д о л а (с ошарашенным лицом поворачивается к Рудику). Это руты! Ты пред-ставляешь?!
Р у д и к (ничего не понимая). Нет.
К а д о л а. Это руты!.. Но ведь это невозможно! Или… Неужели правда?
Х р а н и т е л ь. Правда. Мы — руты.
К а д о л а. А там ваш лагерь?

Издали доносился красивая песня.

Х р а н и т е л ь. Да.
К а д о л а. Праздник?
Х р а н и т е л ь. Праздник Прощания.
К а д о л а. Праздник Прощания… Невероятно. И всё же это так. (Он протягива-ет руку Хранителю, тот пожимает руку.) Мы идём к вам в деревню. Веди нас, Хра-нитель.
Р у д и к (дёргает Кадолу за рукав). А кто такие руты? Что ты про них знаешь?
К а д о л а (с восторгом). Я знаю о них всё!
П а в е л. Слышу танцульки.

Музыка и песня становятся громче. Всё погружается в темноту.

2

Кадола, Павел, Рудик и Хранитель стоят в комнате. Интерьер избы.

П а в е л. Гуляем, мужики. Тут всё в ажуре… Музыка… А вы, сволочи, по морде меня…
Р у д и к (подбегает к окну). Что это они? Что это за маленькие человечки? Отку-да это всё взялось? Кадола, друг мой, мне ужасно не по себе. Они все там в каком-то трансе. Ты видишь?
К а д о л а (со счастливым лицом). Вижу. Это руты. Ты только вслушайся в их песню, дорогой мой Рудик.
Р у д и к. Вы так редко обращаетесь ко мне по имени, что я даже теряюсь. Я при-вык, что все называют меня Папой…
П а в е л (с трудом ворочая языком). Папой Римским… Это не просто папа ка-кой-нибудь. Каждый из нас может быть просто папой. Но самым главным Папой… Это уж хрен вам папочкин… Рудик, гордись! Ты — избранный…
Р у д и к. Заткнись…
П а в е л. Как ты пошло выражаешься… Просто фу какое-то… Папа, я тебя не уз-наю!
К а д о л а (обращается к Рудику). Ты только послушай, как они поют. Это не-подражаемо! Ты глянь в окно! Посмотри! И ты увидишь песню! Она видна в чёрном небе, Папа! Она похожа на живой рисунок.
Р у д и к (смотрит в окно). Что это? Северное сияние?
К а д о л а. Нет! Это их песня. Главная песня народа.
Р у д и к. Песня не бывает видна.
К а д о л а. А здесь бывает! Она скручивается, собирается в облако, сплетается широкими лентами голосов и рассыпается искристыми крошками. Да, Папа, здесь именно так выглядят песни.
Р у д и к. Где «здесь»?
К а д о л а. В стране рутов.

Павел опускается на пол и всхрапывает.

