Рунар Шильдт
ОБВЕНЧАННАЯ С РЯБИНОЙ
Густава Линдквист была старшей дочерью Герберта Вольдемара Линдквиста, сапожника, поселившегося в деревне Рэфсбакка осенью 1848 года, когда губернатор своей роскошной печатью утвердил его прошение. Это мало о чем говорит, когда так вот рассказываешь, но на самом деле это означает, что у Густавы был хороший и счастливый дом.
Ведь если бы земное счастье можно было измерить линейкой, то мастер сапожных дел Линдквист определенно достиг одной из самых высоких мерок во всей Рэфсбакке. Но поскольку такой замер невозможно произвести, люди отметили для себя лишь то обстоятельство, что Линдквист считался одним из беднейших жителей деревни, если не считать вдов моряков, живших на Французском взгорье, как птицы небесные, - Божьей милостью и людским скаредным милосердием.
И они очень даже были правы, считая сапожника Линдквиста бедняком. Да и как им было не знать это с полной уверенностью, когда здесь всё знали друг о друге – и то, что снаружи, и даже добрую толику того, что внутри. Достаточным свидетельством тому могли служить хотя бы налоги.
Не так-то и много должен был Линдквист выплачивать в казну, но каждый год он попадал в список должников, и это было так же точно, как движение солнца или ход планет. Лишних тридцать шесть копеек серебром приходилось ему платить в казну из-за недоимок; это, конечно, его здорово огорчало, и он каждый раз принимал святое решение: на следующий год заплатить сразу же. Но когда наступал этот день и час и Линдквист опустошал свою кассу, вытряхивая из чулка серебряные монеты на складной стол в своей комнате, то оказывалось, что серебряные монеты, видно, плохо чувствовали себя в компании своих простых товарищей медного происхождения и потому не задерживались, отправляясь в новый оборот. С этим ничего нельзя было поделать. Снова в списке должников, тщетные попытки отложить требуемую сумму и очередной заем у Йофса, умного мужика, который соображал, что можно брать проценты и повыше тех, что позволяет закон по своей простоте, и потому оговаривал для себя некоторую дополнительную выгоду натурой, как например, бесплатная починка обуви и тому подобное.
Так все и шло из года в год, с той лишь единственной разницей, что в долговой расписке в один прекрасный день вместо рублей и копеек появились марки и пенни. Ибо действительное начало этой истории приходится на первый из 1870-х годов, когда сапожник Линдквист стал уже человеком среднего возраста и мог иметь выслугу почти в двадцать лет, если бы его профессия была таковой, что оставляла бы на его пальцах чернильные пятна, а не пятна от вара.
Его бедность происходила не от лени, неуменья или пьянства. Она была лишь от того, что он недостаточно заботился о себе, не мог ни заставить себя брать наивысшую плату за свою работу, ни ограничивать себя лишь самым необходимым, что могли дать ему заработанные им гроши. Такова уж была его натура.
Но если его натура и была в какой-то мере причиной его бедности, она с лихвой возмещала ему убытки другим образом. Она дала ему хороший, ровный характер и большую охоту до всякого рода шуток и мирного веселья. Она также рано открыла ему глаза и уши на все красивое в нашем мире вообще и в его собственном мире в частности. А от недостатка красоты ему никогда не приходилось страдать, что и будет сейчас без промедленья доказано.
Прежде всего, это его имя. Он был назван Гербертом Вольдемаром в честь баронов из Шээ; во всей округе не было никого, помимо его и баронов, кто бы носил эти роскошные имена.
Потом, это его жена Мария из почтенного Бергхемского рода из соседней волости. Она была красива и добра, весела по характеру и усердна в работе. Меж ними никогда не возникало никаких раздоров, если не считать дружеских перебранок об именах детей, когда очередной малыш оглашал свой приход в их комнате с низким потолком. Жена хотела, чтобы они носили имена, наиболее распространенные в этом уголке страны; у мужа же были более блестящие предложения. Как бы то ни было, девочки совершенно спокойно были окрещены Густавой и Энглой Марией; что же касается мальчика, то здесь частично победил мастер Линдквист. «Отто Хасдрубал», - слетело с мясистых губ пробста после того, как был изгнан нечистый дух. Это имя, Хасдрубал, Линдквист даже не сам придумал, его предложил магистр Карстениус во время большой охоты на волков зимой 1852 года, вскоре после рождения мальчика.
Дети подрастали, были здоровыми и хорошо развивались, так что стали истинным украшением и радостью в жизни. Они были ладно, гораздо лучше среднего сложены, кроме того были послушны и кротки и даже в свои младенческие годы выказывали меньшую, чем это обычно бывает, склонность к дурным привычкам и баловству. Линдквисту в основном доставляло лишь радость видеть их подле себя.
Вообще-то это можно было сказать почти что обо всем, что он мог назвать своим. Дом в хорошем состоянии, не пропускал ни дождь, ни ветер, ни холод, изба просторная и аккуратная, горенка нарядно оклеена по стенам коричневыми обоями и наполнена всяческой мебелью, которая постоянно выглядела новой, потому что ею почти никогда не пользовались. В доме также было несколько изящных вещиц – латунное зеркало и трубочная полка из красного дерева, с которой вяло свисали три серые, как дохлые ужи, неимоверно длинные прокуренные трубки.
Линдквист не смог себе отказать и выиграл эту полку на аукционе, устроенном после смерти полковника и рыцаря Толла, странного старикашки, который в конце 1840-х годов закончил свою пеструю жизнь в своем имении Эвре Гриндас на южной окраине Рэфсбакки.
Если вы спросите, что же еще могло радовать глаз мастера Линдквиста, то надо сказать, что под окном горенки он посадил вьюнок, который карабкался по натянутым нитям; в середине лета или позже – в зависимости от щедрости солнца – там расцветали белые цветы, такие нежные и яркие, точно лучшие звезды на небе. Рядом с домом теснился куст сирени; белые и лиловые цветы ее покоились на одном братском ложе, и каждый раз, когда Линдквист смотрел на них в короткую прекрасную пору их цветения, он обязательно должен был сказать себе, жене и детям, что во всей деревне Рэфсбакке нигде больше нет такой белой и такой лиловой сирени.
Но самым прекрасным из всего, что росло во дворе сапожника, было, конечно, дерево рябины, стоявшее у дальней изгороди, где дорога разветвлялась и одна ее ветвь шла к Криссибаккену, а другая – к хутору Ниссас. Конечно, это старое дерево тысячью своих голодных и жаждущих корней высасывало все силы из земли на расстоянии, почти равном ширине тени от его ветвей, и, конечно, картофель на этом конце участка был, как правило, не больше сливы. Куггас или Йофс, несомненно, давно бы срубили такого врага, но Линдквист не мог этого сделать, несмотря на многочисленные советы и напоминания. Потому что когда приходила пора цветения, рябина возвышалась над землей, как бело-зеленый айсберг или как огромная пенистая, пенящаяся волна в мировом океане. А еще красивее она была, когда стояла красная от крови умирающей осени, приманивая к себе пичуг со всей округи.
Перевел с шведского Е. Шараевский
/продолжение следует/
© Copyright: Евгений Шараевский. Дата опубликования: 07.08.2009.