Р у д и к. Ты только погляди на это! Никогда не видел таких танцев. Да это и тан-цем трудно назвать. Вот они раскачиваются, кто-то крутится на месте, кто-то прито-пывает… Нет, не притопывает, просто приподнимает, а затем словно зависает в возду-хе. Что же это? Они шевелятся так, будто в них нет костей. Эти руты совсем не похожи на людей.
К а д о л а. И всё же они люди. Лучшие из людей. Враги называют их маленькими человечками, но они сильнее любого самого сильного из нас.
Р у д и к. Что с ними происходит? Они все безумные...
К а д о л а (задумчиво, проваливаясь в какие-то думы, начинает читать текст). И вот пришёл последний день жизни, когда люди собрались вместе и растаяли в пении гимнов. Жёлтые извивы огней озарили уютную долину, и мрак рассеялся над деревней. Плавно двигались тела танцующих, а об их ноги тёрлись гигантские ласковые кошки, а к ним ластились собаки. Все были радостны, ибо пришёл последний день…
Р у д и к. Что ты читаешь? Ты сочиняешь на ходу, глядя на это? (Он тычет паль-цем в окно.)
К а д о л а. Папа, дорогой мой Папа. Ничегошеньки я не сочиняю. Просто всё так и есть. Ведь ты тоже это видишь. Вон мои гигантские кошки. Вон собаки размером с телёнка. А вон ручные птицы, способные ударом крыла свалить быка…
Р у д и к (судорожно хватается за локоть Кадолы). Кадола! Что всё это значит? Почему ты говоришь, что это твои кошки?
Х р а н и т е л ь (внимательно слушает всех). Отдыхайте. (Он выходит в дверь.)
К а д о л а. Теперь можно спокойно смотреть. Можете спокойно любоваться на это чудо. Вы никогда такого не видели и не увидите снова.
П а в е л (издаёт восторженный клич). Агау-у… Хр-хр-хр (громко храпит).
Р у д и к. Слушай, Кадола… Ты только что читал какие-то строки… они очень соответствуют этому балагану…
К а д о л а. Это не балаган.
Р у д и к. Ты что-нибудь знаешь про этих людей? Кто они? Что ты цитировал?
К а д о л а. Книгу. Мою книгу.
Р у д и к. Так ты знаком с ними?
К а д о л а. Знаком…. Это Праздник Прощания… Но ты лучше послушай песню. Ты знаешь, я когда написал, что песня Праздника Прощания сказочна, я не представ-лял, что она такая. То есть я знал, какая она, но, оказывается, знал не до конца. Писа-тель никогда не знает всего до конца, какие-то тонкости остаются за полями. Что-то всегда не договаривается. Я никогда не задумывался над этим. Мне известно всё, что происходит в пределах написанного моей рукой, но ведь в действительности их жизнь никогда не ограничивается страницами моей книги. Они живут шире. Это всё равно как увидеть человека в кабаке и решить, что вся его жизнь перед тобой, пока он сидит на стуле и чешет языком у тебя на глазах. Но ведь ты уходишь, а у него продолжается своя жизнь, которую ты не видишь, даже если он тебе много рассказал о себе.
Р у д и к. Подожди. Не торопись. Я не пойму, о чём ты говоришь. При чём тут твоя книга? Кто такие руты? Когда ты написал про них книгу?
К а д о л а. Время не имеет отношения к делу, когда… И не про них я написал, мой друг. Я их написал, понимаешь, Папа?
Р у д и к . Понимаю. Белая горячка.
К а д о л а. Дурак. Вникни ты в суть, монах ордена недоверия. Это моя книга ожила!
Р у д и к. Кадола, дорогой, давай-ка лучше поспим. Мне этот сон уже сильно на-доел. Сейчас мы заснём, и сон сразу уйдёт, ладно?
К а д о л а. Папа, послушай внимательно, что я тебе скажу… Это вовсе не так просто, как ты полагаешь. Это никуда не денется, если уснуть. Попроси Бога о помо-щи. И пусть Он тебе про меня расскажет, может, тогда поверишь… Я сам не понимаю кое-чего в себе, Папа. Но это не касается того, что случилось со всеми нами… Или касается? Я никогда не рассказывал никому о моей молодости. Никто из моих нынеш-них друзей не знает, что в своё время я был наёмником, солдатом фортуны. Но те годы исчезли… Я не отрезал их, но их нет. Однако с ними связана вся моя прошлая жизнь… Дело в том, что когда мне было двадцать лет, я подписал контракт на год и стал участ-ником одной карательной экспедиции в Африке. Только не подумай, что я хочу пока-яться. Нет. Мне не стыдно ни за один день моей жизни, даже за самый грязный. Я не считаю, что чёрные дни следует выбрасывать из своей биографии. Наоборот — их сле-дует держать в себе, потому что это твоя жизнь, это ступени, по которым ты подни-мался вверх или спускался вниз. Их надо знать. Они ценны, уникальны, потому что они — твои…
Р у д и к. Я не понимаю… Ты был карателем? Ты убивал людей?
К а д о л а. Не подумай, что это лёгкие деньги. Впрочем, я не о деньгах… У меня всякое было в жизни. Поверь, я достаточно дерьма наглотался и возненавидел весь свет. Я был рад не столько заработку, сколько возможности официально выплеснуть накопившуюся во мне злость на весь мир. Главное было — стрелять, уничтожать, ви-деть кровь и чужую боль. Для меня не осталось людей, достойных любви. Всякий че-ловек сделался объектом ненависти, хотя в детстве я был другим… Когда я осознал, что малейшее движение моего пальца на спусковом крючке заставляет человеческое тело дрыгаться и лопаться, брызгая кровью, я успокоился. Было то, чего я хотел. Я ненавидел людей, я нашёл способ ублажить собственную ненависть. Мне не хотелось снимать с себя пятнистую униформу. Но уверяю тебя, что ничего из тех времён я не перенёс на бумагу. Пишу о другом. Создаю иной мир… Но однажды моя военная жизнь изменилась… Мы тогда зачищали одно ущелье. Устали за три дня, бродили го-лодные, грязные, вонючие. Сбились с пути. Партизаны здорово нас покровавили. Из пятнадцати человек нас осталось шестеро. Мы выбрались в долину и наткнулись на деревню. Деревенька так себе, запущенная, стёкла битые, стены кривые, дорога вся в ямах. Мы ввалились туда, как говорится, под барабанный бой. Лупим из всех стволов направо и налево. Стены домов (солома с глиной) в пыль разлетаются. Поросята виз-жат, женщины орут. Только мы поджигать стали, как пошёл дождь. С тех пор меня преследует дождь… Земля потекла под ногами, стоять не было сил. Вода заполнила деревню по колено. И вдруг тишина. Над головой синее небо и три облачка пасутся, как овечки. Три белых пятнышка на голубом полотне. И под ногами то же самое отра-жается. Шагнуть стало страшно. Стою и шевельнуться боюсь, кажется, что сделаю шаг и провалюсь в небо. На несколько минут совершенно растерялся. А впереди стоит дом. Не такой, как все хижины, а крепкий такой дом из кирпича. Я стою неподвижно. Во-круг гудят мухи, вода капает где-то. А я посреди мира завис, посреди воды и неба, ко-торые уже не отличались друг от друга… Смотрю вниз и вижу собственные глаза под ногами. Моё лицо на меня снизу смотрит. Или сверху вниз… И вдруг слышу, как бе-жит кто-то. Поднимаю голову и вижу парнишку в цветастой майке. Коричневые ноги и руки мелькают, несётся во всю прыть к тому кирпичному дому, а из-под ног вода хле-щет. И бежит он так, что вот-вот в облако наступит своей грязной пяткой. Я поднял автомат и полоснул, вспарывая водную гладь. Африканец упал, ноги его вскинулись и согнулись, как сломанная шоколадка. Я достал для проверки «магазин», а там один патрон остался… Вокруг висит тишина… Куда все мои подевались? То ли притаились, то ли положили их всех… В тишине слышится громкий скрип, открывается в том доме дверь, куда парнишка-негритос спешил. Появляется человек. Белый человек. В руках держит винтовку. Откуда там белый, да еще вооружённый? Я ему кричу, чтобы он бро-сил своё ружьишко, а он неторопливо поднимает и целит в меня. Я ту же вскидываю автомат и беру идиота на прицел. Успеваю разглядеть, что он в светлой одежде, пид-жачок, рубашечка, галстук. Даже лицо увидел его, хорошее лицо, аккуратное… Прямо в это лицо я пустил пулю, последнюю мою пулю.
И тут что-то произошло. Я увидел, как он дернулся, взмахнул руками, схватился за голову. И мне стало больно. Он не стрелял, я точно знаю, что он не успел выстре-лить, но мне стало больно в голове, будто моя пуля попала в меня. Может, он передал мне свои чувства? Я упал, у меня пошла кровь… И я умер… вернее, потерял созна-ние... Разумеется, мои парни подобрали меня, доволокли до нашей базы. Но в памяти моей осталось, кроме того человека, и другая фигура — моя собственная. Я видел себя со стороны глазами того, которого я убил… Я вскидываю автомат и стреляю… И уми-раю… После того случая я оставил службу… Что-то сильно изменилось во мне. В ме-ня будто кто-то память свою вживил. Нужно было девать куда-то эту память. И я начал излагать её на бумагу. Так и появился писатель по имени Кадола.
Р у д и к. Ты не сочинил это?
К а д о л а. Нет, Папа, но я сочинил всё остальное. И этот мир, где мы сейчас на-ходимся, написан мною. Я знаю о нём всё.
П а в е л (просыпаясь). Ребятушки, мне, похоже, кто-то в задницу вставил палку, и она проникла в самые мозги. Да ещё расковыряла там дырку, через которую всё утекло, и теперь я ничего не помню.
К а д о л а. То есть ты теперь не чёрный квадрат?
П а в е л. Какой квадрат? Я треугольник без углов, мужики. Голова моя преврати-лась в резиновую грушу, по которой лупят кулаками. Что у вас тут за карнавал? Ох, как голову ломит, парни… Вот бы в такой момент чудо произошло. Сошла бы с курчавого облака чудненькая стройненькая фея с оливковыми глазами, притронулась бы к моей голове волшебной палочкой и сняла бы всю боль… Парни, а что такое происходит? Концерт, что ли, какой? Танцы, факелы. Почему-то мне кажется, что я уже где-то ви-дел это вчера. Вон и голые какие-то ходят. А вот в куртках крутятся. Ой, а девицы-то какие фигуристые! Тут обязательно должна быть выпивка...
Р у д и к. Тебе и без того плохо.
П а в е л. Да, мне плохо. Только, судя по вашим лицам, дело не во мне, дело, как я понимаю, не во мне. Я ничего не совершил, стёкол не бил, драк не учинял…
К а д о л а. А губа у тебя разбита...
П а в е л. Это вы меня мутузили, мистер Шпенглер, я помню вашу рожу в тот момент. Откуда у писателей столько силы? А что вы так смотрите? Не то умных из себя строите, не то идиотов… Ой, вы посморите-ка скорее в окно! Какая женщина там стоит. А волосы! Смола, а не волосы. Мне бы сейчас бутылочку шампанского, так я подкатил бы к ней. Только мордашка у неё не весёлая. Что ж ты потупилась в смуще-нии? Так, что ли, поэты говорят?
К а д о л а. Паша, утихомирь немного свой пыл. Сейчас у тебя голова либо пере-станет болеть, либо вовсе отвалится. Послушай меня. И ты, Папа, тоже послушай… Кому-то легче, кому-то труднее, один уже трезвый, другой еще нет… Человек верит в невероятное, если он слышит о нем от кого-то, если воспринимает это в качестве не-былицы. Реальность, если она невероятна, сводит человека с ума, доказывая, что на деле он ни во что не верил. Увидеть, как на твоих глазах кто-то взлетает без всяких крыльев, можно, но это труднее, чем поверить в такое же во время сна... Мы попали в другой мир. Вы по пьяному делу согласились в него прийти, кричали, посуду били, что верите мне, и вера ваша материализовалась. Вы там, где никто не был никогда. Вы, два осла, никогда не принимали меня всерьёз. Я был вашим приятелем, но вы не думали о том, что я пишу. Для вас любое моё сочинение оставалось простым словоблудием. Те-перь же вы попались. Вы во мне. Я вас проглотил в тот самый момент, когда вы согла-сились, на долю секунды согласились… И это произошло. Так случается, когда чело-век со смехом, без всякого серьёзного намерения, заявляет, что отдаст душу дьяволу, а тот пользуется таким моментом и захватывает душу.
П а в е л. Ну-ну-у…
К а д о л а. Вы, конечно, можете не верить, как и прежде. Но теперь наплевать. Ситуация поменялась. Я могу наплевать на вас. Поступайте, как желаете. Я-то в любом случае остаюсь здесь. А вы? Вы желаете уйти, так ведь?
Р у д и к. Хоть сейчас.
К а д о л а. Так уходите! Это мой мир. Я его придумал, мне в нём жить и умирать. Ваше дело было убедиться, что всё, о чём я пишу, есть правда. Вы убедились, теперь можете уматывать. В ближайшее время, поверьте создателю, здесь будет настоящий ад. Погибнут все. Самый малый отправится на смерть, чтобы не потерять свободу, не потерять жизнь, оказаться за пределами цепей, которые несут с собой парши. Вы, ко-нечно, можете взглянуть на завтрашнюю битву, но вряд ли она вам доставит приятные минуты.
Р у д и к. Как ты можешь знать, что мы увидим? Человеку не ведомо будущее. Это знает только Господь.
К а д о л а. Так я и есть своего рода Господь в этом мире. Это моё творение. Ме-ня сотворил Бог, а я породил всех этих людей, все эти события… Рудик, милый, неу-жели ты не понимаешь этого? Я тебе говорю, что здесь будет Прощание. Руты погиб-нут. Они уйдут. Их не станет. Руты не признают смерть, потому что я так придумал. Они схватятся с паршами, но здесь даже крови не будет, когда руты станут погибать. Я придумал им не смерть, а уход. Здесь не будет смерти, и парши останутся в дураках, потому что они, как и ты, верят в смерть. Они ждут смерти. И сейчас руты поют Песнь Прощания, Песнь Истины и Добра...
Р у д и к (гневно, понемногу переходя почти на крик). Как можешь ты… как сме-ешь ты говорить о добре, когда привёл нас в кошмар? «Как можете говорить доброе, будучи злы? Ибо от избытка сердца говорят уста. Добрый человек из другого сокро-вища выносит доброе, а злой из злого выносит зло». И не смей по этой причине про-износить слова, о коих ты понятия не имеешь!
К а д о л а. Уходите, братцы! Время не ждёт. Мне надоело убеждать вас в чём-либо. Если хотите, то считайте, что вам всё снится. Вы вернётесь назад, к себе, потому что вы тут случайно оказались. Для вас это лишь сон. Он останется сном. Ступайте, выпейте за покой моей души в нашем «Сидалище».
П а в е л. Старик, ты либо спятил, либо я очень пьян и ничего не понимаю.
К а д о л а. А за окном тоже спятили? Посмотри! Они прощаются друг с другом и празднуют свой последний день… Вы лишние здесь. Уходите теперь.
Р у д и к. Но как?
К а д о л а. Я сочинил для каждого дома тайный ход. У всех должно быть право выбора. Вот дверь, куда вы должны уйти. Вы пройдёте в подвал, а дальше отыщете подземный проход. Тот коридор приведёт вас в наш, то есть ваш мир… Идите и ни о чём не жалейте. Вы увидели людей, которых нет. Можете считать себя избранными… Будьте счастливы.

Кадола распахивает замаскированную в стене дверь и вталкивает туда Рудика и Павла. Гаснет свет.


3

П а в е л (щёлкает зажигалкой). Кретин! Бумагомаратель! Трепло сочинитель-ское!
Р у д и к (испуганно). Паша, я очень прошу тебя, не шуми… Страшно до невоз-можности.
П а в е л. Ну и заткни свою невозможность в задницу, тоже мне тайный советник. Посоветовал бы, куда нам ползти… Ну, писатель, накрутил ты на наши головы… Лад-но, плевал я на этих коротышек. Коли Кадола продался им с потрохами, так махнем на него рукой. Пусть пропадает… А я ведь голову готов положить под топор, что он сре-ди них карликовую русалочку присмотрел себе. Что ты фыркаешь? Может быть, ты считаешь, что поэты из ничего черпают вдохновение? Шиш тебе с майонезом. На те же женские ноги, что и мы, пялят они глаза, туда же поцеловать бабу хотят, куда и мы, простые и бескрылые. И между прочим, ту же колбасу жрут и водку. Как пить дать, выдумал в своей книге наш Бредбери очаровательную коротышечку с неописуемыми формами и остался с ней. Писатель писателем, а пистон свой мужицкий наготове дер-жит для подруги...
Р у д и к. Зачем ты так о нём?
П а в е л. Впрочем, всё может быть и не так… Ты ведь тоже видел, как у них там песня на небе в узлы стягивается… Сколько же он сочинял всё это? Ведь он и вправду может сочинить женщину, у которой от женщины только внешнее. Ты помнишь, Па-па, как он говорил однажды, что мечтает повстречать женщину, которая лишена всего того, от чего кобели слюни пускают. Помню, он сказал, что придумал такую героиню, у которой нет ничего между ног. Представляешь себе: женщина, но не женщина! Чёрт меня дери, я только сейчас уловил это, вспомнив песню на небе.
Р у д и к. Пойдём.
П а в е л (шлёпает себя ладонью по щеке). Мошкара какая-то летает. Кусаются, черти!
Р у д и к. Не чертыхайся, пожалуйста.
П а в е л. Знать бы, какие законы Кадола сочинил для этого мира, а то ведь поку-сают эти твари, потом лечись от сифилиса и доказывай жене, что не от проститутки такой подарочек.
Р у д и к. Мне любопытно другое. Как там все эти человечки? Ведь Кадола сказал, что они сегодня умрут. Может быть, их всех уже нет?
П а в е л (многозначительно стучит себя кулаком по лбу). Думай, что ты гово-ришь, Папуля. Разве он похож на тронувшегося умом? Он просто остался со своей девочкой-недодевочкой.
Р у д и к. Но он уверял, что сегодня никого из этих рутов не останется. Всех убь-ют какие-то парши.
П а в е л. Я так понимаю, что парши — это вроде колонизаторов.
Р у д и к. Именно. И руты падут от их руки. Не останется никого из маленького народа. Для чего же ему оставаться с ними, если их не будет, если не для того, чтобы тоже погибнуть? Только вот что: они-то не умирают, говорил Кадола. Я так понимаю, что их Бог принимает.
П а в е л. Опять ты за свои штучки.
Р у д и к. Их Бог принимает. Но ведь Кадола не сочинил себя в этом мире. Полу-чается, что он просто погибнет, умрёт, как обыкновенный человек. Возьмёт в руки нож (ты же видел, сколько всяких ножей у коротышек) и пойдёт прямо на паршей. А кто знает, какие они? Может, это черти, может обезьяны или обыкновенные фашисты… Всё-таки мы с тобой свиньи порядочные, Павел. Не читали никогда Кадолу нашего. Сейчас, быть может, смогли бы что-нибудь предпринять. А так…
П а в е л. Заткнись, что ты душу травишь? В этой психованной стране все наиз-нанку. Как тут знать, что делать? (Он резко останавливается и прислушивается.) Стреляют? Или гром? Ох, чует моё сердце, Папа, что нам с тобой отстрелял яйца в ближайшее время. Давай, работай ногами… Ну и влипли мы с тобой, Папа. Уж влипли так влипли. Детская сказка, а посреди неё два взрослых дяди торчат и разводят руками. Проклятье! Эту кашу не расхлебать. Это тебе не любовный треугольник разламывать…

Издали доносится глухой рокот. Слышен топот множества ног, невнятные выкрики.

П а в е л. Приплыли. Теперь накроют нас. Табак дело. Пора завещание состав-лять.

Из темноты появляется дряхлый человек.

Ч е л о в е к. Руки мои омертвели. Сила ушла, покинув меня, оставила, сделала ненужным, лишним. Сгубила. Нынче я никто. Я стал трупом и не смог с моим народом паршей встретить. Это страшит меня. Я не умер, но стал безжизненным. Для чего столько жизни дано было мне? (Падает на колени, вскидывает руки вверх.) Прими же меня! Успокой, приласкай, от тяжести освободи!

Человек истаивает в темноте.

Р у д и к. Исчез.
П а в е л. Вот это фокус!
Р у д и к. Ушёл, в Бога ушёл.
П а в е л. Иди ты… Темень, что ли, эта — Бог? Просто не видим мы его в темно-те…
Р у д и к. А что там? Тоннель? Это не то, о чём говорил Кадола?
П а в е л. У него бы спросить.. Пошли. Рискнём. По сей момент удача была с на-ми.

Видят перед собой тяжёлую ржавую дверь.

Р у д и к. Дверь.
П а в е л (освещает дверь зажигалкой, внимательно рассматривает её). Средне-вековье какое-то.
Р у д и к. Может, войдём? Терять уж нечего.
П а в е л. Когда перед тобой поставлен вопрос — жизнь или смерть, это означает, что ты можешь потерять жизнь. Стало быть, есть что терять.
Р у д и к. Но не стоять же тут просто так (протягивает руку к двери).
П а в е л (шлёпает Рудика по руке). Для таких как ты, Папа, в музеях пишут, что-бы руками не трогали…
Р у д и к (почти с истерикой). Но не стоять же тут!
П а в е л. А дальше мне идти страшно. Понимаешь ты? Очень страшно! А вдруг она не откроется? Тогда что? Предупреждаю тебя, что если мы тут останемся, дружо-чек, то ты покинешь мир первым, потому что я тебя сожру, когда проголодаюсь.
Р у д и к (просительно). Давай попробуем… Господи, помоги нам.
П а в е л. Если она не откроется, то я вышибу её твоей дурной башкой.

Павел толкает дверь, и она легко отворяется. Они проходят в дверь. Гаснет свет.


4

Помещение бара «Сидалище». Павел и Рудик входят через какую-то боковую дверь.
За барной стойкой сидит Матрас и читает книгу.

П а в е л. Так…
Р у д и к (из-за его спины). Что там такое?
П а в е л. Готов спорить с тобой на любые деньги, Папа, что ты никогда не дога-даешься в какую дыру мы попали… Это наше «Сидалище».
Р у д и к. Что?
П а в е л. Или это тоже мир Кадолы, который он сочинил? Если «Сидалище» со всеми тутошним напитками тоже провалилось в писательское воображение, то я, ска-зать честно, не очень-то огорчусь. Мне бы сейчас выпить и забыться.

Они закрывают за собой дверь, и что-то с грохотом осыпается в тоннеле, откуда они только что вышли. Матрас поднимает голову и видит Павла с Рудиком. За окном шумит дождь.

М а т р а с (удивлённо). Вы откуда взялись?
П а в е л (дёргает дверь, она не поддаётся). Вообще-то мы оттуда.
М а т р а с. А как вы туда попали? Эта дверь никогда не открывалась. Там всегда был строительный склад. Но фирма, которая занимала соседнее помещение давно ра-зорилась.
П а в е л. Нет там никакого склада.
М а т р а с (проходит мимо Павла и дёргает дверь; она не поддаётся). Вы пытае-тесь разыграть меня?
Р у д и к. Упаси Бог. Мы и вправду оттуда.
М а т р а с (изучающе оглядывает их обоих). Странно…
П а в е л. Да выпить. Песни подпольщику стаканчик.
М а т р а с (возвращается за стойку бара). Где это вас с утра носит? Обычно вы раньше заявляетесь. И рожи у вас какие-то…
Р у д и к. Какие?
М а т р а с. Не свои… Случилось, что ль, чего?
П а в е л. Случилось… Но кривая вывела.
М а т р а с. Да что с вами, мужики? Вы словно в первый раз тут. И как это вы та-кие сухие под таким ливнем? И без зонтиков.
П а в е л. Мы же тебе сказали. Оттуда. (Указывает рукой на дверь, через которую они вошли.) А ты что, ни разу не пытался туда заглянуть?
М а т р а с. Нет. Там не моя территория.
П а в е л. А мы, понимаешь, слышали, что там с древних времён подземные ходы остались.
М а т р а с. Вы что, спятили? Какие ходы? На, Павел, хлебни. Ополосни мозги.
П а в е л (берёт стакан и садится за столик). А что ты там листаешь?
М а т р а с. Да вот Кадола дал мне новую свою книжечку. «Долина Прощания» называется.
Р у д и к. Это про рутов?
М а т р а с. Да, про них, про маленьких человечков. Вы тоже читали?
П а в е л. Ага… Внимательно читали… С глубоким погружением в материал… Только до конца не успели… Чем там всё завершилось?
М а т р а с. Погибают все руты… То есть уходят, так будет правильнее. Кто в об-лако превращается, кто в насекомых, кто в воду. Никого не осталось… Я второй раз перечитываю.
Р у д и к. Никого не осталось…
М а т р а с. А Кадола не придёт сегодня? Я поблагодарить его хотел. Не появится, что ли?
П а в е л (после долгой паузы). Нет. Теперь я уверен, что Кадола не придёт.
Р у д и к. Он ушёл.
М а т р а с. По делам ушёл?
П а в е л. Это уж как посмотреть…
Р у д и к. Он ушёл в своё счастье…
П а в е л (поднимается и подходит к окну). Дождь… Всё время льёт дождь… Кто же его придумал? Какой сочинитель сотворил всё это и зачем? Боже всемогущий, неу-жто это лишь твоё великое баловство? Вот этот уютный кабачок под названием «Сида-лище», моё беспробудное пьянство, мои бесконечные женщины, моя бесцельная жизнь — неужто всё это лишь твоё баловство? Шутка гения, перебрасывающего из руки в руки разноцветные камешки? Зачем я живу? Ужели только для того, чтобы… чтобы ничего не понимать? Чтобы задавать вопросы, но не находить никаких ответов?.. А что, если взять палку и расколотить это стекло и впустить сюда вечный дождь? Слу-чится ли потоп? Смоет ли он мою ничкёмную жизнь? Эх, хочу, чтобы вода была по-всюду! Хочу, чтобы она хлестала меня по лицу и чтобы пробудила меня от моего веч-ного сна. Кто я? Друзья, зачем я нужен? Зачем вы нужны? И нужны ли мы друг другу? Боже, помоги мне понять, что такое жизнь!

Гремит гром, шум дождя усиливается. Всё утопает во тьме.



Конец

Добавить комментарий